©"Заметки по еврейской истории"
  октябрь 2022 года

 178 total views,  1 views today

Сила тьмы представлена традиционным врагом левой критики — крупным бизнесом и рынком с их «жадностью» и «эгоизмом», нас губящими. Против этих могущественных сил выступают силы света — активисты, неправительственные организации, люди, вдохновленные самоотверженной заботой о будущих поколениях, а не стремлением к собственному комфорту.

Роджер Скрутон

КАК БЫТЬ КОНСЕРВАТОРОМ

Неавторизованный перевод с английского Бориса Дынина

(продолжение. Начало в № 1/2022 и сл.)

Роджер Скрутон

Рассмотрим трансформации, произошедшие в Британии в девятнадцатом веке, когда наше население массово мигрировало в промышленные города, и целые сельские районы были заброшены. Ранние наблюдатели, такие как Уильям Коббетт, предсказывали полный крах сельского хозяйства и порчу ландшафта, а также проигрышную битву против морального разложения, болезней и порабощения в растущих мегаполисах. Однако в течение двух поколений люди начали приспосабливаться к этой новой среде. Возникли новые и менее трудоемкие формы сельского хозяйства, а реформы в законе об оседлых землях позволили предприимчивым фермерам покупать перспективные участки умирающих имений. Использование энергии из угля в конечном итоге привело к беспрецедентному повышению уровня жизни не только в городах, но и по всей стране, поскольку железные дороги начали связывать города и создавать повсеместно рабочие места и рынки.

Хотя политические решения способствовали процессу адаптации, они не инициировали его, а сами были результатом кампаний и движений, зародившихся в гражданском обществе. Британское общество адаптировалось к промышленной революции так же, как оно привело в движение эту революцию: через частное предпринимательство и гражданские ассоциации. Уже в конце восемнадцатого века Friendly Societies — благотворительные фонды, предлагавшие ипотечные кредиты малообеспеченным семьям. — начали решать проблему скученности и бездомности в городах. В течение следующих 50 лет сеть англиканских и нонконформистских школ расширилась, чтобы дать образование большинству детей страны. Благодаря благотворительным инициативам, в том числе основанной в 1832 году Британской медицинской ассоциации, здоровье населения быстро улучшилось. Благотворительная агитация привела к Фабричным законам, первый из которых был принят в 1802 году. Они (в частности, Закон 1844 года) противодействовали самым жестоким злоупотреблениям и вынуждали работодателей ограничивать часы работы детей и обеспечивать получение ими базового образования. К концу века новые центры цивилизации, такие как викторианский Манчестер и Лидс, стали домом для всех своих жителей и были прославлены в нашем искусстве и литературе и наполнили гордостью народа.

Процесс, приведший к росту этих городов, был полон лишений, несправедливостей и болезней. «Тяжелые времена» (1869) Диккенса запечатлели то время в описании Коктауна. Но он был в равной степени богат верой, надеждой и милосердием, а также экологическими инициативами, которые привели, среди прочего, к общественному контролю над санитарией и городскими и промышленными отходами. Некоторые из этих инициатив привели к принятию новых законов; другие возникли в результате деликта по общему праву. Весь процесс является образцовой иллюстрацией того, как гражданское общество, действуя совместно с подотчетным законодательным органом, приспосабливается к изменениям окружающей среды и управляет ими в интересах своих членов. Такие комментаторы, как миссис Гаскелл и Чарльз Диккенс, не имели аналогов в предыдущие столетия не потому, что тогда было лучше, а потому, что тогда было хуже. Фабрики освобождали детей от жизни на фермах, где они работали так же тяжело, но с меньшей надеждой на спасение. Дети, работающие на фабриках, попадали в поле зрения образованных людей, которые могли позволить себе роскошь сострадания, и в течение нескольких десятилетий фабричные законы спасли их от рабства.

Должны ли мы исключать надежду на адаптацию к изменению климата подобно реакции на промышленную революцию? Конечно, если пророчества паникеров верны, адаптация невозможна. Старая Англия выживет только в том случае, если она сохранится так, как описано в дневнике таксиста в романе Уилла Селфа «The Book of Dave». Многие европейские и американские города росли подобно Лондону и Бристолю как портовые города. Если уровень моря поднимется, станут необходимыми дорогостоящие болезненные средства их защиты. Но что может позволить нам адаптироваться к изменениям? Несомненно, именно то, что позволило нам адаптироваться к промышленной революции, а именно рост новых форм местных привязанностей, новых форм гражданских ассоциаций, новых способов сотрудничества с нашими соседями в свободных и законопослушных группах. Либо грядущие изменения будут управляемыми, либо нет. И если они поддадутся управлению, то только потому, что наши врожденные социальные мотивы справятся с ними, а не потому, что у государства есть некоторая власть, которой у нас нет, управлять этими изменениями от нашего имени.

Так каков ответ? Не мстительность, а опека; не неисполнимые договоры, а реальные примеры успешного управления; не атака на рынки, а использование рынков для восстановления равновесия. Истина экологизма, таким образом, указывает на разумность консерватизма и на необходимость включения задач управления в консервативную политику.

Однако, как и в случае с другими истинами, которые я обсуждаю, на истину экологизма можно опираться только до тех пор, пока она не становится ложью, а, как и в других случаях, этот переход от истины ко лжи происходит, когда религиозный импульс вытесняет политический. Экологическая проблема была представлена ​​активистскими NGO и «Зелеными» политиками как противостояние между силами тьмы и света. Сила тьмы представлена традиционным врагом левой критики — крупным бизнесом и рынком с их «жадностью» и «эгоизмом», нас губящими. Против этих могущественных сил выступают силы света — активисты, неправительственные организации, люди, вдохновленные самоотверженной заботой о будущих поколениях, а не стремлением к собственному комфорту. И поскольку такие люди не пользуются огромной институциональной и экономической властью своих оппонентов, они должны призвать другую, более высокую силу, чтобы представлять себя, — силу государства, способную использовать законы для подавления эгоистического поведения тех, кто иначе разрушил бы планету.

Как только проблема представлена ​​таким образом, со всеми знакомыми нам идеологическими украшениями, левая позиция по самой своей логике порождает правую позицию, защищающую индивидуальную свободу и рынки от пугала государственного контроля и диктатуры сверху вниз. И по мере нарастания идеологического конфликта ставятся под сомнение всевозможные вещи, в которых не следовало сомневаться. Факты фабрикуются, исследования политизируются, и законное использование государства и легитимной сферы частного предпринимательства упускаются из виду в шквале обвинений. Урок, который консерваторы должны извлечь из этого, такой же, как урок, который они должны извлечь из других массовых движений солидарности, ранее упомянутых мною. Они должны извлечь из конфликтов вокруг окружающей среды урок, что политические решения возникают снизу и определяются мотивами реальных людей. Они не навязываются сверху теми, кто с подозрением относится к своим собратьям и стремится заменить их кем-то лучшим.

