©"Заметки по еврейской истории"
  январь 2018 года

Владимир Резник: Табор

Таборы приходили, отдыхали и уходили дальше, оставляя за собой погасшие костры, заманчивый дух никогда не испробованной свободы, и тоскливое чувство проходящей мимо жизни.

Владимир Резник

Табор

Легенда ли это, вымысел или правдивая история, но и по сию пору рассказывают её в тех местах пастухи и охотники у ночных костров, да последние старухи своим шалопаям-внукам, когда те капризничают и не хотят засыпать. И я услышал её от своей бабки, а она… А вот она утверждала, что видела всё сама. Что в соседнем селе это случилось. Да кто ж проверит — сказочница она была большая, а от местечка того и следа не осталось — даже названия вспомнить некому.

  Что первое приходит на ум любому, когда представит он жизнь маленького еврейского местечка? Кому-то нищета, убогость, грязь — а вот мне — тоска. Тоска и безысходность. Всё там было: и радость, и веселье, и влюблялись и праздновали — не может человек жить в непрерывном унынии, а все же главной темой той мелодии для меня всегда оставалась пронзительная щемящая нота отчаяния и извечного вопроса, который прорывался наружу через многовековую коросту смирения:

— Всевышний! Как же это ты? Куда ты смотрел? Как ты мог это допустить?

И сколько бы ни твердили раввины, что такой вопрос Ему задавать нельзя, неправильно — спрашивали и будут ещё спрашивать, ибо ничего не закончилось.

С изредка появлявшимися цыганами местечко жило мирно. Украсть у них было нечего, гаданием не пользовались, руку не золотили, а четыре имеющихся в местечке клячи угонять было незачем — не продать ни на одной ярмарке, хоть надувай их всем табором. Нет, не сказать, чтоб совсем не пытались. Ещё до первых махновцев попробовали два юнца увести тогда ещё молодую кобылу у кузнеца Арье. Не объяснили им, видать, взрослые, что не стоит этого делать. Ну так просидели пару часов в болоте, куда загнал их Арье с сыновьями, пока не подоспели старший табора с ребом Тевье и не уговорили Арье выпустить их. Так они же не знали, что Арье пятак пальцами в трубочку сворачивает, а вставная челюсть у него такого размера, что ею можно филистимлян гонять, как когда-то Самсон ослиной. И девушки из местечка на проезжих красавцев не заглядывались. То есть заглядывались бы, конечно, и с удовольствием, если б мамки сразу не загоняли их домой, лишь только проносилась по селу весть о приближающемся таборе.

Они жили на одной земле, бывали равно ненавидимы окружающим миром, но шли своими путями, не пересекаясь и не смешиваясь. Лишь немногие из местечка — двое-трое мальчишек — осмеливались, несмотря на строгие запреты старших, приходить в табор, а табор безразлично принимал всех. Пришёл — будь как дома. Они играли с цыганятами, помогали собирать валежник, а после сидели у большого костра и слушали незнакомые, щемящие душу песни. Ежей, конечно, не ели — не кошерно, а никто отказом не оскорблялся — самим больше останется.

Таборы приходили, отдыхали и уходили дальше, оставляя за собой погасшие костры, заманчивый дух никогда не испробованной свободы, и тоскливое чувство проходящей мимо жизни. Время шло, и мальчишки эти подросли, а таборы всё уходили… уходили без них. А может, и не шло оно никуда, время-то, застыло в этом забытом Всевышним тупичке мира, где сегодня всё так же, как было вчера и позавчера, и сто лет назад, и, если бы мы не боялись рассмешить Его своими предсказаниями, то можно было бы с уверенность сказать, что так же будет и завтра. Ведь недаром говорят хасиды, что время стоит на месте — это люди приходят и уходят.

       Как же хотелось этим еврейским мальчикам, молодым, но уже уставшим и состарившимся от уныния и скуки местечка уйти с цыганами! Чтобы вот так ехать и ехать весь день, покачиваясь в скрипучей и продуваемой ветром кибитке, а вечером, после молитвы, снять филактерии и сесть у костра, смотреть, как улетают в звёздное небо искры, и петь под гитару да скрипку грустные песни на идиш. Таборы уходили, а за ними пришли бендеровцы, троих убили, два дома сожгли, всё, что не спрятали — отняли, а после них пришли красные и забрали то немногое, что ещё оставалось, а четверых молодых мужчин и двух коней увели с собой — остальных спрятать успели. А потом — бабка говорила, что было тогда ей лет десять — а значит, Гражданская ещё не закончилась, снова появился табор.

