©"Заметки по еврейской истории"
  апрель 2017 года

Тувиа Тененбом: Поймай еврея. Главы из книги. Перевод Марка Эппеля

Я брожу по Иерусалиму в поисках ученого мужа, который бы обсудил со мной такие возвышенные вопросы как рабби-мужчины и женские менструации, и я заглядываю в местный книжный магазин, где, предположительно, такие ученые люди найдутся.

Тувиа Тененбом

Поймай еврея
Главы из книги

Перевод Марка Эппеля

(продолжение. Начало в №2-3/2017)

Выход Второй

Вы когда-нибудь пробовали исламское пиво? Вы хотите быть благословлены рабби Освенцима? Хотели бы вы пойти на свидание с женщиной из секты еврейских талибанов? Откуда рабби знает, что у его жены менструация?

Во дворе моего дома, настоящем красивом дворике со множеством разноцветных деревьев, я замечаю бродячих кошек, наблюдающих за мной из-за стволов. Думаю, они меня боятся. Они чуют каким-то образом, что я не местный. Подозреваю, что на Святой Земле бродячие кошки не любят европейцев и американцев. Но мне больно смотреть на них: похоже, они голодают. Что бы им дать? У меня нет чего-нибудь вроде косточек; только сыр и молоко. Кошерное козье молоко. Как думаете, они согласятся на это? Видите, как я провожу время в Святой Земле: могилы и кошки. Но, позвольте мне вам сказать, сыр и молоко уже стоит поездки!

***

Вечер открытия Иерусалимского кинофестиваля влечет за собой длинные речи перед показом любого фильма.

Я сижу в кресле и стараюсь слушать.

Ну, что сказать? Если это показательно, то светские люди весьма глупы…

Свет, наконец, гаснет, и начинается фильм. Он о группе стариков, планирующих ограбить банк. Концепция интересная, но по мере развития сюжета могу лишь сообщить, что реальными грабителями являются создатели фильма: они крадут моё время. Неужели таков уровень воображения светских? Фестиваль проходит в Синематеке Иерусалима, расположенной над долиной Гай бен Ином, где в старину люди приносили в жертву детей своим богам; к тому же это недалеко от холма, где в доме первосвященникa было принято решение об аресте Иисуса Христа. Через узкую долину — Гора Сион, где находится могила царя Давида, а также церковь Успения Пресвятой Богородицы, из которой Матерь Божья  вознеслась на небо.

Полагаю, фестиваль мог бы предложить пару фильмов, хотя бы вполовину столь увлекательных, как пейзаж этого города.

Я иду смотреть другую картину:  «10% — Что делает героя» — документальный фильм Йоава Шамира. Свет гаснет еще раз, и на экране в темном зале появляется изображение; я вижу Гамбург. Нет, не Гамбург, который я оставил несколько дней назад при помощи красивенькой девушки из Turkish Airlines. Нет. Иной Гамбург — Гамбург 1936. Вместо улыбки поклонницы турецкого актера Мехмета я вижу толпы немцев, салютующих Гитлеру. Когда камера фокусируется на салютующих, мы видим в середине толпы одного несалютующего. Образ этого единственного, говорит нам закадровый голос, заставил режиссера фильма, он же — главный персонаж, задаться вопросом, что движет человеком в огромной толпе, что заставляет его идти на риск, не следуя за толпой. Короче говоря: Что делает человека героем? Фильм продолжается и, как вы могли догадаться, немцы появляются в нем снова и снова. Например, мы видим дочерей Георга Александра Хансена, убитого нацистами за участие в покушении на Адольфа Гитлера. Одна блондинка, другая нет, они пробуют говорить на английском языке, довольно ломанном; но история, рассказываемая с экрана, со слезами, катящимися по их щекам, не нуждается в словах. Фильм затягивается, но в конце нам сформулируют вывод: кто же героический антигитлеровец наших дней, а кто сегодня эквивалентен нацистам.

Герой — Джонатан Шапира, о котором я не имеют никакого понятия, но фильм нам расскажет. Джонатан происходит из известной израильской семьи, он был пилотом израильских ВВС, всеми любимы м, но в какой-то момент своей успешной жизни он решает оставить все это. В эти дни он думает об Израиле всё самое худшее и заявляет, что Израиль совершает преступления против человечества. И поскольку это кино, слов больше не расточают, а показывают нам израильских солдат, стреляющих слезоточивыми гранатами по кажущимся мирными демонстрантам из городка Билин на Западном берегу. Газ, даже крупным планом, не шибко эффектен. Но у Джонатана этот слезоточивый газ выдавливает «последние капли сионизма», что ещё оставались в его сердце.

Итак, угадайте, кто сегодня Гитлер? Совершенно очевидно, что главный нацист нашего поколении — никто иной, как Армия Обороны Израиля. Если бы этот фильм был снят за пределами Израиля, многие назвали бы режиссёра антисемитом, но этот фильм является детищем израильтянина, еврея.

Когда на экране пошли титры, я обратил внимание, что этот фильм получил финансирование из таких стран, как Германия и Швейцария. Еврейское лицо, немецкий карман: кто создатель, кто создание?

Чтобы получить лучшее представление о фильме и людях, его создавших, я иду встретиться с Йоавом.

— Почему немцы и швейцарцы субсидировали этот фильм?

— Мы живем в глобальном мире и сотрудничаем с международными организациями. Вы задумываете фильм здесь [в Израиле], и пытаетесь найти партнеров. Иногда партнером бывает HBO». (HBO — американская компания, и Йоав, очевидно, пытается дать мне понять, что не только немцы занимаются такими вещами: американцы — тоже. А ведь, как мы все знаем, американцы любят евреев).

— Вы получали финансирование от HBO в вашей карьере?

— Я нет, другие да. Но в других фильмах, которые я сделал, мы сотрудничали с такими международными компаниями, как ZDF. (ZDF тоже немецкая. Этот человек, немцы и швейцарцы составляют вместе хороший тандем, думаю я).

— Ваш фильм начинается нацистами и заканчивается Армией обороны Израиля.

— Там солдаты, и здесь солдаты. Те повиновались, и эти подчиняются.

— Картина, которую вы сделали об Израиле заставляет меня подумать, что эта страна на самом дне. Это верно?

— Ниже дна.

Я говорю Йоаву, что хотел бы взять интервью у Джонатана, а также поехать в Билин. Мог ли бы он мне в этом помочь? Йоав отвечает, что он будет рад помочь.

Отлично.

Интервью закончено, и я снова иду в Синематеку.

Как обычно на фестивалях артисты приезжают познакомиться с другими людьми искусства и потусоваться. Рядом со мной стоит продюсер, пытающийся получить финансирование для своего следующего фильма. Я спрашиваю его, почему он не подходит к немецким и швейцарским спонсорам. «Ну, — говорит он, — это не так просто. Если вы хотите немецкое или швейцарское финансирование для фильма, вы должны критиковать Израиль; тогда они вас спонсируют».

Ах, вот в чём дело, цель этого фестиваля — критика политики Израиля? Если так, я лучше потрачу время, отведённое мной на посещение фестиваля, иным образом: пойду на встречу с реальными антисионистами, желательно даже не светскими… Самые известные живут недалеко отсюда, в ультраортодоксальном районе Меа Шеарим, прямо рядом с древним Старым Городом.

***

Гуляя в этом ортодоксальном районе я замечаю вывеску:

«Ешива рабби из Освенцима.

Раввинская семинария рабби Освенцима».

— Освенцим? — спрашиваю я хасидов, стоящих у входа в семинарию.

— Да,- говорят они,- почему бы и нет? Освенцим был обыкновенным еврейским городом. Вы можете войти внутрь,- предлагают они, и рабби Освенцима, находящийся теперь на небесах вместе с царем Давидом, пошлет благословение в ваших делах.»

Я расхохотался, почему-то полагая, что это самая крутая шутка, которую я когда-либо слышал, и они тут же присоединяются ко моему смеху.

Мы фотографируемся вместе, просто так — для удовольствия, и планируем, как бы отправить эти фотографии Адольфу Гитлеру в ад. Тому тоже стоит посмеяться.

Я продолжаю ходить по улицам Меа Шеарим, и мой мозг грызёт мысль: Почему эти люди столь забавны, а светские кинематографисты так скучны?

Какой бы ни была причина этого незначительного различия, в данный момент у меня есть более горящая нужда — в диетической кока-коле со льдом. Есть жизнь и после печей Освенцима, а я хочу жить. Проблема в том, что я не знаю, где здесь найти колу, в районе с большим количеством религиозных учреждений, но без единого киоска, продающего колу.  Я вижу двух рабочих, явно неместных, и заговариваю с ними.

— Как вас зовут?

— Ехезкиель, говорит один.

— А ты? — спрашиваю я другого.

— Израиль.

Они не одурачат меня, ибо Ехезкиель и Израиль — два очень еврейских имени.

— Не играйте со мной в эти игры. Как вас зовут по-настоящему?

— Мухаммед.

— А ты?

-Тоже Мухаммед.

—  Приятно познакомиться. Меня зовут Тоби, и я немец. Вам стоило бы увидеть, как просияли глаза Ехезкиеля и Израиля! Им нравится этот немец; и они с радостью указывают ему магазин, продающий черную ледяную магию, известную как кока-кола.

Жажда моя гаснет, и я направляюсь на встречу с двумя известнейшими рабби этого района. Непростая задача, позвольте вам сообщить.

Первого рабби, которого я хочу увидеть здесь нет. Где он? — В Америке, в отеле,- говорят мне его приверженцы. Второго рабби, какой сюрприз, тоже нет. А он где? -В отеле в Австрии.

Святые люди отдыхают. Они не снимают фильмы; сама их жизнь кино: великолепные пейзажи и вкусные блюда.