9 Истина интернационализма

Консерватизм по своей природе не интернационален и с подозрением относится ко всем попыткам контролировать законодательство и правительство страны из-за пределов ее границ. Он признает истину либерализма о том, что политический процесс может быть основан на согласии только, если признаются права личности. Но оппозиция, несогласие, свободное выражение провокационных взглядов и правило компромисса — все это предполагает общую идентичность.

Я утверждаю, что тот или иной вид множественного числа от первого лица, необходимый для защиты прав оппозиции и политики компромисса, является скорее национальным, чем религиозным «мы». До тех пор, пока люди не будут идентифицировать себя со страной, ее территорией и ее культурным наследием, — примерно так, как люди идентифицируют себя с семьей, — политика компромисса не появится. Как я утверждал в главе 3, люди должны серьезно относиться к своим соседям как к людям с равными правами на защиту, которые могут им потребоваться в моменты кризиса при столкновении со смертельной опасностью.

Поэтому консерваторы неизбежно будут косо смотреть на попытки навязать законы из мест, находящих за пределами юрисдикции и требовать доказательств в необходимости подписания каких-либо договоров, отказывающегося от суверенитета или умаляющего его в каком-то жизненно важном для страны вопросе. Многие проекты глобального управления или радикального ограничения суверенитета национальных государств склонны отвергаться консерваторами как утопические, поскольку они предлагают новый вид гражданства, не основанный на до-политических связях, и стремятся к политическому порядку без привязанностей, которые сделали бы его эффективным. Так, по крайней мере, кажется.

И все-таки есть истина и в интернационализме. Разрешение споров между суверенами государствами путем заключения договора, а не с помощью силы, имеет древнее происхождение, и в период позднего средневековья были предприняты попытки вывести своего рода общее право наций из посылок, лежащих в основе договоров. Великий труд Гуго Гроция De Jure belli ac pacis (1625 г. «О праве войны и мира») был попыткой адаптировать принципы естественного права к управлению делами между суверенными государствами. Гроций заложил основы международного права, каким мы его знаем сейчас. Кант в своем кратком трактате «К вечному миру» признал, что международное право всегда будет несовершенным, если нет никакого способа обеспечить его соблюдение, кроме войны. Поэтому он создал проект «Лиги Наций», в которой различные национальные государства заключили бы соглашение о передаче своих споров центральному органу, где были бы представлены все государства, но с правом разрешать споры между ними. Это предложение привело к основанию недолговечной Лиги Наций после Первой мировой войны и Организации Объединенных Наций после Второй. И хотя ООН есть за что критиковать, и хотя ее институты и процедуры по сути дела не являются преградой против агрессии экстремистских государств и тиранов, маскирующимися под законных суверенов, широко признается, что ООН внесла свой вклад в разрешение многих конфликтов, которые в противном случае могли бы выйти из-под контроля.

Истина интернационализма состоит в том, что суверенные государства являются юридическими лицами и должны взаимодействовать друг с другом через систему прав, обязанностей, обязательств и ответственности, другими словами, посредством «исчисления прав и обязанностей», о котором я говорил в главе 6. Они должны заключать добровольные соглашения, которые имеют силу контрактов по закону, и эти соглашения должны иметь обязательную силу для сменяющих друг друга правительств точно так же, как контракты, заключаемые фирмой, связывают ее последующих директоров. Чтобы сделать эти сделки возможными, государства должны быть суверенными, то есть иметь возможность решать вопросы для себя, а также быть готовыми уступить полномочия тем органам, которым поручено поддерживать международные соглашения и регулирующие их законы.

В этом много здравого смысла. Но это не то, к чему сейчас сводится интернационализм. И снова фундаментальная истина была захвачена идеологами и превращена в ложь. Эта трансформация интернационалистской идеи повлияла не только на ООН, но, более конкретно, на ЕС и Европейский суд по правам человека — оба института, возникшие в результате европейских войн и давления утопических интернационалистов.

Идея европейской интеграции в ее нынешнем виде, зародившаяся во время Первой мировой войны и ставшая политической реальностью после Второй,

отмечена конфликтами, породившими ее. В 1950 году казалось разумным и даже необходимым объединить народы Европы таким образом, чтобы предотвратить войны, дважды почти уничтожившие континент. А поскольку конфликты порождают радикализм, новая Европа задумывалась о всеобъемлющем плане — плане, который устранил бы источники европейских конфликтов и поместил сотрудничество, а не соперничество в основу континентального порядка.

Создатели плана, по большей части христианские демократы, не имели ничего общего, кроме веры в европейскую цивилизацию и недоверия к национальному государству. «Серый кардинал» Жан Монне был транснациональным бюрократом, вдохновленным видением объединенной Европы, в которой войны остались бы в прошлом. Его близкий соратник, Вальтер Хальштейн, был немецким технократом, ученым, который верил в международную юрисдикцию как в естественного преемника законов национальных государств. К Монне и Хальштейну присоединился Альтьеро Спинелли, коммунист-романтик, выступивший за создание Соединенных Штатов Европы, узаконенных демократически избранным Европейским парламентом. Такие люди были не изолированными энтузиастами, а частью широкого движения послевоенного политического класса. Они выбрали таких популярных лидеров, как Конрад Аденауэр, Роберт Шуман и Алсид де Гаспери, в качестве выразителей своих идей и предложили Европейское сообщество угля и стали (План Шумана) в качестве своей первоначальной цели, полагая, что более крупный проект обретет легитимность, если сможет, но сначала он должны быть понят и принят в ограниченной форме.

Я не хочу отрицать достижений этих социально озабоченных людей. Однако мы должны помнить, что когда разрабатывались первые инструменты европейского сотрудничества, наш континент был разделен железным занавесом. Половина Германии и все славянские народы находились под советской оккупацией, а фашистские режимы еще были в Португалии и Испании. Франция пребывала в постоянном смятении, коммунистическая партия пользовалась поддержкой более трети ее электората; свободный остаток Европы критически зависел от Атлантического союза, и следы оккупации и поражения были видны повсюду (кроме Великобритании и Пиренейского полуострова). Казалось, только радикальные меры могут вернуть континенту политическое и экономическое здоровье, и эти меры должны заменить старые противоречия новым духом дружбы. В результате европейская интеграция была задумана в одномерном контексте, как процесс все возрастающего единства при централизованной структуре управления. Каждое усиление центральной власти должно было сопровождаться ослаблением национальной власти. С тех пор каждый саммит, каждая директива и каждый акт правовой системы Европейского союза несли на себе эту печать. И теперь, достигнув новой поворотной точки для Европы, мы должны рассмотреть результаты.

Несомненно, с тех пор мы многого достигли: материальное благополучие, долголетие, здоровье и безопасность от внешних угроз. И этим преимуществам способствовали международные институты, созданные после Второй мировой войны, включая миротворческие усилия ООН, НАТО, существованию которого мы обязаны распадом Советского Союза, Генеральные соглашения по тарифам и торговле (GATT — в настоящее время заменено WTO). Европейские институты также сыграли важную роль. Обеспечивая стабильные связи с окружающим миром, они способствовали демократизации стран, ранее находившихся под фашистской или коммунистической диктатурой; и, связав вместе Францию ​​и Германию, они стабилизировали эти две страны как внутри, так и на международной арене.