Небольшой был табор — пять кибиток, да с десяток усталых немолодых лошадей. Встали неподалёку, под склоном заросшего редким лесом холма, на бывшей помещичьей, а теперь то ли ничьей, то ли общей земле и пришли в местечко: познакомиться, коней подковать, да купить чего-нибудь. Да только чего сейчас купишь. Хлеб давно уже каждый сам себе печёт, если найдёт из чего, резник с самого Пурима без работы сидит, одна Хана свою бакалею каждый день открывает, пустыми полками то ли хвастается, то ли на жалость напрашивается, и только сапожник с портным всегда при деле: дыры латают, а те только множатся. Старший табора — седой Лачо зашёл поздороваться к ребе да там и остался на ужин — старый знакомый оказался — лет пятнадцать не виделись, ещё с кишинёвского погрома, а остальные разбрелись по местечку, кто поглазеть, кто погадать задумал. Попрошайничать даже не пробовали — как на домишки, да на нищету здешнюю глянули, так и пытаться не стали. Сами бы подали, да нечего. А несколько парней и девушек застряли у кузницы Арье. Как привели коней подковать, да так и уйти не могут — уж больно красиво тот работает: огромный молот в его ручищах, как игрушечный летает. Горн свистит да искрами сыпет, гнётся раскалённый, багровый кусок металла под ударами, извивается, окалиной плюётся, а не выскользнуть из щипцов — твердо держит его старший сын Арье — Саймон: высокий, в отца, широкоплечий огненно-рыжий красавец. Бугрятся и перекатываются мускулы под молодой, блестящей от пота кожей. А второй сын, помладше, горн раздувает, да инструмент подносит. Отстучали подкову, выгнули, отбили, в корыто с водой зашипев нырнула она — остужаться, и только тогда поднял Саймон глаза от работы, поднял и встретился со взглядом, что давно следил за ним, не отрываясь и не мигая. Встретился — и отвести уже не смог. Семь дней простоял табор, и все семь дней пришлось Арье работать без помощника. А он и не роптал — как поймал взгляд, которым обожгла его сына черноволосая и черноглазая Джаелл, да как перехватил он его встречный — почувствовал кузнец, что нет такой силы, что сможет устоять посередине, и отошёл в сторону и жене своей Башеве приказал не вздумать гвалт поднимать, если сына потерять не хочет. А на седьмой день пришли эти двое к Арье в дом — благословения просить. Взвыла Башева, вздохнул Арье, а деваться-то некуда — ведь не разрешения просили, а просто спрашивали: «Нам здесь остаться или с табором уйти?». Лачо, который приходился невесте дядей, быстро умыл руки. Мне, говорит, всё равно. Вы люди взрослые. Неволить и удерживать никого не стану. Мы, цыгане, люди вольные. Как решите — так вам и жить. Вот только выкуп за невесту — согласно обычаю — занести бы надо.

Надулся поначалу старый реб Тевье, когда пришёл к нему Арье за советом, рассердился, ножкой даже топнул. А потом отдышался, обвёл взглядом те полтора десятка покосившихся хибар, что остались от их села, успокоился, вытер лоб платком: «Слушай, Арье. Хупу, делать, конечно, не стану — а так, пусть лучше остаются здесь. Куда им уходить. Нас и так уже…» И как в воду глядел. Недели не прошло, как налетели — то ли зелёные, то ли серые, да только чёрным после них всё покрылось. Шесть домов сожгли, а первым бейт-мидраш (синагоги-то уже не было в селе: годом раньше сгорела). Семь покойников, в том числе и реба Тевье, похоронили в местечке на следующий день, когда вернулись из укрытия в дальней балке молодые женщины и дети, те, что спрятаться успели и чехол с Торой укрыли. В редком доме не выли и не причитали над мёртвым — только вот Башева, как окаменела — ни звука не издала, ни слезинки, над младшим, под казацкую шашку угодившим, не пролила. А после того как отсидели неделю шивы, собрались все оставшиеся мужчины в доме одноглазого Менделя — бывшего ломового извозчика, что в те времена, когда было что возить, гонял целые караваны подвод, груженных зерном, аж до самого Мариуполя. Долго говорили — а о чем — никто женщинам не рассказал. Известно только стало, что выбрали нового ребе — молодого Хаскеле, что в Варшаве даже недолго поучился и новых идей нахватался; и что долго и горячо выступал Саймон — последний сын кузнеца, а сам Арье сидел в стороне и молчал; да и вообще что старики помалкивали, а молодёжь спорила. О чем говорили — неизвестно, но только началась на следующий день в местечке странная активность. Под стоны и крики жён, выкапывали мужчины последние кубышки, всё, что было собрано на чёрный день, словно он вот уже и настал. С этими деньгами и уехали Мендель и ещё пятеро в ближайший городок, а когда вернулись через две недели — вот тут-то и взвыли все жёны по-настоящему, все — кроме одной — Джаеллы, да что с неё взять с гойки. Пять кибиток, десять лошадей въехали в местечко и встали лагерем посередине, на небольшой площади возле того места, где раньше была синагога. И начались сборы. Это кажется, что нищему собраться — только подпоясаться, а как начали тащить к кибиткам все старые горшки, закопчённые чугуны, да прадедушкин талес — сколько слёз было пролито, сколько споров и скандалов. А как ругались, когда собирали покрывала, коврики, да простыни на шатры, и под руководством Джаеллы их шили. Все это время Арье с сыном работали, не выходя из кузницы даже на обед. Ковали, пилили что-то, точили. Что-то ещё привёз Мендель из города, что не всем знать надо было, особенно вездесущим мальчишкам. Но всё проходит, и через три недели загрузив всё, что поместилось и, раздав соседям всё остальное, табор тронулся в путь. Средней кибиткой правил реб Хаскел, и за спиной его, в специально сшитом его женой дорожном чехле, в специально сколоченном и украшенном плотником Мотлом ковчеге лежал свиток Торы. И последнее, что они ещё долго видели, когда оборачивались назад — был узкий столб дыма, поднимающийся в безразличное небо. Арье сам поджёг свою кузницу.