Жителям этого района запрещено изучать что-либо, кроме священных книг, у них нет профессий и большинство очень бедны. Как получилось, что рабби может позволить себе дорогие отели заграницей? —  спрашиваю я одного из последователей рабби, и тот, указывая на небо, отвечает: «Сотворивший небо и землю знает и как добыть отель для праведника!»

Если бы Йоав имел хоть какое-то чувства юмора, он бы сделал фильм об этих людях.

Пока святые люди отдыхают в местах типа тирольского Interalpen, юные дети из их общины остаются в Меа Шеарим. Они учат алфавит, и я иду присоединиться к ним. В их глазах, насколько я помню из мира моего ортодоксального детства, человек, одетый, как я сейчас, должно быть, является существом из местного зоопарка или мерзким сионистом, проклятым гоем, на худой конец, беглецом из психиатрической больницы. Куча детей в количестве от двадцати до тридцати моментально собирается вокруг этого незнакомца, когда он заходит в комнату, изливая на него свою любовь. Видимо они сошлись на опции зоопарка и полагают, что я добрый медведь.

— Кто ты? -спрашивают они.

Я отвечаю на идиш, языке, который, они никогда б не подумали, что существо, подобное мне, знает: “А вы кто?”  Ой, им нравится этот мишка. Должно быть он явился из кошерного зоопарка.

Их учитель болтает со мной, сообщая, что он антисионист, “как и вы”.

— Как вы меня так быстро раскусили?

— Вы бы не пришли к нам в гости, если бы были сионистом!

Мы смеемся. И дети тоже смеются. Они все пытаются меня потрогать — замечательного двуногого медведя и вопят от удовольствия. Учитель и дети разговаривают друг с другом на идиш, языкe, состоящем на 80 процентов из немецкого, и он учит их святому языку — ивриту.

Я сижу с ними и наблюдаю, как они учатся распознавать буквы. Это переносит меня на много лет назад, к началам моих познаний, и я закрываю глаза.

Алеф. Бет. Гимел.

Буквы — это образы; Алеф выглядит так, Бет — вот так. Буквы — существа странные, им не хватает эстетики. Почему буквы не могли быть живописнее? Они — такие холодные, грубые, старомодные, — существа, пережившие каким-то образом концентрационные лагеря. Буквы — могущественны, жестоки, манипуляторны и очень умны. Я хочу, чтобы я управлял ими, а не они контролировали меня.

Алеф! Бет! Гимел!

Учитель пробуждает меня от грез. Не хотел ли бы я посмотреть, как эти его ангелы играют? -спрашивает он.

О, это наслаждение для глаз и ушей. И во время игры, я прошу их спеть. Не знаю, как они отреагируют на мою просьбу, но дети и учитель находят эту идею занятной, и тут же начинают петь. Они и выглядят и поют, как ангелы. Это так воодушевляет!

Что станет из этих сладких существ, когда они вырастут? — спрашиваю я себя. Ответ можно увидеть снаружи на улице.

«Женщины, появляющиеся в нашем районе,» — говорит большой плакат снаружи,- пожалуйста, не приходите в наш район в нескромной одежде.» Части женского тела, которые могу быть непокрыты, это лицо и пальцы. Некоторые женщины, как я вижу, не веря своим глазам, продвигают «скромность» на шаг дальше: они не показывают ни йоты плоти, даже глаза, и когда они идут по улице, то выглядят как огромные черные движущиеся мешки для мусора. Что это — еврейские талибы?

В моё время таких женщин не было. Иерусалим стал святее, думаю я.

Не вернуться ли я снова на фестиваль, на всякий случай? Может, позже. Сейчас я нуждаюсь в пиве. Я выхожу из Меа Шеарим и иду приземлиться в Уганду.

***

Уганда-Бар.

Мне рассказывали об этой Уганде раньше, и даже больше, чем я в действительности интересовался, но сегодня это будет моим убежищем от ходячих мешков для мусора, еврейских нацистов, и стариков, грабящих банки. Именно в этой Уганде, говорят знающие люди, вы можете попробовать палестинское пиво и лучший хумус. Я хочу и то, и другое. Первое, что я обозреваю, когда вхожу в Уганду, это  не бутылка пива с логотипом «Аллах», на что я надеялся, а немецкий безалкогольный напиток Бионад. Я спрашиваю Юлию, барменшу, почему они импортировали этот конкретный бренд.

Люди вокруг меня сразу понимают, что я здесь впервые, и поэтому спешат объяснить мне основы: большинство иностранцев, часто посещающих это место, названное в честь согласия Теодора Герцeля на британское предложение устроить европейских евреев в Африке, приезжают из Германии, в первую очередь из Берлина.

Помимо Бионада, ещё две вещи, бросившиеся мне в глаза, это портрет Теодора Герцeля слева и фотография фонтана Тайбе справа.

— Вы должны попробовать Тайбе,- советует мне старик, -это палестинское пиво!

— Что значит палестинское — сделано палестинцем или продаётся палестинцем?

— Сделано. Сделано.

Каким палестинцем — мусульманином?

— Да! А что же еще?

— Уверены?

— На сто процентов!

— Но мусульманам запрещено пить алкоголь?

— Ах. Может быть, он христианин.

Я сажусь, чтобы попробовать Тайбе, и Алон, друг владельца бара и частый здесь завсегдатай, начинает разговор со мной. «Я не еврей, я иудей»,- успевает он сообщить мне, пока трезв.

Он также «…музыкант, и у меня есть группа под названием «моджахеды», что подразумевает людей, начавших Джихад. «Я пост-сионист. Нет, не так. Я пост-пост-сионист. Я считаю себя иудеем, я люблю Библию. Иудейскую, а не еврейскую. Вы должны понять: иудаизм, как мы знаем его теперь, развился только около четырехсот лет назад, и я против. Есть, может быть, десять человек на земле, которые думают также, как я, но это не имеет значения. На мой взгляд, сегодняшний иудаизм такой же, как ислам и христианство, ни об одном из них я не забочусь.”

Есть народ, который Алон любит особенно, сообщает он. Кого? Немцев. Почему? «Немцы самый замечательный народ Европы.» Я говорю ему, что я немец из Берлина, и он влюбляется в меня тут же на месте.

Как легко делать людей счастливыми.

Я пью ещё пива. В конце концов, я немец и должен наслаждаться любой ерундой, обнаруженной в этой стране. С ртом и животом, налитым пивом, я смотрю на них всех с некоторой отстранённостью: они евреи, а я немец, и, простите за слово, но я лучший из этих двух.

Я встаю, и немец внутри меня с истинно немецкой гордостью решает покорить эту землю. Нет, я не прежний германец, из тех, что завоевывали земли других народов танками; я новый немец, хороший немец, современный немец, который вершит добро. Я завоюю эту землю, наставляя ее обитателей на лучший путь.

Кто знает, может быть, я даже смогу возродить проект Уганды и освободить палестинцев от вечных страданий, объяснив евреям, что в Уганде им будет лучше. Я многому научился из истории, своей собственной истории, и чувство морали, мной приобретённое, введёт новый порядок и в этой части мира. Я буду вестником мира и перемен, мира и любви.

Лишь только я выхожу из Уганды на завоевание, как получаю сообщение из Синематеки: “Не хотели бы Вы посетить Яд ва-Шем завтра?” Это приглашение, посланное и другим гостям фестиваля, поражает мою недавно обретенную немецкую душу глубоко и лично. Яд ва-Шем — Музей Холокоста в Израиле, и не нужно быть гением, чтобы понять, кого я могу там найти: моих бабушек и дедушек. «Старая Германия» — это туманно далеко; бабушка и дедушка — вопрос персональный.

Одно маленькое сообщение из Синематеки рушит моё моральное превосходство, опуская его до самого дна моего существа. Быть немцем совсем не весело, а весьма грустно.

Я отвечаю, что пойду. Мое завоевание земли закончилось.

Вернувшись домой, я обнаруживаю бродячих кошек на заднем дворе, следящих за мной злыми глазами. Они меня не любят. Я не знаю, считают ли они меня немцем, арабом, евреем или кем-то другим. Но в итоге, они меня ненавидят. Я решаю не допустить, чтобы бестолковщина сегодняшнего дня на меня влияла, и я иду покупать сладости. В Израиле у них есть рогалики, и я покупаю четыре штуки. Рогалики- это маленькие пирожные, и, когда я их ем, я чувствую, что становлюсь религиозным: приверженцем Рогаликов. Я верю в Рогалики и убью любого, кто не дает мне им поклоняться.

* * *

Яд ва-Шем.

Представитель музея встречает участников фестиваля и представляет нам ряд статистических данных. До Второй мировой войны в мире было 18 миллионов евреев, в настоящее время — 13,5 млн.

Яд ва-Шем построен в форме треугольника, представляющего как бы половину Звезды Давида. Другая, недостающая половина, означает убитых евреев. Их больше нет, нет второго треугольника.

Мы движемся мимо ужасных фотографий мертвых евреев, и все, что я могу подумать, заключено в этом: некоторые из людей здесь были моими родственниками, и вот так они закончили свою жизнь.

Я не хочу это больше видеть. Лучше уж фильмы в Синематеке.

* * *

Через несколько минут я на фестивале в Синематеке. Фильмы, предлагаемые сегодня:

«Безумец Гитлера”, ”Самое длинное путешествие: последние дни евреев Родоса. Бюро 06” (бюро, собиравшее документы по делу Адольфа Эйхманa).

Проклятие, у них нет чего-нибудь другого? Эй, вы там! Война закончилась! Ага, вот один фильм не о Холокосте: «Садовник», действие фильма происходит в Бахайских садах в Хайфе. Я иду его смотреть.