Однако мы должны также признать, что условия изменились, и что инструменты для решения проблем 50-летней давности не обязательно подходят для проблем сегодняшнего дня. Хотя советская империя рухнула, она оставила в наследство политическое недоверие и скрытое беззаконие, которое можно преодолеть только путем усиления, а не ослабления национальных привязанностей. Быстро уменьшающаяся доля Европы в мировой торговле и богатстве свидетельствует о сдвиге сил, который происходит каждые несколько столетий. Массовая иммиграция из Африки, Азии и Ближнего Востока создала потенциально нелояльные и в любом случае антинациональные меньшинства в самом сердце Франции, Германии, Нидерландов, скандинавских стран и Великобритании. Христианская вера ушла из общественной жизни, оставив вакуум, в который без сопротивления хлынули нигилизм, материализм и воинствующий ислам. Население стареет и становится реже за исключением Британии, которую выбирают многие европейские мигранты, и в результате она находится в состоянии глубокого конфликта. В борьбе с этими недугами, которые определяют новый кризис Европы, как в свое время рост тоталитаризма определял старый, исключительный упор на «интеграцию» в лучшем случае неуместен, а в худшем является фатальной ошибкой.

Каким бы радикальным ни было наше видение будущего Европы, в его реализации нам придется зависеть от национальных государств. Заменив национальную подотчетность отдаленной бюрократией, механизм ЕС оставил нас безоружными и сбитыми с толку перед лицом нынешнего кризиса. Постоянный захват власти этой бюрократией и привилегий без каких-либо ответных попыток отчитаться за их осуществление подрывает всякое доверие к политическому процессу. Постоянно идя против глубоко укоренившегося разнообразия европейских наций, проект «еще более тесного союза» не просто оттолкнул народы Европы, но и показал свою неспособность задействовать их настоящие ресурсы и творческий потенциал, а также оживить идею европейской цивилизации.

Действительно, Бисмарк объединил немецкие княжества, установив единую систему права и централизованно управляемую бюрократию. И, по всей вероятности, успех Бисмарка вдохновил таких политиков, как Жак Делор, кто хотел добиться аналогичного объединения по всей Европе. Но намерением Бисмарка было создание национального государства. Он начал с предположения об общем языке, общих обычаях и исторически подтвержденных границах. В своей борьбе за культуру (Культуркампф) против католической церкви он ясно дал понять, что хочет нейтрализовать транснациональные источники власти, а не поддерживать их. Конечно, наивно думать, что этот проект «единства через регулирование» может преуспеть за пределами провозглашенной Бисмарком цели построения нации. Бисмарк не просто создавал единую политическую структуру; он создавал новый центр лояльности, который объединял традиционные пристрастия немецкоязычных народов и давал им общую идентичность в формирующемся индустриальном мире. Европейский Союз делал вялые попытки присвоить себе лояльность и идентичность европейских наций, и тщетность задачи и абсурдность ее выражения лишь напомнили народам Европы, что законы, принятые в Брюсселе, являются законами, созданными теми, кто не разделяет преданности, связывающей нацию.

Сторонники интеграции пытались успокоить растущее недовольство людей доктриной «субсидиарности». Это слово, включенное в Маастрихтский договор и якобы гарантирующее местный суверенитет, получило свое нынешнее значение в энциклике Папы Пия XI еще в 1931 году, описавшей децентрализацию власти как фундаментальный пункт социальной доктрины церкви. Согласно Пию XI, «субсидиарность» означает, что решения всегда принимаются на самом низком уровне, совместимом с высшей властью правительства. Этот термин был использован Вильгельмом Рёпке, немецким экономистом, спасшимся из нацистской Германии в Швейцарии. Он был воодушевлен идеей общества, во многих отношениях противоположного тому, из которого сбежал.[1] Общество должно быть организовано снизу вверх и решать свои проблемы на местном уровне через свободное объединение граждан в те «маленькие взводы», к которым Эдмунд Бёрк так страстно призывал, осуждая нисходящую диктатуру Французской революции. Субсидиарность в понимании этого термина у Рёпке относится к праву местных сообществ принимать решения за себя, включая решение передать вопрос на рассмотрение вышестоящей инстанции. Субсидиарность полностью тормозит централизацию полномочий, разрешая их участие только по запросу. Так он надеялся примирить рыночную экономику с местной лояльностью и общественным духом, в противном случае ослабляемыми экономикой.

В сегодняшнем ЕС термин «субсидиарность» обозначает не средства, посредством которых полномочия передаются снизу вверх, а средства, посредством которых полномочия распределяются сверху. Именно ЕС и его институты решают, где начинаются и заканчиваются вспомогательные полномочия, и называют свои действия словом, противоположным по исходному смыслу. Термин «субсидиарность» окутывает теперь всю идею децентрализованного правительства тайной. Для еврократов национальные правительства автономны только на «субсидиарном» («вспомогательном») уровне, и европейские институты обладают уникальными полномочиями определять этот уровень. Неудивительно, что швейцарцы, наблюдая за последствиями всего этого, вопреки своему политическому классу, упорно отказываются присоединиться к Европейскому Союзу.

Консерваторы являются сторонниками субсидиарности, имея в виду под этим термином то, что имел в виду Рёпке, а также то, что имел в виду Publius (Александр Гамильтон), защищая федерализм Соединенных Штатов, а именно политическое устройство, в котором «власть предоставляется свободой, а не свобода властью»[2]. Как добиться этого, чтобы восстановить подотчетность, гибкость и конкурентные преимущества Европейского Союза, — это вопрос, который нелегко решить. Однако я считаю, что без подлинной формы субсидиарности не может быть реального будущего для Европейского Союза, который распадется на части под давлением непосильного законодательного бремени и разрушительных эффектов массовой миграции, уже вызвавших мощное движение за отделение Великобритании.

Кризис, на который среагировали европейские институты прежде всего был результатом централизованного и диктаторского подхода к политике, примером которого явилось разжигание войны нацистской партией, тоталитарный контроль Коммунистической партии и фашистская хватка в Италии и Испании. ЕС имеет благородное происхождение и благородные намерения и, конечно, не должен отождествляться с этими разбитыми системами. Тем не менее, это тот же самый диктаторский подход, который встроен в европейский процесс и у которого есть один и только один путь вперед, а именно «больше законов, больше правил, больше правительства, больше власти центру». Опасности, связанные с такой концентрацией сил в данном случае, не являются агрессивными, военными или тоталитарными. Они тонки и лукавы, в них заключена опасность гражданского отчуждения, потери экономической конкурентоспособности и доминирования в принятии решений все более неподотчетной элитой.