И больше они в то местечко не возвращались. Разное говорили. Один враль рассказывал, что порубали их петлюровцы, а через год он же клялся, что встретил их в Крыму, и что кибиток стало больше. Другой видел их в Румынии уже после следующей войны, и божился, что дочка Джаелл была беременна уже пятым ребёнком. Третий… ай, да что там третий… Даже сейчас, когда осело на землю большинство цыган, когда бароны обзавелись особняками и лимузинами, а подданные их краже лошадей и гаданию предпочитают социальные пособия, нет-нет да и донесётся то из одного, то из другого места слух о странном таборе, кочующем, не замечая границ, на в который уже раз перелицованной, как старый лапсердак, карте. И страшным шёпотом снова рассказывают старухи непослушным внукам, а пастухи и охотники у ночных костров об одноглазом вознице Менделе, правящим головной кибиткой, о грозном Арье с обрезом из старой двустволки, о смоляной красавице Джаелл и о рыжем Саймоне. О любви и смерти, о свободе и о том, что у всего бывает конец — только не у скитания.

Share

Владимир Резник: Табор: 6 комментариев

  1. казьол безрогий

    > Да вроде как и не Саймак изобрёл жанр притчи

    дык етого даже рогатые не оспорят! но (хотите — верьте, а не хотите — нет) \»город\» я \»учуял\» сразу! после первого же прочитанного абзаца. а уж после последнего… это не критика и не комплимент. это мое ощущение. ведь вы и Саймак (неплохая компания, да?) все же написали о разном

    > А с бАндеровцами, да – уели.

    неужели я такой кровожадный? я ж по мармеладу и пастиле! поэтому в качестве доказательства некровожадности абсолютно бэзвозмэздно замечу, что в историческом коньтексте \»петлюровцы\» смотрятся уместнее \»бандеровцев\». даже в притче 🙂

    пс
    аффтар, пешы исчо!

  2. Aleks Birger

    «Что первое приходит на ум любому, когда представит он жизнь маленького еврейского местечка?
    Кому-то нищета, убогость, грязь — а вот мне — тоска. Тоска и безысходность.
    Всё там было: и радость, и веселье, и влюблялись и праздновали — не может человек жить
    в непрерывном унынии, а все же главной темой той мелодии для меня всегда оставалась
    пронзительная щемящая нота отчаяния и извечного вопроса, который прорывался наружу
    через многовековую коросту смирения:
    — Всевышний! Как же это ты? Куда ты смотрел? Как ты мог это допустить?…
    Ведь недаром говорят хасиды, что время стоит на месте — это люди приходят и уходят.
    «О любви и смерти, о свободе и о том, что у всего бывает конец — только не у скитания…»
    ::::::::::::::::
    Что верно, то верно — от несуществовавших в Гражданскую бендеровцев — к цыганам и
    лимузинам, от лапсердаков в коммунары, затем — на нары. И где же это, дорогой
    автор, Вы видели безысходность и такую тоску? Евреи всегда в трудное время
    пиликают на скрипочке. Даже зимой, на крыше. Написано живо, весело, концовка хороша;
    ответ не захотели дать — про конец скитаний? А ведь напрашивается, никуда не уйти, даже
    в цыганский табор, прорвавшись через коросту смирения -:)

    1. Владимир

      «И где же это, дорогой автор, Вы видели безысходность и такую тоску? Евреи всегда в трудное время пиликают на скрипочке. Даже зимой, на крыше.» – Уважаемый, Алекс. «Евреи ВСЕГДА в трудное время пиликают на скрипочке и даже зимой на крыше» только в бродвейском шоу. А есть ещё еврей станцевавший танец под знаменитую мелодию на развалинах Бухенвальда. Не знаю как вам – мне тошно от этого веселья. Тот комичный, вечно пританцовывающий еврей, созданный частью русской литературы, существует. Но есть другая реальность и другая литература. Есть, к примеру, Башевиц-Зингер – великий писатель. Его герои не пляшут и не играют на скрипочках. Давайте не будем всех уравнивать и судить. Всё не так одномерно.

  3. казьол безрогий

    о послевкусии

    «Перед вами предания, которые рассказывают Псы, когда ярко пылает огонь в очагах и дует северный ветер. Семьи собираются в кружок, и щенки тихо сидят и слушают, а потом рассказчика засыпают вопросами.»

    вот первый 🙂 а что это за звери такие : «бендеровцы»?

    1. Владимир

      Да вроде как и не Саймак изобрёл жанр притчи… А с бАндеровцами, да – уели. Спасибо, безрогий, исправлю.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

AlphaOmega Captcha Mathematica  –  Do the Math