Фильм начинается с того, что молодая, белокожая, красивая женщина исполняет какие-то ритуалы. Она идёт, двигаясь между зелеными деревьями, красными и желтыми цветами по свеж ей травe, по белым камням и бормочет молитвы любви и мира. Затем, после белой женщины наступает черед черного мужчины, негра-садовника. Он одет не в мягкие, текущие одежды, как белая дама, а в рабочую робу. Он грубоват и грязен, но слова его полны мира, и руки любовно ласкают цветы.

Фильм очень скучный, вообще без всякого сюжета. Но светские люди вокруг меня тают от удовольствия. Если этот фильм демонстрирует светскую сущность, тихо говорю я себе, то хорошо, что я фанатик Рогаликов.

В соседней комнате Синематеки проходит пресс-конференция с режиссером фильма, Мохсеном Махмальбафом, пытающимся привить в сердцах евреев любовь к Ирану. «Иранский народ любит израильтян», — сообщает он в числе прочих жемчужин ораторского искусства. Интересно, его страна по данным, по крайней мере, западных разведок, в скором времени сможет производить атомные бомбы, а люди здесь, многие из которых немецкие журналисты, с энтузиазмом этому режиссеру аплодируют. Бог знает, отчего они это делают.

Когда пресс-конференция заканчивается, я встречаюсь с Алисией Уэстон, исполнительным директором этого фестиваля. Для меня это хорошая возможность разрешить головоломку, которую я не понимаю, как расшифровать самостоятельно.

— Скажите, Алисия, сколько фильмов на фестивале произведены с немецкой помощью?

Она задумывается и, наконец, говорит: «Это интересный вопрос. Обещаю вернуться к вам с ответом позже».

— Какой фильм этого фестиваля вам больше всего понравился?

— Садовник.

Что вам в нём понравилось?

— Тот шутливо-лёгкий подход к наиболее серьезным стоящим перед нами вопросам. Я никогда не задумывалась о связи между природой, людьми и религией через призму столь нежную и вместе с тем сильную, и об их влиянии друг на друга.

— Укажите момент фильма, где лучше всего описано то, о чём вы говорите.

— Одна строчка.

— Дайте строчку!

— Я перефразирую, если вы не против.

— Вперед.

— Цветок в состоянии оценить характер человека и отреагировать на него.

— Ого.

Я вновь нуждаюсь в религиозных людях, чтобы отдохнуть от бурного чувства юмора, которым обладает светская элита. Я слышал, что сегодня где-то в городе проходят выпускные экзамены на звание рабби. Может быть, встретиться с парочкой будущих рабби? Было бы неплохо.

Я выхожу и останавливаю такси.

* * *

Махмуд, водитель, просит меня пристегнуть ремень. Но я отвечаю, что пояс — против правил моей религии. Он сдается, и мы толкуем о религии, о том, о сём и, наконец, я говорю, что я хотел бы узнать всё, что известно о Небесном коне Пророка, аль-Бураке.

Махмуд: «Нет, нет. Аль-Бурак не конь».

— Не конь?

— Нет. Не конь.

— А что?

— Верблюд.

— Обычный верблюд?

— Небесный верблюд.

— Хорошо. Допустим. Так, Пророк прибыл сюда, в Аль-Кудс, на верблюде, а затем прежде чем он взлетел…

— С ангелом Джибрилем!

— Ну да, конечно. Я хочу узнать о верблюде. Насколько я помню, Пророк привязал верблюда к этой стене, Стене аль-Бурак, той самой стене, про которую евреи говорят, что она является частью их святого…

— Евреи делали раскопки в земле, всё глубже и глубже в течение многих лет, долгих лет, чтобы доказать, что они были здесь раньше, но они ничего не нашли!

— Евреев здесь никогда не было, а верблюд был?

— Да.

— Кроме этого, все в порядке?

— Где?

— В Иерусалиме. Как вы, арабы и евреи, ладите друг с другом?

— Только что сегодня, как раз перед этим, двести поселенцев ворвались в аль-Акса и осквернили святую мечеть!

— О чем ты говоришь?

— Это во всех новостях. На радио.

— Cегодня? Сейчас?

— Да, да! Их послало израильское правительство!

Я проверяю новости на моем IPad: американские, израильские и европейские сайты — но не нахожу ничего об Аль-Акса. Он должно быть галлюцинирует. Не надо никакого алкоголя, чтoбы заставить человека галлюцинировать.

Я выхожу из его такси, размышляя об истории с верблюдом. Правда заключается в том, что согласно официальному хадису Сахих аль-Бухари, аль-Бурак не лошадь и не верблюд. Когда Пророк Мухаммeд возлежал в один из дней, согласно хадису, «вдруг» кто-то явился к нему, разрезал его тело от горла до пениса, вынул сердце и, промыв его, положил обратно в тело; и «белое животное, меньше мула, но больше осла доставило его ко мне».

Бинго.

В исламском изобразительном искусстве, несмотря на это, как отмечает Тhimoty Insoll в «Археологии ислама»: «Принятый образ Аль-Бурака состоит из головы, чаще всего, молодой женщины, увенчанной короной и пристыкованной к крылатому коню».

***

Передо мной прямо у входной двери в огромный зал стопки лежащих на столах еврейских священных книг. Книги посвящены женской менструации. Я читаю: «По традиция Дочери Израиля проверяют своё влагалище с помощью двух свидетельниц, одна — его, другая — ее. Скромные еврейские женщины приглашают третью свидетельницу. Может ли женщина попросить мужа проверить, есть у нее менструация? — Нет, такая игривость может его испугаться, и потом он не будет с ней спать».

Честно говоря, этот материал чересчур глубок для такого выздоравливающего интеллектуала, как я, особенно после истории с верблюдом и пенисом.

Я спрашиваю человека, который, видно, здесь заведует: “Не ожидаем ли мы вскоре прихода голых женщин, чтобы проиллюстрировать проблему получше?”

— Откуда вы?

— США, Германия и Саудовская Аравия.

Я, действительно, не понимаю, как случилось, что мои губы произнесли эти слова, но этому парню по какой-то причине понравилось услышанное, и он наставляет меня по поводу женщин, менструации, крови, секса и вагины. Не совсем в таком порядке, но почти так. Женщинам запрещено иметь сексуальные отношения со своими супругами во время менструации, и эти книги обсуждают важный вопрос: Что такое менструация? Как

Вы можете это проверить? Откуда вы это знаете?

Я начинаю путаться. Эти специфичные религиозные евреи напоминают мне ярко мыслящих светских, и достаточно быстро образы и опыт, что я имел на этой земле до сих пор, смешиваются в моей голове, и я спрашиваю себя: ”Что произойдет, если менструирующая женщина едет на верблюде в Бахайский сад, где ее ожидают двести поселенцев, пять греческих монахов и три немца, пьющих “Тайбе”? И построит ли царь Ирод для нее прекрасную крепость, сделанную из одного цельного камня?”

Скорее всего лучший способ ответить на этот вопрос, стать самому рабби. И я иду в экзаменационную комнату, решив пройти тест и стать великим рабби огромного менструирующего сообщества.

Однако охранник блокирует мне путь. Никто не может сдать экзамен без соответствующих документов; он хочет, чтобы я их ему показал, но у меня нет документов за исключением IPad, и я ухожу.

Я брожу по Иерусалиму в поисках ученого мужа, который бы обсудил со мной такие возвышенные вопросы как рабби-мужчины и женские менструации, и я заглядываю в местный книжный магазин, где, предположительно, такие ученые люди найдутся. Там я вижу заведующую магазином Тирцу.

«Я думаю,- говорит она мне, лишь я открыл рот,- что все люди — фашисты: правые, левые, все».

Что с ней? У нее менструация?

Тирца — женщина светская, и я не могу задать ей этот вопрос. Вместо этого, я сообщаю ей, что двести поселенцев, по-видимому, все фашисты, ворвались несколько часов назад в Аль-Аксу. Она смотрит на меня с удивлением. «Я только что слушала новости и ничего подобного не слышала. Если что-то такое случилось, об этом бы говорили все средства массовой информации».

Это звучит вполне разумно, и поэтому я еще раз проверяю свой iPhone. Я иду на сайт Аль-Джазира, тот, что на арабском, и, без сомнения, вижу это там. Топ-новость. Десятки поселенцев, сообщает сайт, не давая точное число, недавно ворвались в Аль-Акса. У них даже есть фотография Аль-Акса с примерно пятью мужчинами, вероятно, немусульманами, на переднем плане. Я показываю это Тирце, но она совершенно не впечатлена. «Это пять человек,- полагает она,- А где сотни?»

В этой земле слишком много напряжения для меня. До сих пор я побывал только в Иерусалиме, но здесь напряжения больше, чем на всей территории США. Мне нужно что-то съесть прежде, чем я свалюсь.

Следуя подсказке какого-то туристического путеводителя, я отправляюсь на рынок Махане Иhуда в ресторан Makhneyidah. Очень креативно. Сажусь и заглядываю в меню.

Вот строчка под названием Shikshukit. “Что это?” — спрашиваю официанта. «Рубленое мясо с тахини и йогуртом. Полезно для здоровья, восстанавливает, лечит рак, способствует рождению мальчиков и подается с жареными помидорами.

Думаю, Аль-Джазира должен нанять этого человека в качестве главного корреспондента. Я решаю попробовать Shikshukit. Не столь многообещающе, как можно было надеяться, но выбивает из головы летающих верблюдов, менструирующих рабби и иранскую любовь.

Какая страна. Какие характеры!

Иерусалим.

Здесь, была создана Библия; город, который Бог Израиля называл своим домом, здесь сформировался иудаизм. Здесь Иисус умер и воскрес к жизни, и родилось христианство. Отсюда Мухаммед взлетел в дом Аллаха, находящийся прямо над этим местом; и Аллах дал ему наказ, чтобы мусульмане молились пять раз в день. И здесь светские продюсеры за немецкие и швейцарские деньги пытаются рассказывать истории, но с треском проваливаются.