Национальный суверенитет является предварительным условием демократии. А национальный суверенитет включает в себя право определять, кто проживает в пределах национальных границ, кто контролирует активы страны и кто имеет право на преимущества гражданства. Он предполагает «мы», с которого начинается наш торг и чьим интересам этот торг служит. Договоры между суверенными государствами не обязательно предполагают потерю автономии, точно так же, как договор между отдельными людьми не подразумевает потерю свободы. Напротив, договор и конвенция являются выражением суверенитета, и аксиома: pacta sunt servanda (соглашения должны соблюдаться), является, как и категорический императив Канта, законом, выражающим свободу тех, кто связан им.

Римский договор 1957 г., если его толковать в том духе, в котором он был первоначально подписан, мог бы по-прежнему функционировать как добровольное выражение суверенитета подписавших сторон. Ведь если индивидуальная автономия является предварительным условием свободного рынка, то национальный суверенитет является предварительным условием свободной торговли. Однако в нынешней интерпретации Договор выходит за рамки обычного толкования того, как действуют договоры, и превратился в необратимую капитуляцию, больше похожую на брак, чем на договор. Когда регулирование может проникнуть в самое сердце экономических конкурентов, уничтожая обычаи, которые делают каждого участника индивидуальным, то у вас есть не свободная торговля между суверенными странами, а упразднение наций и, следовательно, торговли между ними. Возможно, это то, что имел в виду Жан Моне, но не так продавали европейский проект народам. Глобализация не ослабила чувства людей к национальности. Как раз под ее воздействием нации стали избранными и главными объектами доверия граждан, незаменимым средством для понимания нового состояния нашего мира и согласия с ним.

Законодательная машина ЕС позволяет стране, экономика которой была парализована законами, касающимися часов и условий работы, экспортировать издержки этих законов, навязывая их своим конкурентам. Или страна может лоббировать правила, которые благоприятствуют отечественным финансовым учреждениям в ущерб их иностранных конкурентов. Подобные вещи постоянно происходят в экономике ЕС, до такой степени, что уже совсем не ясно, способствует ли они или препятствует торговле между национальными государствами Европы. Несомненно, только то, что экономическая жизнь Европы все больше контролируется из центра. И этот процесс наносит ущерб реальным интересам всех европейских народов, делая Европу в целом все менее и менее конкурентоспособной с остальным миром.

Как же должна быть организована торговля между европейскими национальными государствами и какой законодательный режим будет согласовывать национальный суверенитет со свободным потоком товаров и услуг, одновременно способствуя добрососедским отношениям, в которых нуждается Европа? Мы не можем с помощью одного лишь регулирования согласовать различные интересы различных наций нашего континента, и мы не должны пытаться это сделать. Когда страны соглашаются снизить барьеры для взаимной торговли, они должны уступать только те свои права, против которых возражают потенциальные торговые партнеры, как право изменять тарифы или нетарифные барьеры или вмешиваться в слияния и конкуренцию. Если партнеры настаивают на сохранении своих собственных законов в отношении рабочего времени, пенсий, трудовых прав, религиозных праздников и т.д., то это их право как суверенных субъектов. Переговоры без гарантий в отношении активов, являющихся основополагающими для того, кем мы являемся, подразумевают отмену того самого фактора, который делает возможными свободные переговоры, а именно автономии партнеров. Эта элементарная истина, — не более чем истина логики, — полностью совместима с существованием общеевропейских договоров о свободной торговле и Европейского суда, уполномоченного разрешать споры в соответствии с этими договорами. Но это несовместимо с законодательной машиной, установленной Европейской комиссией, с принудительным исчезновением национальных границ или появлением безответственного правительства, заполненного элитой бывших политиков.

У всех возникает вопрос, как исправить такую ​​огромную ошибку? Худшая ошибка в политике это ошибка Ленина, ошибка разрушения институтов и процедур, с помощью которых можно распознать ошибки. Нечто подобное происходит с ЕС, чьи элиты, столкнувшись с растущими проблемами, вызванными народным недовольством, массовой миграцией, проблемой единой валютой и крахом периферийных экономик, отвечают одним криком: «Больше Европы!». Другими словами: не назад к тому, что мы знаем, а вперед, в пустоту. Поразительно то, что наши избранные представители оставили до одиннадцатого часа сказать то, что они должны были сказать 30 лет назад, то есть не больше Европы, а меньше.

Предположим, народы Европы могут вернуть себе суверенитет. Какими должны быть их отношения между собой и со свободными демократиями в мире? Два конкурирующих взгляда на международные отношения теперь борются за влияние среди наших политических элит, «национальный» и «транснациональный», и недавние события на Ближнем Востоке обострили конфликт между ними. Согласно «национальному» мнению, дело политики заключается в поддержании закона, порядка, мира, свободы и безопасности в границах суверенного государства. Путь к поддержанию мира, с национальной точки зрения, заключается в поддержании национального суверенитета во всех областях, где ему может угрожать опасность, и в поддержании баланса сил между соседями. Угрожающее поведение со стороны любого иностранного государства должно встречать встречную угрозу, достаточную для сдерживания агрессии. И везде, где это возможно, баланс сил должен дополняться пактами о ненападении и договорами, признающими общие интересы, при условии, что такие договоры не ослабляют и не ставят под угрозу национальный суверенитет. Первая мировая война с ее бессмысленной резней и непонятными целями дискредитировала в сознании многих людей подход к конфликту, основанный на «балансе сил». Лига Наций была основана с явной целью заменить национальные взгляды транснациональной альтернативой.

Согласно транснациональной точке зрения, вражду между суверенными государствами нельзя предотвратить угрозой применения силы, а только с помощью верховенства закона. Споры между государствами должны разрешаться так же, как и споры между гражданами. а именно, путем обращения к закону и вынесения приговора. Для этого потребуется транснациональное правительство с законодательными и правоохранительными учреждениями. Авторитетом, обычно цитируемым в защиту этого подхода, является Кант.[3] Согласно предложенной Кантом идеи Лиги Наций, суверенные нации должны подчиняться общей юрисдикции, поддерживай при необходимости санкциями.

Однако то, что имел в виду Кант, было очень далеко от транснационального правительства в его нынешнем проекте. Он непреклонно утверждал, что не может быть гарантий мира, если державы, присоединяющиеся к договору, не являются республиками. Республиканское правительство, как он определил в этом и в других политических сочинениях, означает представительное правительство в соответствии с верховенством закона[4], и его Лига это правительство, связывающее самоуправляющиеся и суверенные нации, чьи народы пользуются правами и обязанностями гражданства. По Канту, вид международного права, который необходим для мира, «предполагает отдельное существование многих независимых государств… [объединенных] федеральным союзом для предотвращения начала военных действий». Такое положение дел следует предпочесть «слиянию отдельных наций под единой властью».[5] Затем он высказывает основное возражение против транснационального правительства, а именно, что «законы постепенно теряют свое влияние по мере того, как правительство расширяет свои полномочия, и бездушный деспотизм, сокрушив зародыши добра, окончательно превратится в анархию».[6]

Ссылаться на Канта для оправдания транснационального правительства надо с осторожностью. Он думал, что его Лига Наций могла бы стать реальностью, только если бы объединенные ею государства были действительно суверенными, действительно представляли свои народы и действительно управлялись в соответствии с законом. Совершенно очевидно, что это не относится к большому числу членов ООН сегодня, и уж тем более к тем, кто, например, как Северная Корея, представляет наибольшую угрозу своим ближайшим соседям. Такие государства на самом деле не являются суверенными органами, а скорее являются армией призывников в руках преступников.[7] Власть осуществляется этими преступниками не через представительное правительство, тем более закон, а через механизм однопартийной диктатуры, дополненной мафиозным покровительством и семейными узами. Таким образом, сторонники кантианского интернационализма оказались перед дилеммой. Чтобы закон был эффективным в разрешении конфликтов, все стороны должны быть законопослушными членами сообщества наций. Что же нам делать с государствами-изгоями? Имеем ли мы право свергать его правителей, чтобы изменить подчиненных в граждан, правителей в представителей, силу в закон. Если нет, должны ли мы считать себя действительно связанными законами и договорами, которыми государства-изгои просто претендуют быть связанными? В таком случае, какие гарантии предлагают эти законы и договоры «вечному миру»?

Несмотря на пояснения Канта, сторонники транснациональной идеи настойчиво утверждали, что все споры между государствами должны подчиняться международному праву и что вооруженные конфликты никогда не могут быть оправданы, пока все юридические каналы не будут тщательно изучены и исчерпаны. Эта позиция сохраняется даже тогда, когда одна из сторон спора является полностью деспотической или тоталитарной властью, правящей силой, а не законом. Поскольку, как утверждается, такую ​​державу можно заставить соблюдать свои обязательства по международному праву с помощью санкций, а санкции не есть воинственность, постольку они уважают суверенитет и независимость государства, против которого они применяются.

Нет никаких сомнений в том, что санкции наносят ущерб населению тех государств, к которым они применяются. Нехватка жизненно важных товаров, крах предприятий, зависящих от экспорта и импорта, общий подрыв социальных отношений черным рынком — все это способствует распространению бедности и недоверия среди людей, что ведет к лишениям и даже к голоду (так утверждалось в отношении саддамовского Ирака). Но именно по этой причине санкции могут как ослабить, так и усилить власть правящей элиты. Семья Ким и ее клиенты получили огромную выгоду от голода, который они причинили северокорейскому народу, и результат сотрудничества международного сообщества в лишении северокорейцев надежды стал еще одним подарком правящей тирании. Лишения, переживаемые северокорейцами, означают, что у них нет ни сил, ни взаимного доверия, чтобы бросить вызов своим угнетателям. То же самое было верно и в отношении к саддамовскому Ираку. Более того, круг баасистских головорезов Саддама обогатился за счет контрабанды и черного рынка, точно так же, как партийная элита в Советской России обогащалась за счет лишений советских людей. Санкции приносят существенную помощь власти, основанную на лишениях, и могут подорвать тиранию только тогда, когда она, так или иначе, зависит от благосостояния своих подданных.

Кроме того, коррумпированность транснациональной бюрократии гарантирует превращение ООН в канал для бегства от закона, а не в средство его реализации. Саддам, похоже, смог использовать массивный поток денег через программу «Нефть в обмен на продовольствие», чтобы обогатить не только себя и своих друзей, но и иностранных пособников, никоим образом не улучшив участь бедных иракцев, предполагаемых бенефициаров сделки. Действительно, иракской элите оказалось легче кормиться за счет продажи нефти, ограниченной санкциями, чем за счет ее продажи в мирное время на открытом рынке.[8]

Однако это не единственные негативные последствия санкций. Помогая поддерживать фикцию «легального» пути к достижению цели соблюдения договоров, санкции откладывают накопление силы, которая может потребоваться для ее достижения. Конечно, международное право признает законное применение силы, в частности, для противодействия агрессии или ее отражения. Но оно при этом устанавливает строгие ограничения на свое применение, рассматривая силу как последнее оправданное средство, чья цель преградить силу, используемую другими. Таким образом, Соединенные Штаты получили одобрение ООН на первую войну в Персидском заливе при условии, что целью было изгнать захватчика из Кувейта. Но любые дальнейшие действия, такие как вторжение в Ирак и свержение Саддама Хусейна, оставались незаконными. Соединенные Штаты, уважая закон, позволили Саддаму сохранить свою власть над иракским народом, наказав тех, кто по примеру жителей Басры были на короткое время введены в заблуждение, думая, что время тирана истекло. И снова международное право отложило урегулирование конфликта и, предотвратив марш на Багдад, привело к тому, что марш состоялся при обстоятельствах, гораздо менее благоприятных для сведения к минимуму человеческих жертв и получения согласия иракского народа.

В «К вечному миру» Канта была предложена международная юрисдикция с единственной целью обеспечить мир между соседними странами. Лига Наций распалась, потому что не было выполнено исходное предположение, а именно, что ее членами должны быть республики, признающими вместе гражданство и верховенство закона. (Подъем тоталитарного правительства в России и Германии означал отмену гражданства в этих странах, и именно эти страны были агрессорами во Второй мировой войне.) Защитники транснационального правительства с готовностью проигнорировали предупреждения Канта. Хуже того, они также проигнорировали кантовское ограничение международной юрисдикции целями мира. Наши национальные юрисдикции сейчас подвергаются бомбардировке законами извне, хотя вряд ли какие-либо из этих законов касаются предотвращения войны. Мы, граждане, бессильны в этом вопросе, а они, законодатели, совершенно безответны перед нами, требуя от нас подчинения. Именно этого и боялся Кант как верного пути сначала к деспотизму, а затем к анархии. Таким образом, рост транснационального взгляда на разрешение конфликтов привел к серьезному связыванию рук не беззаконных государств, чьи руки могут нуждаться в связывании, но никогда не могут быть связаны законом, а рук законопослушных демократий. Мы, считающие себя связанными нашими договорами, также неизбежно теряем их преимущества.

Один пример заслуживает упоминания, поскольку явился серьезным вкладом в утрату безопасности в Европе. Женевская Конвенция о статусе беженцев была ратифицирована в 1951 году, когда в Европе не было беспомощных беженцев и очень мало просителей убежища — факт, который означал, что ратификация конвенции не требовала никаких затрат. С тех пор она связывает законодательные органы национальных государств, несмотря на радикально изменившиеся обстоятельства. Конвенция позволяет диктаторам экспортировать своих противников, не зарабатывая дурную репутацию за их убийство. Таким образом, всю стоимость конвенции несут законопослушные государства. По этому поводу до сих пор царит тревожное молчание — одна из важнейших проблем, стоящих перед современной Европой. Многие из тех, кто просит убежища, несут с собой исламистское безумие стран, из которых они сбежали. Некоторые используют преимущества гражданства, даже подают в суд на основании «прав человека», не признавая при этом никаких обязательств перед государством взамен. Сегодня есть британские граждане, участвующие в джихаде против британского народа,[9] для которых обвинение в измене так же непостижимо, как и предположение о том, что на Луне существует измена. Не должны ли мы решать эту проблему, учитывая национальные интересы, вместо того, чтобы подчиняться договору, подписанному до того, когда большинство из нас еще не родилось?