Я заработал страшную головную боль, колеблясь между святым и священным. И теперь еду домой спать. Надеюсь, кошки меня не покусают.

Выход Третий

Хотите присоединиться к тысячам мертвых евреев, охраняемых немецким новообращенным?

Проснувшись на следующий день, я решил не смотреть больше фильмов. Хватит небылиц и людей на экране, только реальный мир и живые люди. Моя единственная дилемма заключается в том, где найти самое оживленное место? Поскольку это Иерусалим, а не Нью-Йорк или Гамбург, то я иду на кладбище.

Масличная гора. Откровенно говоря, сегодня не самый лучший день, чтобы пойти к горе Елеонской. Сегодня — первая пятница Рамадана, что в Иерусалиме означает День Гнева: беспорядки, бросание камней, пули и длинный список всевозможных иных “замечательных” вещей. Но я в любом случае иду, рассуждая, что никто не будет стрелять на кладбище; делать это, вроде как, уже поздновато.

Не так легко туда попасть. Масличная гора смотрит на Аль-Аксу, и доступ к ней оказывается сложноват.

Целый месяц люди постятся в течение дня и до смерти объедаются по ночам, а главное — идут молиться в Аль-Аксу. Везде, куда ни погляжу, полиция и солдаты пограничной охраны. На улицах их сотни, если не тысячи. Многие улицы перекрыты для движения транспорта, миллион с лишним мусульман на улицах, в небе дирижабль для наблюдения, и к тому же вертолеты, и каждый еврейский полицейский в напряжении. Лучшего времени, я вижу, и быть не может: когда мусульмане идут молиться туда, где Мухаммед взлетел на небо, я иду в место, где души скоро слетят с небес вниз на землю, чтобы воссоединиться в могилах с телами умерших.

Думаете, я сошел с ума? Ничего подобного.

Когда придет Мессия, он первым делом придёт сюда, на Масличную гору. Он пройдёт по горе, хранящей невыразимое число умерших, и воскресит их всех, одного за другим, одного за другим. Он воскресит всех мертвых, по крайней мере, евреев, на каком бы кладбище планеты они ни были захоронены; но начать он собирается здесь, на Масличной горе.

Вы это знали?

Вот почему место захоронения здесь стоит дороже, чем особняк во многих других частях мира. Давайте посмотрим правде в глаза: если вы знаете такое место, где вам гарантировано первым выйти из могилы, разве вы не хотели бы быть похороненными там? Вот почему самые богатые и знаменитые евреи похоронены здесь. Это самoe дорогое еврейское кладбище в истории, кладбище пять звездочек.

В то время как право быть похороненным в этом святом месте зарезервировано для богатых и знаменитых, для живущих на нем — история совершенно иная. Да, есть люди, которые живут среди мертвых. Две семьи, чтобы быть точным.

И я показываюсь в их обители.

* * *

Одна из них — семья Ципоры и Рехавии Пильц, чей двор населен мертвыми. Мой двор населен кошками, их — умершими. Этой вполне живой семье нравится иметь соседями мертвых. Их единственная проблема — с живыми. Через улицу от кладбища — квартал, населенный живыми людьми, которые, так уж случилось, — мусульмане; а мусульмане твердо убеждены, что в этом районе евреям позволено быть только мертвым. Чтобы сохранить Пильцев в живых, израильское правительство тратит огромные суммы. В дополнении к государственным службам безопасности, правительство наняло частного охранника чтобы быть уверенными, что семья Пильц не закончит существование под надгробной плитой.

У Пильцев девять детей, названых согласно тому, во что они верят. К ним относятся: Бат-Цион (дочь Сиона), Сар Шалом (министр мира), Тиферет (Слава), Геула (освобождение).

Ципора говорит, что за ее окном — южно-восточная стена Храмовой горы. “Вы можете молиться здесь так же, как вы молитесь у Западной стены. Эта стена периода Второго Храма».

— Вы живете посреди кладбища, могилы касаются вашего дома. Вы одна между мертвых. Разве это не страшно?

— Я слышала кого-то на этой неделе, говорившего: «Мы не должны бояться мертвых, мы должны бояться живых». Мне это понравилось.

— Очень красиво, но разве не страшно здесь жить?

Она подводит меня к другому окну, на этот раз — окну спальни.

— Посмотрите! Видите ту могилу? Это Бегин (бывший премьер министр). А вот там — Элиэзер Бен Иеhуда (создатель современного иврита). Шай Агнон (лауреат Нобелевской премии) рабби Зоненфелд (Главный раввин Иерусалима).

— Ципора, почему здесь?

— Я всегда хотела этого, хотела жить в Восточном Иерусалиме.

— Почему?

— Иерусалим — самый священный город в мире, и я не могу принять тот факт, что святой город разделен, и половина заселена евреями, а другая половина —  арабами.

— Почему здесь?

— Арье Кинг, работающий с Ирвингом Московицем [американским магнатом], рассказал мне об этом месте. Ирвинг покупает арабское жилье и продает его евреям, и Арье рассказал мне, что они ищут людей, готовых переехать в этот дом.

— Почему здесь?

— До нас здесь жила арабская семья. Они выламывали надгробия с еврейских могил на кладбище и мостили ими пол. Всякий раз, когда что-то в доме ломалось, они выходили, выламывали несколько надгробий и клали сюда.

— Вы здесь счастливы?

— Очень. Жить здесь — это привилегия. Куда бы я ни переехала отсюда, это будет означать шаг вниз.

Ципора уходит на кухню, чтобы готовить. Через нескольких часов наступает Суббота, и к этому времени еда должна быть готова (ортодоксальные евреи в субботу не готовят). Ей надо накормить одиннадцать ртов, и приготовление пищи — миссия серьёзная.

Восьмилетняя Тиферет — девочка, красивая по любым меркам, разговаривает со мной во дворе, единственном месте, где, по понятным причинам безопасности, детям Ципоры разрешено самостоятельно находиться вне дома. Я спрашиваю Тиферет, нравится ли ей жить среди мертвых евреев и живых арабов. «Я бы хотела жить в другом месте,- говорит она,- чтобы было место, где гулять.»

— Кем бы ты хотела стать, когда вырастешь?

— Актрисой.

Звук аплодисментов идёт этой девочке больше, чем звук муэдзина, раздающийся сейчас так громко, что, вероятно, слышно даже мертвым.

Я пытаюсь представить себе Тиферет в качестве актрисы в «Садовнике»: поселенец в фильме иранского режиссера. Интересно, аплодировали бы тогда немецкие журналисты?

За границами кладбища тысячи мусульман, только что закончивших молиться в Аль-Аксе, возвращаются обратно в свои дома. Чтобы отдохнуть на какое-то время от мертвых, я смешиваюсь с толпой арабов и через двадцать минут останавливаюсь у Гат Шманим (который на английском превратился в «Гефсиманский Сад» — место, где Иисус молился прежде, чем был распят). Я отхлёбываю глоток холодной воды, и кто-то сразу кричит мне: «Рамадан! Не пить! “

Будто это его проблема.

«Здесь никогда не знаешь,- объясняет мне израильский полицейский, стоящий неподалеку,- Один человек что-то скажет или бросит камень, и весь квартал вспыхивает. Так это здесь работает.»

Я продолжаю идти, идти и курить. Можно было бы покинуть кладбище, но тысячи могил тянутся вдоль дороги, по которой я иду; на многих из них надгробия сохранились лишь частично: с одной строкой, словом, буквой. Остальное было сломано, чтобы осквернить, или украдено, чтобы починить стену или пол. Я смотрю на разбитые могилы и спрашиваю себя: сколько ненависти должно быть в вашем сердце, или как вы должны быть бедны, чтобы сделать это мертвым?

Я иду обратно к Ципоре. Она предлагает посетить ее соседей, ее единственных живых соседей, и мы вместе идем к семье Ганс. Гилад, отец шестерых детей, рад познакомиться с новыми личностями.

Потягивая немецкий кофе Jacobs, он рассказывает мне о себе. Его родной язык немецкий, хорошо сочетающийся с Jacobs, но кроме этого он говорит по-английски и на иврите. Он рос в Гамбурге, одном из самых богатых городов Германии, но чувствовал, что в его жизни чего-то не хватает: людей, которым можно довериться. «В глубине души,- говорит он мне,- средний немец не преодолел антисемитизмa. У этого очень глубокие корни.» При наличии отца-еврея и матери-нееврейки, это чувство делало его жизнь в Германии нелегкой, и в один прекрасный день он отправился в Израиль.

Гилад и его семья любят Израиль и любят это кладбище. На их взгляд, это кладбище намного лучше, чем Гамбург. Я не согласен, но о вкусах не спорят. Они предлагают мне торт, сделанный, как они уверяют, только из натуральных продуктов, и я беру кусочек. Потом еще кусочек. И другой. И еще. Не знаю, почему, но торты на кладбище, действительно, особенные.

***

Сразу за кладбищем, всего в нескольких минутах ходьбы, находится палестинский квартал Рас-эль-Амуд. И в нём, в самом сердце мусульманской жизни, Ирвинг Московиц купил у арабов землю, и еврейский фонд организует строительство жилищного комплекса для евреев: Маале Зейтим и Маалот Давид.

Именно в Маале Зейтим и живет Арье Кинг. Мне нравится его имя. По-английски это значит «Lion King» (Лев Король). Видели «Lion King»? Мьюзкл? Я видел его помимо иных мест, в Гамбурге.

Арье Кинг работает на еврейских магнатов, которые не могут купить самостоятельно то, что им хотелось бы. А именно, арабскую недвижимость. Ирвинг Московиц — один из его клиентов, но есть и другие.