Интернационалисты, как правило, являются космополитами, которые называют себя «гражданами мира» и сознательно отвергают старые национальные привязанности, связывающие их с определенной нацией, конкретной страной и определенной юрисдикцией. Однако может оказаться, что национальная перспектива более благоприятна для национальной безопасности, а также для мирового порядка, чем философия, которая видит всех людей повсюду по модели кабинетного либерала. Национализм, истолкованный как воинственное отстаивание «прав» нации против ее соседей, безусловно, был деструктивной силой в европейской политике, о чем я говорил в главе 3. Но национальные государства, в которых конституционные и демократические процедуры основываются на национальной принадлежности, в целом, были мирными членами международного сообщества. Хотя граница между Канадой и Соединенными Штатами оспаривалась в течение столетия и даже дольше, шансы на то, что этот спор приведет к войне, равны нулю. Национальная перспектива поощряет реалистичные предположения о симпатиях, бюджетах, энергии и интеллекте людей. Она предполагает, что люди, от имени которых она говорит, являются гражданами, чье согласие должно быть получено на любой акт войны, и кто в значительной степени предпочитает переговоры и компромисс непримиримости и войне.

Следовательно, если демократии хотят защитить себя от растущих угроз, сегодня, как никогда необходимо, придерживаться национальной, а не транснациональной точки зрения. Глобализация, легкость передвижения и устранение препятствий для миграции изменили характер угрозы. Но они не изменили эффективного ответа на нее, согласно максиме Клаузевица: разоружайте врага, чтобы навязать ему свою волю. Враг сейчас скрыт в глобальных сетях. И от этого международный подход становится для нас не более, а менее полезным. Противостоять врагам можно только в том случае, если для начала их встретить на земле, как американцы встретили Аль-Каиду на земле в Афганистане. Глобализация, возможно, усложнила защиту от террористических нападений, но мы, тем не менее, защищаем территорию, где мы живем и выслеживаем наших врагов там, где они находятся.

Эта мысль напоминает нам еще об одном, и для меня решающем, доводе в пользу национального подхода к конфликту. Космополитическое мировоззрение марксизма-ленинизма оправдывало советскую оккупацию Восточной Европы в течение 40 лет. Антинациональное видение исламистов побуждает честолюбивых моджахедов присоединиться к тем, кто пытается навязать исламское правительство по всему миру, независимо от того, согласны ли на это местные жители. Напротив, державам, которые вступают в войну для защиты своей национальной территории, нужно иметь только одно намерение: выйти из конфликта, когда битва выиграна, как американцы и их союзники в настоящее время пытаются уйти из Афганистана. Такие державы в состоянии признать, что эпоха империй закончилась и что конфликт прекратится только тогда, когда нации, подчиняющиеся воле своих народов, согласятся на условия, позволяющие им сосуществовать. Это тот путь, по которому консерваторы хотят видеть движение мира; и одним из главных препятствий на этом пути является интернационалистское желание растворить все границы и управлять миром из ниоткуда.

10 Истина консерватизма

Консерватизм не стремится исправить человеческую природу или формировать ее в соответствии с некоторыми представлениями об идеальном рационально мыслящем человеке. Он пытается понять, как работает общество, и создать пространство, необходимое для его успешной работы. Его отправной точкой является понимание психологии человеческой личности. Его фундаментальная философия лучше всего была выражена в «Феноменологии духа» Гегеля, где показано, как самосознание и свобода возникают во взаимоотношениях людей; и как отношения конфликта и доминирования преодолеваются путем признания взаимных прав и обязанностей; и как в ходе этого процесса индивидуум достигает не только свободы действий, но и осознания собственной ценности и ценности других. Посредством этого процесса люди обретают свободу, а также формируют свои привязанности. Развитие институтов права, образования и политики является его частью. Они есть не то, что мы свободно выбираем, глядя со стороны, но то, через что мы обретаем нашу свободу и без чего мы не можем существовать как самосознательные агенты.

Я оставляю заинтересованному читателю детально рассмотреть аргумент Гегеля.[10] Из него вытекает взгляд на людей как на подотчетных друг другу индивидов, связанных ассоциациями взаимной ответственности и находящих реализацию себя в семье и жизни гражданского общества. Наше существование как граждан, свободно участвующих в политике, стало возможным благодаря стойкой привязанности к тому, что нам дорого. Наше сущность не соответствует идее Homo oeconomicus, ищущего во всем удовлетворение своих личных желаний. Мы строим дома, сотрудничаем в поисках внутренних ценностей. Для нас важны цели, а не средства нашего существования.

Ассоциации и дискриминация

Истина консерватизма заключается в этих мыслях. Свобода ассоциаций необходима нам не только потому, что «ни один человек не является островом», но и потому, что внутренние ценности возникают в результате социального сотрудничества. Они не навязываются нам какой-либо внешней властью и не насаждаются страхом. Они растут снизу через отношения любви, уважения и ответственности. Ошибочность представления о том, что мы можем спланировать общество, в котором самореализация легко доступна и распределяется среди всех желающих благодаря доброжелательной бюрократии, не нуждается в критике здесь.[11] Важным моментом является то, что имеет значение для нас, что приходит благодаря нашим собственным усилиям по его созданию, и редко, если вообще когда-либо, сверху, за исключением тех чрезвычайных ситуаций, в которых незаменима команда сверху вниз.

Из многообразия человеческих забот мы создаем устойчивые ассоциации с их правилами, должностями, церемониями и иерархиями, которые придают нашей деятельности внутреннюю ценность. Школы, церкви, библиотеки; хоры, оркестры, ансамбли, театральные коллективы, клубы по крикету, футбольные команды, шахматные турниры, историческое общество, женский институт, музей, охота, клуб рыболовов — тысячами способов люди объединяются не только в дружеские компании, но и в формальные ассоциации, охотно принимая и подчиняясь правилам и процедурам, которые регулируют их поведение и заставляют их нести ответственность за то, чтобы делать все правильно. Такие ассоциации являются источником не только удовольствия, но и гордости: они создают иерархии, должности и правила, которым люди охотно подчиняются, потому что они видят в них смысл. Но к ним относятся с подозрением те, кто считает, что гражданским обществом должны руководить те, кто лучше всех знает «что надо».

Когда Коммунистическая партия захватила Восточную Европу, ее первой задачей было уничтожение общественных объединений, которые она не контролировала[12]. Янош Кадар, будучи министром внутренних дел при правительстве Ракоши в Венгрии после 1948 года, закрыл 5000 таких объединений в течение одного года: духовые оркестры, хоры, театральные группы, бойскауты, читательские общества, прогулочные клубы, частные школы, церковные учреждения, благотворительные организации по борьбе с бедностью, дискуссионные общества, библиотеки, винные фестивали, охотничьи и рыболовные клубы. При коммунизме всякая частная благотворительность была незаконной, а банковские счета, созданные для благотворительных целей, были конфискованы партией. Масштабы этого зла малоизвестны на Западе, и его значение часто не понимается. Когда некая гражданская ассоциация уничтожается во имя прогресса, когда некая идея будущего становится судьей настоящего и прошлого, когда великая цель определена и государство или партия ведет к ней всех граждан, тогда все сводится к средствам, а цели человеческой жизни уходят в подполье и тьму.

Конечно, во всех системах правления необходимо устанавливать ограничения на ассоциации. Заговоры и подрывные организации возникают спонтанно даже в самых добрых обществах, и у всех политических порядков есть веские основания для их подавления. Более того, существуют ассоциации, преследующие преступные, аморальные или социально деструктивные цели, и государство должно сохранять за собой право контролировать или предотвращать их. Но, как правило, не такие ассоциации вызывают сегодня споры в наших обществах. Если люди свободны объединяться, они могут поддерживать давно существующие институты, неподконтрольные государству. Эти учреждения могут предоставлять преимущества своим членам в форме знаний, навыков, сетей доверия и доброй воли. Они будут способствовать расслоению общества, выборочно предлагая эти преимущества. Ибо это закон ассоциации: включить значит исключить; и исключение может оскорблять.

Действительно, ни в одной области противоречие между свободой и равенством не проявляется более ярко, чем в этой. Свободное объединение естественным образом ведет к дискриминации, а пропаганда не-дискриминации естественным образом ведет к контролю сверху вниз. Как выбрать приемлемую золотую середину и кому дать право запрещать нам? Либертарианцы говорят нам, что никто не имеет права осуществлять такой контроль, и что он всегда попадет в чужие руки — в руки тех, кто больше всего хочет вести нас в тех направлениях, куда мы меньше всего хотим идти. В этом есть правда, но это не вся правда. Ведь мы знаем, что наши свободы уменьшаются, если наши сограждане лишены возможности пользоваться ими. В привилегиях социального членства не следует отказывать людям исключительно по причинам, не имеющим отношения к их занятиям, например по расовой или классовой принадлежности. По этой причине большинство из нас сейчас согласны с тем, что там, где дискриминация влечет за собой неприемлемые ограничения, как, например, в трудовых договорах и приеме в школы и колледжи, запрещение такой раскалывающей общество дискриминации является частью подлинной гражданской свободы.

Остается вопрос, в какой степени ассоциации должны подлежать контролю. Американское движение за гражданские права положило конец расовой сегрегации в Америке, и порядочные люди приветствуют результат. Но те же люди, возможно, будут менее счастливы узнать, что католическая церковь в Европе больше не может управлять агентствами по усыновлению детей, находящихся на ее попечении, поскольку отношение церкви к гомосексуальным парам нарушает положения о недискриминации в европейском праве. Люди могут беспокоиться о том, что аналогичные положения начинают сказываться на деятельности бойскаутов и церковных молодежных организаций в Европе и в Америке.[13] Должны ли мы просто принять это как цену реального равенства? Или нам, скорее, следует поддерживать свободу объединяться по своему желанию и в соответствии с требованиями нашей совести?

Проблема иллюстрируется историей мужских клубов в Америке. Мужчины нуждаются в «мужских связях», которые позволяют им заключать сделки, мирно конкурировать и создавать сети предпринимательства и риска, дающие цель их жизни и одновременно подавляющие инстинкт борьбы. Поэтому они объединяются в клубы, где встречаются по вечерам за напитками и едой, обмениваются сплетнями и слухами, которые снижают их взаимную конкуренцию. Какой в ​​этом вред? Большой вред, говорят феминистки. Клуб становится ареной привилегий, местом заключения сделок и продвижения карьеры. А предложения и карьера предлагаются только членам и, следовательно, только мужчинам. Поэтому мужской клуб является инструментом несправедливой дискриминации по признаку пола. Только если женщины будут приняты в клуб, его существование может быть согласовано с требованиями социальной справедливости. В результате этого аргумента мужские клубы были объявлены в Америке вне закона. Это довольно радикальное нападение на свободную ассоциацию во имя принципа эгалитаризма.

Не менее показательным примером стала частная школа (называемая «public school») в Великобритании. Оставляя в стороне ее сложную историю, можно отметить общее признание того, что public schools благодаря своей автономии смогли накопить ресурсы, опыт и традиции передачи не только знаний, но и стиля, привязанности и положительного влияния на учеников. Эти школы открывают свои двери выборочно тем, кто может позволить себе финансовые затраты или достаточно умны, чтобы получить стипендию. Следовательно, они подпитывают классовые разделения британского общества. Время от времени эгалитаристы пытались объявить public schools (работающие на частные средства) незаконными и передать все образование в ведение государства. Однако более мудрые из них признали, что это мало что изменит. Если вы заставите всех детей посещать государственные школы, то более состоятельные родители будут компенсировать это частным обучением дома и всеми преимуществами, которые родители естественным образом окружают своих детей из любви. Решением Платона было признание детей собственностью государства с целью воспитывать их в коллективных питомниках под властью беспристрастных опекунов. Но в родительской привязанности есть стойкость, которая побеждает все попытки ее погасить, и среднему классу всегда удастся передать свои преимущества, как они это делали и при коммунизме через маленькие группы, которые я описал в главе 2.

Итак, каков консервативный ответ на эту проблему? Один из ответов — с некоторой долей основательности — утверждать, что дискриминация недопустима только в том случае, если она в некотором роде несправедлива. И предполагать, что институт несправедлив только потому, что он предоставляет своим членам преимущества, которые он не предоставляет другим, на самом деле исключает любую свободную ассоциацию и защищает тоталитарное государство. Нас не должны беспокоить сложные аргументы, которые были развиты вокруг этого момента: одни следуют за Ролзом, полагая, что справедливость объективна, другие за Нозиком и, в конечном счете, Кантом, полагая, что справедливость заключается в уважении к свободным транзакциям. Так, независимо от того, справедливо или нет существование частных школ, многие люди считают, что они должны существовать. Поэтому, хотя частное образование является объектом возмущения, с этим возмущением нужно справляться, ибо можно признать, что несправедливость кроется именно в возмущении, а не в его причине.

Автономные учреждения

В условиях современной жизни есть только одно решение проблемы социального негодования — социальная мобильность. Худшее, что может сделать государство, это создать ловушки: ловушку бедности, ловушку благосостояния, ловушку образования, лишающие людей мотивов и навыков для улучшения своей жизни и удерживающих их в состоянии постоянной недовольной зависимости от мира, в который они не могут полностью войти. В Великобритании государственная система образования возникла в результате постепенного поглощения государством в девятнадцатом веке школ, созданных как благотворительные организации или как самоуправляющиеся гимназии для амбициозных бедняков. Сначала государство просто предоставляло финансирование, чтобы эти школы могли предлагать свои услуги бесплатно. Однако государственное финансирование неизбежно привело к государственному контролю, а государственный контроль — к «политике целей».