Несмотря на свой юный возраст, Арье Кинг довольно известен здесь, особенно в определенных кругах, и многие желают ему самого худшего.

Я сижу в его гостиной, и мы болтаем.

— Арье, что бы вы хотели, чтобы мир знал о вас?

— Как можно меньше.

Блестящий ответ! Но я продолжаю вгрызаться: «Что бы вы хотели, чтобы мир знал о вашей деятельности?»

Арье становится серьезным: «Я делаю все, что могу для Иерусалима, потому что от будущего Иерусалима зависит выживание евреев».

— Почему?

— С тех пор, как евреи были изгнаны из Иерусалима, мы не такие, какими были.

-Что вы имеете в виду?

— Мы не можем поклоняться Богу так, как раньше.»

Вы имеете в виду забой животных в Храме? Это то, что вы хотите?

Арье не нравится слово «забой» и он исправляет меня: «В Торе написано: Жертвоприношение Богу. У нас также нет Синедриона.» (Синедрион — высший религиозный суд в времена Храма).

— У Израиля есть Верховный суд; это не достаточно хорошо?

— Именно это наша проблема! Верховный суд основан на британском праве.

— Во времена прежнего Синедриона женщина, изменившая мужу, побивалась камнями. Это то, что вам хочется?

— Пусть Синедрион вынесет решение; я приму все, что он решит.

— В прежние времена система правосудия синедриона была частью Храмовой системы. Вы планируете, чтобы и Храм был восстановлен?

— Я делаю все возможное.

-Что вы делаете?

— Я стараюсь, насколько могу, убедить людей, что храм — это очень важно. Это единственный способ добиться мира. Когда наши враги увидят исходящую из Храма благодать, они, в конечном итоге, полюбят нас. Третий Храм позволит им поклоняться Богу, ибо Третий Храм будет местом поклонения для народов, как сказано у Исаии, 56:7: «Дом мой будет называться домом молитвы для всех народов». А перед этим Бог говорит: «Я приведу их к моей святой горе и доставлю им радость в Моем доме молитвы, и сожженные ими жертвы и подношения будут приняты на жертвеннике Моем.»

Этот человек, самый секретный маклер по недвижимости в мире, человек, чья жизнь находится под постоянной угрозой, не может прервать свою речь.

— Вы знаете какую-то другую религию, делающую подобное? Вам не нужно обращаться в мою религию, вы можете сохранить свою, и всё же ваши молитвы будут приняты моим Богом! Подобно этому Храм возвестит, что счастье и богатство будут разделены между всеми людьми «.

С меня достаточно его библейской учёности; я хочу, чтобы в нём проявился маклер.

— Как вы скупаете арабскую недвижимость?

— Почти каждый день на мой стол ложится от одного до трех предложений от арабов Иерусалима и других мест.

— Что это за история с покупкой арабской недвижимости; почему это так сложно?

— Двадцать лет назад израильские арабские религиозные лидеры издал фетву: араб, продавший землю евреям, должен быть убит.

— И сколько убитых на сегодняшний день?

— За последние семнадцать лет никто не был убит.

— Как это?

— Мы используем определенные способы, скрывающие личность реального продавца, или придумываем продавцу хорошую легенду о том, что он продал землю другому арабу, а не еврею. Иногда мы подкупаем чиновников Палестинской администрации на всех правительственных уровнях, чтобы вопрос не всплыл. В других ждем от трех до пяти лет, чтобы у продавца было достаточно времени придумать легенду о том, что произошло с землей.

— Сколько недвижимости к данному моменту прошло через ваши руки?

— Десятки домов в Иерусалиме. Сотни — по всему Израилю.

— Когда вы начали?

— В 1997 году. Рас-эль-Амуд был моей первой сделкой.

— У Арье уютное жильё, огромная квартира в жилом здании, круглосуточно охраняемом людьми, вооружёнными пулеметами; армейские джипы, патрулируют территорию. Потрясающий большой балкон с видом на Храмовую гору, называемую мусульманами Харам аш-Шариф, и на Аль-Аксу, в числе прочих иерусалимских сокровищ. Этот человек живет комфортно. Бог заботится и хорошо поддерживает Своих маклерVojna bylaов.

— Сколько стоит ваша квартира?

— Полтора миллиона шекелей. В 2003 году она стоила 800 тысяч.

— Ваш официальный титул?

— Основатель и директор израильского земельного фонда.

— Вы сами инициировали некоторые из сделок?

— Да! Конечно!

Сделки такого типа означают наживать врагов. Его самый злейший враг, говорит он, не кто иной, как премьер-министр Израиля, Биньямин Нетаньяху («Биби»).

— Сегодня израильское правительство реализует антисемитскую политику в столице еврейского народа. Евреи не могут строить в Иерусалиме в течение последних четырех с половиной лет. В то время, как арабам, мусульманам и христианам разрешено. Это политика премьер-министра Биньямина Нетаньяху.

— Кроме этого, все хорошо?

На самом деле, нет.

— Я могу прийти в Ватикан, неся свои священные книги, но в моем собственном святом месте мне это сделать не позволено. У евреев есть только одно святое место во всем мире, Храмовая гора, но когда вы проходите через израильскую службу безопасности, они проверяют, есть ли у вас с собой еврейские священные книги. И если есть, они их отнимают.

— Кто вам больший враг, Биби или Абу-Мазен [палестинский президент Махмуд Аббас]?

— Что за вопрос? Конечно, Биби!

На самом деле, рассказывает Арье, он ладит со своими арабскими соседями лучше, чем с Биби.

— Я нравлюсь здешним арабам, они меня любят. Они называют меня «Асада [лев]».

У Арье масса историй, но я не в состоянии определить, что реальность, а что нет. И прежде чем я его покидаю, он говорит, что он хочет поделиться со мной ещё одной.

— Пожалуйста!

— Несколько лет назад сюда приехал немец, сын Праведника [нееврея, который помогал евреям укрываться от нацистов]. Он решил нам помочь. Он открыл церковь на законном основании (на бумаге), но не в реальности. Через эту церковь он покупает недвижимость у арабов. Арабы любят немцев, и когда немецкая церковь обращается к ним, у них нет проблем с продажей недвижимости.

— Так недвижимость принадлежит церкви или..

— Мы платим церковным адвокатам.

— Что вы имеете в виду?

— Церковные юристы на самом деле — наши юристы.

У израильских кинематографистов свои немцы, а у Арье свои. Борцы за мир тратят всю жизнь, пытаясь договориться с арабами, а Арье сосуществует с ними.

Я оставляю Арье и двигаюсь дальше, проходя мимо арабских домов и жителей Рас-эль-Амуд. Через холм отсюда два молодых палестинца ударили ножом ортодоксального еврея, шедшего домой от Западной стены. Отсюда мне не видно, но я читаю об этом на моем IPad. Haaretz (Хаарец — израильская газета) сообщает, что еврей, с травмами средней и тяжелой степени доставлен в больницу. В статье также упоминается еще одно нападение, имевшее место в прошлом году именно там, где я сейчас — в Рас-эль-Амуд. Ранее я прочитал статью в Нью-Йорк Таймс, что «На этой неделе Европейский союз опубликовал рекомендации, впервые предлагающие запрет на финансирование и сотрудничество с израильскими учреждениями, расположенными на территориях, занятых во время войны 1967 года.» Война была пятьдесят лет назад. Что произошло, что заставило ЕС заняться этой историей?

Не знаю. Продолжаю читать статью: «Ханан Ашрауи, член исполнительного комитета Организации освобождения Палестины (ООП), приветствует это решение.»

Ханан Ашрауи. Я хочу встретиться с этой дамой. Она — прекрасное дополнение к Арье Кингу.

Пришло время оставить Иерусалим, местопребывание израильского правительства, и появиться в Рамалле, местопребывании палестинского правительства.

Выход Четвертый

Факты: Еврейское государство никогда не существовало. Евреи обязаны платить арабу за пятилетнее музыкальное образование. Палестина была основана четырнадцать тысяч лет назад.

Ханан это «человечный образ» ООП и является «человечным образом» палестинцев уже много лет. Ее визитная карточка говорит: Ханан Ашрауи, доктор философии, Член Исполнительного комитета ООП, Департамент информации и культуры. Когда я приезжаю в ее офис в здании штаб-квартиры ООП в Рамалле, ее ещё нет, но ее секретарша, Мэгги, красивая палестинка-блондинка, уже тут. Мэгги рассказывает мне, что ее муж — немец, работает «честно и аккуратно» в немецкой GIZ (Deutsche Gesellschaft fur Internationale Zusammenarbeit) и что Германия вкладывает огромные деньги в строительство палестинского государства.

Она сидит за своим столом на фоне карты: «Палестина. 1948» (еще без Израиля); она полна улыбок, энергична и предлагает мне арабский кофе.

Тут вам не кладбище, поэтому кофе Jacobs нет и впомине; здесь настоящий арабский кофе небесного качества и вкуса.

Хорошо, что Мэгги христианка. В противном случае, в месяц Рамадан меня приветствовали бы только улыбкой и картой. Телевизор в штаб-квартире ООП включен. Сейчас идет вариант «Улицы Сезам».

— О, это для ребенка. Мать привела своего ребенка,- говорит Мэгги, о другой сотруднице.

Пока играет «Сезам», в офис Ханан звонит Аль-Джазира, главная арабская сеть теленовостей.

— «Нельзя ли прийти на несколько минут,- спрашивают они,- чтобы взять интервью у Ханан? Это займет всего пять минут,»- обещает мне Мэгги.

В ожидании Ханан я смотрю на Kharta в офисе Мэгги. Kharta на арабском языке означает «карта», а на иврите есть жаргонное словцо — kharta, означающее «подделанное», «воображаемое». Думаю, ивритский сленг берет свое начало с этой самой карты, где отсутствует даже Тель-Авив. Я говорю: «думаю», потому что не многие израильтяне говорят по-арабски, и некого, собственно, расспрашивать. Несколько месяцев назад, например, Биньямин Нетаньяху выступал с речью, в которой он говорил об уникальности Израиля. При этом он упомянул слово «dugri», что означает что-то вроде «прямой», и сказал, что ни одна другая культура не имеет такого слова, оно существует только в иврите. Израильтяне, сообщил он миру, являются самым прямолинейным народом, и именно поэтому у них есть дополнительное слово для «прямого». Знал бы он или его слушатели, что dugri происходит от арабского durgri, что означает, вы удивитесь, «прямой».

Я нуждаюсь в сигарете. Я пытался закурить до того, как прибыл в штаб-квартиру ООП, но люди на улицах Рамаллы мне не позволили. Раз за разом прохожие на улице требовали, чтобы я немедленно погасил сигарету. «Сейчас Рамадан!»,- кричали они на меня. Я делюсь своей проблемой с Мэгги, и она показывает, куда пробраться покурить. Я иду туда и выкуриваю одну за другой три сигареты, пока не появляется наконец Ханан, и я иду на встречу с ней.

Офис Ханан красиво и аккуратно оформлен. В центре стола — тарелка с нарезанными фруктами и овощами всех цветов радуги. На стене висят несколько фотографий, все со вкусом, но ни на одной я не вижу вездесущую мечеть Аль-Аксы, символ Палестины. Ханан — христианка, и, возможно, поэтому ей не хочется иметь изображение мечети в своем кабинете.

Мы пожимаем друг другу руки, я сажусь, и когда я уже готов открыть рот, входят люди из Аль-Джазиры.

Эта Аль-Джазирская бригада — самые большие профи из тех, кого я видел за долгое время. У них занимает менее минуты настроить дорогую аппаратуру, и в мгновение ока они готовы к действию. Они знают воззрения Ханан, но им хочется «звуковой фрагмент.» Все интервьюируют Ханан, почему бы и не Аль-Джазира? Корреспондент смеется, весело хмыкает и улыбается. Ханан тоже. Они, похоже, знают и любят друг друга.

Улыбки прекращаются перед самым началом, и выражения лиц становятся серьезными. Они напоминают мне актеров в гримерке перед спектаклем. Наступает серьезный момент, и с грустным лицом в дополнениие к значительному внешнему виду, Ханан рассказывает, как Израиль плох; и интервью быстро заканчивается.

Со скоростью света команда Al-Jazeera сворачивается и выходит.

***

Теперь остаемся Ханан и я.

— Как бы вы хотели представить палестинский народ и себя остальному миру?

— Как народ, мы, вероятно, похожи на любой другой народ в мире. У нас те же стремления; мы хотим жить в мире, достоинстве и уважении прав человека. Проблема в том, что исторически нам, как народу, было отказано в этом. Мы живём в ситуации незаметной другим, но на самом деле трагической, когда мы лишены прав владения, рассеяны и изгнаны или под сапогом военной оккупации.

Мы тоже хотим жить; мы любим жизнь. Мы хотели бы творить. Мы любим литературу, любим читать стихи, рисовать, танцевать и устраивать праздники в Палестине. Но есть постоянная напряжённость и давление, мы должны сопротивляться оккупации, иметь дело с рассеянием и изгнанием, и в то же время поддерживать свою человечность и приверженность большoй цели, чувствовать, что мы являемся частью всего человеческого сообщества.

Мы, палестинцы, постоянно ощущаем изоляцию. Мы были исключены из человеческого сообщества, на нас были наклеены ярлыки и стереотипы, поскольку о нас говорили наши враги, а не мы сами.

Думаю, мы народ, напоминающий древнего мореплавателя. Понимаете, у нас есть что рассказать, и мы хотели бы рассказать. Это повествование, отсутствующее в человеческой летописи, которое мы пытаемся сделать распознаваемым. Это подлинная наша история, и мы не хотим, чтобы остальной мир видел нас глазами и через рассказы, скажем, политического контроля израильской оккупации.

Ханан меня удивила. Наблюдая ее по телевизору и читая о ней, я всегда представлял ее жесткой женщиной, личностью холодной и держащей на расстоянии. Но сидя напротив, чувствуя тепло ее голоса, я не мог не быть тронут и не проникнуться к ней уважением. Она умна и хорошо говорит. В отличие от Арье Кинг, она говорит длинными предложениями, у нее богатый словарный запас и, полагаю, она не маклер. Если бы она, пытаясь продать мне дом, отвечала на каждый имеющийся у меня вопрос такими длинными предложениями, сдается мне, я бы, может, пригласил ее на кофе с пирожными, но уж точно остался бы в своем старом доме еще на пару лет.

Может быть, я должен задавать более точные вопросы и тогда она будет отвечать мне короче.

Но прежде, чем у меня появился шанс попробовать, Ханан делится со мной ещё одной идеей.

— На мой взгляд, это поразительно, что исторически палестинцы живут на своей земле на протяжении сотен и тысяч лет, и вдруг им сообщают, что они должны отказаться от большей части своих земель, на которых будет основано другое государство.

— Сотни и тысячи лет — для меня довольно большая новость, и я рад, что она поделилась этим со мной.

— Израиль стал жертвой. Не сам Израиль, а европейские евреи — жертвами одной из худших глав в истории человечества. Мы говорим о Холокосте; это худшее, до чего человеческий разум дошел с точки зрения жестокости. Так что в некотором смысле мы стали жертвами тех, кто стал жертвами европейского антисемитизма.

Она говорит, говорит и говорит, как будто дает лекцию сотням студентов.

— Мы народ земли. Мы являемся жертвой мифа «земля без народа для народа без земли», и всю жизнь мы пытаемся доказать, что мы существуем, что мы — народ этой земли.

Тут я встреваю.

— Вы говорили о культуре сотен и тысяч лет, т.е. задолго до образования Израиля. Не могли бы вы дать мне почувствовать, какой была прежняя Палестина?

—  Палестина всегда была плюралистична и никогда не отторгала кого-либо. Я, как христианка, вижу себя звеном самой продолжительной христианской традиции в мире. Мне не нужно что либо о себе доказывать кому бы то ни было.

Ханан — образованный, эрудированный человек, и мне надо взглянуть на нее под этим углом. Я возвращаюсь в университетские годы и стараюсь оценить аргументы Ханан в соответствии с академическими стандартами. Она пытается доказать мне права палестинцев на эту землю, утверждая, что они являются народом «самой длинной христианской традиции в мире.» Это был бы неплохой аргумент, будь он реальностью, иными словами, если бы христиане составляли большинство палестинского народа. Но это не так. Я где-то читал, что когда израильские силы вышли из Рамаллы, христиане составляли 20 процентов ее жителей. И я спрашиваю:

— Сколько здесь христиан, 20 процентов?

— Он снизился с 20 процентов до 1,5 или 2 процентов по различным причинам.

Оппа! Значит ли это, что после ухода Израиля мусульмане вышвырнули христиан — подлинных палестинцев? Аргумент, построенный ею против Израиля рушится одним махом. Да, она еще говорила о «целом ряде причин», но не уточнила. И я начинаю давить.

— Почему?

— Я не хочу обсуж…

Она останавливается на середине слова. Профессор явно теряется. «Разве это тема беседы?» — бормочет она с очевидным раздражением на то, что я поднял этот вопрос.

Это выглядит несимпатично, и она это знает. К ней быстро возвращается хладнокровие: «Во-первых, оккупация. Во-вторых, низкий уровень рождаемости. В-третьих, связи с семьями за границей.

— Но большинство из них уехали, не так ли?

— Полагаю, что так. Из Рамаллы, по крайней мере.

— С двадцати до полутора процентов. За сколько лет?

Ханан делает паузу. На ее лице отражается беспокойство. Она предпочла бы говорить о других вопросах, а не об этом. Но, будучи профессионалом, она возвращает себе хладнокровие, немного маневрирует так и сяк, изо всех сил стараясь вернуть мое доверие.

— Мы потомки многих племен и культур. Вероятно, среди моих предков есть евреи.

И тут она выдает мне такое предложение:

— Палестина открыта и гостеприимна ко всем.

— Так гостеприимна, замечаю я, что, когда сегодня я закурил на улице, на меня стали кричать.

— В самом деле?»

* * *

Эрудированная Ханан знает о том, что происходило здесь тысячи лет назад, но не о том, что происходит сегодня; по крайней мере, это то, что она пытается дать мне понять. Поэтому я решаю обсудить с ней историю. Может ли она указать мне точную дату создания Палестины, а не только «сотни или тысячи» лет назад?

— Говорят, мы были здесь уже тогда, когда (в библейские времена) пришли евреи и начали уничтожение палестинцев.

Затем, она быстро смягчает это утверждение, прежде чем кто-либо обвинит ее хоть в каком-то согласии с исторической претензией евреев на эту землю. «Здесь были еврейские племена»,- говорит она мне, но, знаете, не было государства.»

— А еврейский храм здесь был?

— Понятия не имею. Я не археолог.

— Вы когда-нибудь об этом задумывались?

— Я стараюсь не судить. Если археолог скажет мне, что был, хорошо. Если археолог скажет, что не был, тоже хорошо. Хотя эта земля не луковица, но у нее много слоев. Когда вы чистите лук и добираетесь до середины, там ничего не остается.

На самом деле, я люблю лук и думаю, что понял ее. В окончательном виде: много тысяч лет назад, хотя она не дала точную дату, существовало плюралистическое государство по имени Палестина, и еврейские племена пришли и убили его культурных обитателей. Библейский Израиль никогда не существовал, независимо от того, что говорит ее христианская Библия, и никто никогда не доказал, что еврейский храм когда-либо здесь существовал. Это весьма плохо для Арье Кинга, рассуждающего в терминах Третьего Храма, как если бы действительно существовали первый и второй. Затем она говорит мне: — «Вот что я скажу: если ваш Бог говорит, что вы избранный народ, то наш Бог не говорил нам этого.»

Ханан — один из главных архитекторов всевозможных мирных переговоров между израильтянами и палестинцами, и я поднимаю этот вопрос.

Увидим ли мы здесь мир на протяжении нашей жизни?

— Я не знаю. Я пообещала это дочери, когда мы начали мирный процесс; и моя младшая дочь сказала: «Я на время уступила маму для дела мира, мирного процесса и переговоров, чтобы она смогла заключить мир и проводить больше времени со мной», и мы не только не достигли мира, но и она потеряла детство и юность, а теперь когда она взрослая женщина и мать, они [Израиль] отобрали ее удостоверение личности, и я не могу видеть своих внуков.

Она прерывается, сдерживая слезы.

— Всю свою жизнь я боролась за мир. Я пообещала, что не уступлю. Так что, не могу вам сказать. Думаю, в конце концов, мир наступит.

Теперь Ханан плачет, закрыв лицо обеими руками.

— Где ваша дочь живет сейчас?

— В Штатах.

— В каком штате, Нью-Йорк?

— Нет.

Странно, но Ханан наотрез отказывается сказать, в каком штате живет ее дочь. Ну, если я не могу получить информацию о дочери Ханан, я постараюсь узнать что-нибудь о Сыне Божьем.

— Вы верите в Иисуса?

— Верю ли я, что он был? Да, я верю, что он был.

— Как божество, в качестве бога?

— Нет.

— Вы верите в Бога?

— Я не часто об этом задумываюсь, если честно.

— Вы атеистка?

— Аaaaa. Я… Я не определяю себя.

— Вы атеистка?

— Я действительно не знаю. Действительно не знаю. Почему вы хотите как-то классифицировать меня.

Я не хочу ее классифицировать. Это она подтверждала права палестинцев на эту землю, рассказывая о «самой длинной христианской традиции в мире», и тем не менее она не верит в единственную вещь, с которой согласны все христиане: в Иисуса-бога. Кроме того, она обвиняет Израиль во всех бедах ее общества, не указав даже одним перстом на мусульман, изгоняющих христиан с этой земли. У Ханан есть интеллектуальный потенциал, позволяющий избегать фактов, так же, как у профессора Омара из университета Аль-Кудс, только ее язык поэтичней, чем у него.

Когда я прощаюсь с ней, она дает указание своим сотрудникам, связать меня с другими палестинцами, представляющими интерес. Я полагаю, ее офис познакомит меня с людьми, которыми она сможет гордиться, а не с экстремистами, и я ей очень благодарен. Перед моим отъездом чиновники в офисе Ханан спрашивают, не хотел бы я посетить мавзолей Раиса[президента] Ясира Арафата, первого палестинского президента, похороненного в комплексе Муката недалеко отсюда, и я отвечаю, что это — честь для меня.

Полагаю, до сих пор в этой части мира я веду себя очень правильно, переходя от одного мертвеца к другому: от Масличной горы к Могиле Арафата.

Появляется человек и забирает меня от Сезама к Раису Арафату, чтоб я мог продемонстрировать свое почтение.

Интересно, что солдаты, стоящие здесь на карауле, сказали бы, подумали и сделали, знай они, кто я. Что касается меня, то я сообщаю им, что я немец. «Добро пожаловать в Палестину»,- говорят они немцу и фотографируются со мной.

* * *

Фотографии сделаны; я гуляю по улицам Рамаллы, пышного красивого, богатого города, и тут на мои глаза попадается интересное здание: Исторический музей Дар Захран. Я вхожу. Захран, являющийся основателем и владельцем этого частного музея, вызывается самолично провести меня по выставке, описывающей жизнь палестинцев за последние двести лет. Он наливает мне чашечку кофе и рассказывает историю.

— Кое-кто хотел освободить от христиан Ближний Восток, чтобы продемонстрировать миру, что арабы — закрытое общество, и чтобы западный мир перестал поддерживать Палестину.

— Кто же это?

— Оккупанты.

— Кто они?

— Израиль.

— Как Израиль может это сделать?

— Они использовали пропаганду, распространяя истории, будто правительство убивает местных жителей. Люди слышали это, пугались и уезжали.

Умно. Но почему же христиане уехали, а мусульмане остались? Ведь мусульмане остались, не так ли?

Захрана очень расстраивает этот мой вопрос. На днях, говорит он мне, радиожурналист брал у него интервью, и этот журналист такого вопроса не задавал.

— А откуда был журналист?

— Из Германии. ARD.

Я ничего не знаю об этом репортере; возможно, он один из тех немецких журналистов, которые аплодировали на пресс-конференции фильма «Садовник». Вопросы, которые я задаю Захрану, это вопросы, которые любой журналист, знакомый с базовым стандартом журналистики, обязан задать. Но они эти вопоросы не задают.

Уже поздно, а я должен вернуться в Иерусалим. Рамалла довольно близко от Иерусалима, но прежде мне придется пересечь контрольно-пропускной пункт в Израиль, и, по многочисленным сообщениям СМИ, это может занять несколько часов. Когда я добираюсь до контрольно-пропускного пункта, то засекаю время на моем iPhone, чтобы точно знать, сколько часов это займет. Это занимает ровно две минуты и четырнадцать секунд. Я прихожу домой и иду спать, игнорируя кошек.

Благодаря офису Ханан, в ближайшую пятницу я смогу встретиться с «представителем пресс-службы правительства» и ещё с парой людей. Я с удовольствием соглашаюсь.

Поездка из Иерусалима в Рамаллу в пятницу Рамадана — самa по себе приключение. Когда я приезжаю на арабскую центральную автобусную станцию в районе, который арабы называют Баб аль-Амуд (Ворота с Колоннами), евреи — Шаар Шхем (Шхемские Ворота), а большинство остальных — Damascus Gate (Дамасские Ворота), то никаких автобусов не обнаруживаю.

— Где автобусы? — спрашиваю я проходящих мимо.

— Иди прямо.

Центральный автовокзал по случаю Рамадана переехал. Я иду по дороге, иду и иду. Мимо проходит отец с ребенком. Ребенок несет огромную пластиковую винтовку. Думаю, папин подарок. Я продолжаю идти. Еще один ребенок едет на спине своего отца и держит полиэтиленовый пакет. Из пакета торчит дробовик, тоже из пластика. По крайней мере я на это надеюсь.

Я продолжаю идти и вижу большой киоск, где мужчина продает замечательные праздничные подарки: тонны пластиковых пистолетов, винтовок, ружей.

Мгновение спустя, лавируя в бесконечном потоке людей, я сажусь на автобус в Рамаллу. С помощью Аллаха я достигаю Рамаллы и спокойно прибываю в офис доктора Ехаба Бесаиса, «пресс-секретаря правительства» в министерстве информации государства Палестина. После общего голосования Ассамблеи ООН в 2012 году, признавшего палестинское государство, «Палестинская автономия» официально переименованa в «государство Палестина,»- объясняет мне доктор Ехаб. Доктор Ехаб обладает тонной иной информации, которой он хочет поделиться.

— Палестинцы, такая же нация, как и любая другая в мире,- сообщает он. Они имеют тысячелетнюю историю.

— Когда Палестина была основана?

— В Ханаанский период.

— Когда этот народ превратился из ханаанеян в палестинцев?

— Мы должны проверить это у историков, специалистов в области древней истории.

— У вас здесь есть историк?

— Не по пятницам.

Ехаб, возможно, не осведомлен о чем то, касающемся истории, но что такое «информация», он знает хорошо. И в день поста у этого официального представителя правительства на уме еда.

— Израильтяне переняли фалафель и хумус. Ну скажите, существует хумус в Польше? Израильтяне взяли нашу еду и называют ее израильской едой!

Не знаю почему, но фалафель напоминает мне о культуре. И я спрашиваю доктора Ехаба, который был профессором до прихода в это министерство, как бы он мог определить палестинскую культуру.

— Палестинскую культуру характеризуют толерантность и взаимная связь.

— И в этой толерантной среде, -спрашиваю я его,- христианин, вроде меня не может курить во время Рамадана?

— Здесь речь идет об уважении.

— И такое же уважение было характерно для Рамаллы лет десять — двадцать назад?

— Да.

— А д-р Ханан Ашрауи,- говорю я, знающая Рамаллу лучше нас обоих, была очень удивлена, узнав, что я не смог закурить на улице.

Это потрясает его, ибо означает, что либо он лжец, либо Ханан. Он понятия не имеет, как выкрутиться из этой небольшой проблемы и теряется. Он становится раздраженным и агрессивным. Он расстроен, ужасно расстроен. Он впадает в длинный монолог о совершенно не связанных между собой вещах, не позволяя себя прервать, и в конце сообщает мне, что я ничего не понимаю и что Запад это не более, чем банда обнаглевшего народа.

* * *

Слава Богу, что офис Ханан организовал мне встречу еще с одним человеком, иначе день был бы полностью потерян. Спустя несколько минут в кафе рядом с министерством я встречаюсь с известной палестинской певицей, которую я назову здесь Надия. Она сидит за столиком со своим хорошим другом по имени Халед, поэтом из Газы, который в настоящее время находится в Рамалле.

Во время Рамадана в Рамалле есть несколько ресторанов, открытых для неверующих, в основном туристов; конечно, при условии, что они подают еду подальше от глаз публики и главный вход ресторана выглядит так, как будто ресторан закрыт. Мы сидим в одном из таких кафе. И Халед рассказывает мне.

— История Палестины начинается четырнадцать тысяч лет назад, в местечке под названием Тулелат аль-Расул, что между Иерусалимом и Иерихоном. Если вы говорите, что Моисей пришел сюда в 1200 году до нашей эры, то это одиннадцать тысяч лет до Моисея. Кто был здесь, все эти одиннадцать тысяч лет? Палестинцы! Иеhошуа бин Нун захватил Иерихон в 1200 году до нашей эры, и кто тогда там жил? Палестинцы. Безусловно! В самой Торе говорится о войнах между израильтянами и палестинцами; она говорит это слово по буквам: палестинцы. До 1948 года BBC в каждой программе новостей называла эту землю Палестиной и людей, ее населявших —  палестинцами.

— Я счастлив, наконец кто-то в состоянии точно определить период палестинской истории. Но вот запись из Encyclop?dia Britannica по этому поводу: «В 132 император Адриан решил построить на месте Иерусалима римскую колонию Элия Капитолина…  Провинция Иудея была переименована в Syria Palaestina (позже называемая просто Palaestina), и, по словам Есебиуса из Кейсарии (История Церкви, книга IV, глава 6), ни одному еврею не было позволено отныне ступить в Иерусалим или его окрестности.»

Халед принес тексты песен для CD Надии. Она проигрывает их на своем смартфоне, и я прошу спеть их. Тексты песен на арабском, и она переводит их на английский:

Ночь уносит меня,

И полярная звезда.

Я сильна, я далеко,

И я не вернусь.

Вижу небо и луну я в огне,

Это свет извергающейся боли.

Ночь уносит меня.

—  Формально, по паспорту, я израильская палестинка, но я называю себя «Палестинка с оккупированных в 1948 г. земель”.

— В глазах израильского правительства вы израильская арабка, не так ли?

-Да.

— Надия, по ее словам, изучала «социальную помощь» в Еврейском университете Иерусалима в течение двух с половиной лет. Она не закончила учебу, сделав перерыв, а затем стала «изучать музыку в течение пяти лет в Иерусалимской академии музыки и танца, где я получила степень в области музыки, специализируясь в вокале.»

Она рассказывает мне, что ее учительница музыки, немецкая еврейка, была ей «матерью», но после окончания академии, она больше с ней не контактирует.

— Почему?

— Она оккупантка.

Способность Надии отшвырнуть женщину, называемую в течение пяти лет «матерью» в тот момент, когда она в той больше не нуждается, поражает.

Я задаю ей умнейший вопрос из тех, что когда-нибудь ей задавали или зададут: Вы когда-нибудь влюблялись в мужчину-израильтянина?

— Нет. Я не могу.

— Почему нет?

— Я палестинка. Это все равно, что еврейка влюбится в немецкого офицера-нациста.

— Вы хотели бы, чтобы палестинцы и израильтяне разрешили свой конфликт, поделив землю на два государства, Палестину и Израиль?

— Нет. Сионизм это расизм. Ведь ясно, что моя страна, моя земля украдены, и теперь они ищут оправдания для этого, изо всех сил стараясь стереть меня отсюда. Израильтяне украли стиль одежды, которую носила моя мать, и назвали его израильским. Они украли нашу еду и называют мою еду израильской.

Черт побери, почему сегодня все привязались к этой фалафели! Надия, которая живет в Иерусалиме, является гражданкой Израиля и носит израильский паспорт, сообщает мне, что «жизнь в условиях оккупации» ужасающа и что евреи «чуть не убили мою дочь.»

— Что случилось?

Ну, случилось следующее. На днях Надия возвращалась с Западного Берега, а оккупанты поставили заграждение перед въездом в Израиль. Она была в первой линии автомобилей, вспоминает она, в очень жаркий августовский день. При ней была дочь, и ребенок хотел есть, она ещё на грудном вскармливании. Надия умоляла солдат позволить ей просто проехать, но они отказали: «Нет, это контрольно-пропускной пункт.» Поскольку младенец плакал, то у нее не было иного выбора, кроме как покормить ребенка в машине.

Почему это является убийством, или почти убийством, находится за пределами моего понимания.

— Минутку. Вы получали бесплатное высшее образование бог знает сколько лет, не так ли? Вы, как гражданин Израиля, получаете медицинскую помощь, бесплатно или за символическую плату, вы известная певица…

— Оккупанты должны платить цену за оккупацию: они обязаны оплачивать оккупируемым медицинские расходы, продукты питания и высшее образование,- обрезает она меня.

Я не знаю, какой закон или книга указов говорит, что государство, какое бы ни было, должно оплачивать пять лет музыкальных классов в дополнение к двум с лишним годам факультета социальной помощи своим гражданам, не являющимся евреями (евреи не получают бесплатное университетское образование в Израиле), но если это называется оккупацией, я хотел бы быть оккупированным всю оставшуюся жизнь.

Надия, являющаяся христианкой, вышедшей замуж за мусульманина, обвиняет израильтян и в другом. Ее дети, говорит она, воспитываются как мусульманине, ибо таков израильский закон. Оккупанты диктуют христианке, вышедшей замуж за мусульманина, воспитывать своих детей мусульманами.

Зная, что я немецкий турист, она скармливает мне все, что она полагает, немецкое брюхо переварит в этот день поста. Но дело в том, что я родился здесь, а не в Германии. То, что она называет израильским законом, на самом деле — закон ислама, но я не возражаю ей. Она говорила с западными журналистами и раньше, и если я оспорю ее, она может усомнится в моих арийских корнях.

Ее ненависть к израильтянам беспредельна, как и у доктора Ехаба. Зачем офис Ханан Ашрауи послал меня к этой паре, для меня загадка. Видимо, эти двое считаются «умеренными» в палестинском обществе. Если это умеренные, спрашиваю я себя, что же такое экстремисты?

* * *

Скоро наступает вечер, и разрешается кушать. Я прошу Надию указать мне хороший ресторан с палестинской кухней, и она привозит меня в своем Опеле в центр Рамаллы. Она показывает на здание через дорогу от нас и говорит, что на пятом этаже есть ресторан, который можно попробовать. Что я и делаю.

Вы можете здесь есть все и сколько угодно. Цена? Восемьдесят девять шекелей,- говорит мне официант. Это дорого,-отвечаю я ему,- слишком дорого для такого, как я. Он сразу понимает, что на самом деле я палестинец, и снижает цену до сорока пяти. Сажусь и начинаю с вкусного холодного куриного супа: здесь я впервые понимаю, что можно есть куриный суп холодным,- после чего двигаюсь дальше к остальным блюдам. Как всякий истинный мусульманин я постился весь день, и теперь мне нужна вся еда, что есть на земле.

И здесь я получаю ее всю.

Помещение забито мужчинами, женщинами и детьми. Люди, в том числе пожилые женщины в хиджабах, курят кальян и сигареты, а певец исполняет прекрасную арабскую музыку. Когда он поднимается до высоких нот, а это происходит довольно часто, обедающие курильщики вскрикивают в знак одобрения. Они хлопают, они подпевают, они кричат. Oх, как они кричат! Это чертовски красиво. И если это и есть палестинская культура, они могут собой гордиться.

* * *

После употребления немалого количества искусно приготовленной пищи я еду обратно в Иерусалим. В микроавтобусе на Иерусалим людей больше, чем сидячих мест, но никто ничего не говорит. Цена, тем не менее, та же самая. Две палестинки в великолепнейших хиджабах находятся здесь же. Я смотрю на них и удивляюсь, как такая одежда может украсить и сделать людей привлекательными. Да, я имею в виду именно это: эти женщины — просто красавицы.

Это наводит меня на мысль, что мне нравятся палестинцы. Даже не так. Я люблю палестинцев. Это правда, черт возьми. Я могу не соглашаться с тем, что они говорят, но как народ, я их просто люблю. Я смотрю на них в этом микроавтобусе и ощущаю, насколько они близки друг другу, даже если они впервые здесь встретились. Здесь братство и теплота, дружелюбие и чувство общности. И, Господи, палестинский хиджаб великолепен. На самом деле. Турецкие женщины должны поучиться у палестинцев, как шить хиджабы.

Сейчас пятница, что означает суббота (в еврейском календаре день начинается вечером). Общественный транспорт не работает, и магазины закрыты.

Это занимает минуты: доехать с де-факто столицы Палестины до де-факто столицы Израиля, но это два мира, далеко отстоящих друг от друга. Вы чувствуете это сразу, переезжая из одного в другой. Другая атмосфера. Другой дух. Другая культура. В одном месте Бог не хочет, чтобы вы потребляли еду, в другом — чтобы вы ее покупали. И если вы полагаете, что это различие — не вопрос жизни и смерти, то вам лучше взять билет на первый же самолет отсюда.

Есть один белый по имени Джон Керри с супругой Терезой Хайнц из всемирно известного изготовителя кетчупа H. J. Heinz Company; это нынешний госсекретарь Америки. Он только что объявил, что через неделю израильтяне и палестинцы возобновляют мирные переговоры в Вашингтоне. После переговоров в Вашингтоне он собирается приехать сюда и перемещаться туда-сюда, от одного соседа к другому, останавливаясь в шикарном отеле и здесь, и там, где всегда есть возможность купить еду и съесть ее в какой бы то ни было день и в какое угодно время, и он не намерен открывать для себя, что Ближний Восток сделан из Арье и Надия, а не из кетчупа и майонеза.

Керри, конечно, не единственный искатель мира среди человечества. Евреи, живущие в Штатах делают то же самое. Некоторые из них — типа Ирвинга Московица, в то время как другие — на противоположной стороне. Пришло время c ними встретиться.

(продолжение следует)

 

Share