Я уже упоминал о последствиях этого (см. главу 4). Когда эгалитаристы закончили свою работу, гимназии по большей части возвратились в частный сектор, а школы были объединены, чтобы родители не могли выбирать среди них, и цель равенства была навязана сверху, независимо от ее последствий для возможностей получить хорошее образование бедным. В результате Британия, вышедшая из Второй мировой войны с лучшей системой образования среди развитых стран, сейчас находится рядом со средним значением в таблицах Организации экономического сотрудничества и развития по грамотности и математики. Позиции на вершине британского общества по-прежнему занимают лица, получившие частное образование, на что эгалитаристы реагируют призывом закрыть частные школы и поместить всех в одну лодку. Однако это ничего не изменит. Более состоятельные родители просто соберутся вместе и найдут средства уменьшить влияние такой политики на перспективы их детей.

Возможности увеличиваются не уничтожением вещей, а их созданием. Только позволяя автономным учреждениям расти, защищая пространство, в котором они процветают, и, при необходимости, предоставляя им общественные средства в виде образовательных ваучеров, государство может расширить возможности, доступные для более бедных членов общества. Постепенно эта истина начинает осознаваться в политическом классе, так что даже социалисты пришли к выводу, что бедным помогает не стремление отмстить богатым, а открытие дверей к социальным достижениям. Поскольку образование выросло из автономных институтов, нам нужно больше, а не меньше этих институтов, а также способы обеспечения доступа к ним более бедных детей.

Это означает изменение тенденции послевоенного законодательства в западном мире. Желание контролировать наши привычки стало причиной нападения на автономные учреждения, от школ до агентств по усыновлению, от скаут отрядов до охотничьих клубов, которые не соответствуют режиму политической корректности. В долгосрочной перспективе этот контроль поглотит гражданское общество государством и подвергнет всю социальную жизнь своего рода идеологическому режиму. Истина консерватизма заключается в том, что гражданское общество можно убить сверху, но оно растет снизу. Оно растет благодаря стремлению людей к общению, к созданию гражданских ассоциаций, являющихся не целевыми предприятиями, но местами свободного поддержания организации. Политики часто пытаются придать этим ассоциациям чуждые формы, превращая их в инструменты для внешних целей, которые могут противоречить их внутреннему характеру. Так случилось с государственными школами, когда они были призваны на службу социальному равенству. Так происходит с университетами, когда правительство требует измеримые результаты в качестве компенсации за финансирование. Это то, что случилось со всеми «маленькими взводами» Венгрии, Словакии и Чехии, когда Коммунистическая партия превратила их в «механизмы передачи» ее социалистической политики.

Автономные институты это те институты, которые следуют своим собственным внутренним импульсам. То же самое и со знанием, которое живет в институтах, передающих его подобно крови в теле человека, давая жизнь, а также получая ее. Хотя знания полезны, они возникают потому, что мы ценим их, независимо от того, есть ли у нас применение им или нет, как люди ценили изучение классических языков и древней истории, изучение логики и теории множеств, изучение вероятностей и статистических заключений. Никто не предполагал, что десять лет изучения латыни и греческого языка будут именно той подготовкой, которая требовалось британским государственным служащим, когда они путешествовали по всему миру, чтобы управлять мультикультурной империей. Никто не мог предвидеть, что заумные выкладки алгебры Буля и логики Фреге приведут к эре цифровых технологий; никто, в первую очередь сам преподобный Томас Байес, не имел представления о том, что его теорема в исчислении вероятностей станет важной для нашего понимания статистики. Все такие знания возникают потому, что люди преследуют их ради них самих, в контексте институтов, которые поддерживаются нашим любопытством, а не нашими целями. Результаты этого любопытства могут быть полезными, и правительства могут решать, какие формы исследований или грантов лучше всего финансировать ради признанного общественного блага. Но такие решения являются разумными догадками, а не практическими умозаключениями. Астрофизика нуждается в большом финансировании и дала прекрасные, впечатляющие результаты. Возможно, это решит проблему изменения климата. Но пока что она остается совершенно бесполезной и является образцовой иллюстрацией отношения к бесполезным вещам.

(продолжение)

Примечания

[1] Wilhelm Röpke, A Humane Economy: The Social Framework of the Free Market (London: O. Wolff, 1960).

[2] Publius был псевдонимом, принятым Александром Гамильтоном, Джеймсом Мэдисоном и Джоном Джеем в «Федералисте», впервые опубликованном в двух томах в 1788 году. Цитата из Гамильтона в Письме 39.

[3] Immanuel Kant, Perpetual Peace, in Hans Reiss, ed., Kant: Political Writings, 2nd edn. (Cambridge: Cambridge University Press, 1991).

[4] Там же, стр. 99f.. Кант дает одно из нескольких определений, ни одно из которых в точности не совпадает с каким-либо другим, но все они указывают в одном направлении.

[5] Ibid., p. 113.

[6] Ibid.

[7] В случае с Северной Кореей Кристофер Хитченс аргументировано показал, что ее армия не является армией призывников, а концентрационным лагерем в руках семьи сумасшедших. См. Christopher Hitchens, Arguably (London: Atlantic Books, 2011), pp. 553–8.

[8] Report by Claude Hankes-Drielsma to Congress, 21 April 2004.

[9] Дело Аль-Мухаджирун (сеть джихадистов, базирующаяся в Соединенном Королевстве) сейчас достаточно печально известно — см. John Marks and Caroline Cox, The ‘West’, Islam and Islamism (London: Civitas, 2003) и мою книгу The West and the Rest (Wilmington, DE: ISI Books, 2002). Однако это лишь один из многих случаев, каждый из которых иллюстрирует, что происходит с гражданством, когда оно отрывается от национальной идеи. Гражданство покупается и продается как поддельный паспорт, чтобы стать налогом на лояльность других людей.

[10] В этом может помочь мой текст Hegel as a Conservative Thinker, in Philosopher on Dover Beach (South Bend, IN: St Augustine’s Press, 1998).

[11] See ‘The Planning Fallacy’, in Roger Scruton, The Uses of Pessimism(London: Atlantic Books and New York: Oxford University Press, 2010).

[12] See Anne Applebaum, Iron Curtain (New York: Doubleday and London: Allen Lane, 2012).

[13] См. сложный и интересный американский случай Cradle of Liberty Council против города Филадельфия, 2008 г., когда городские власти Филадельфии попытались выселить скаутов из здания, которое они передали городу, на том основании, что политика скаутов в отношении гомосексуализма нарушает городской кодекс не-дискриминации.

Print Friendly, PDF & Email
Share

Роджер Скрутон: Как быть консерватором. Неавторизованный перевод с английского Бориса Дынина: 1 комментарий

  1. Борис Дынин

    Читателям.
    Хочу заметить, что начало этого выпуска перевода книги Р. Скрутона есть окончание предыдущей главы «8. Истина экологизма» — @http://z.berkovich-zametki.com/y2022/nomer8_9/rsctuton/@/

    Также, надо заметить, что только половина главы «10. Истина консерватизма» (центральной в книге) опубликована в этом номере «Заметок». Ради целостного понимания глав можно обратиться к полному тексту книги в Киоске Портала: @http://berkovich-zametki.com/Kiosk/Scruton.pdf@

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *