ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Такими проблемами Екатерина Марголис со товарищи заморачиваться не привыкли, им важнее эмпатия, эмоциональное сочувствие к «малым сим», а что с этими самыми «малыми» в результате будет, им представляется автоматически обеспеченным: булки на елках вырастут, электричество в штепселе зародится, от нападения будем защищаться хорошими манерами…

Элла Грайфер

ОНИ ЖЕ ХОТЯТ КАК ЛУЧШЕ!

Размышления над эссе Екатерины Марголис

Последние месяцы мне часто стали попадаться эссе Екатерины Марголис. Почитав их, я обнаружила интересную закономерность: мне всякий раз очень нравится описание соответствующего события или явления, но… практически никогда не нравятся выводы, которые автор делает из своих несомненно точных и (добавим) мастерски выстроенных описаний. Возьмем для примера статью Екатерина Марголис — о диалектике жертвы.

Диалектика жертвы и насильника, раба и господина, извечный круговорот, в котором вчерашний униженный и оскорбленный превращается в унизителя и оскорбителя, в веках передавая эстафету зла. Прекрасный пример — дети из неблагополучных семей или армейская дедовщина.

И вот, значит, идет по жизни такое существо, себя жалеет за то, что его не любили, а других не жалеет, потому что не научен сочувствию, не может поглядеть в глаза другому и увидеть в нем такую же жертву, какой оказался сам, а старается только использовать уязвимость этого другого, как когда-то кто-то воспользовался собственной его уязвимостью. Понятно, что он опасен, что от него надо как-то защититься, но… как? Придется, вероятно, в чем-то ему уподобиться…

«Парадокс дракона»: стать драконом в борьбе с драконом или рисковать проиграть дракону?

Решать, конечно, приходится в каждом конкретном случае, но у автора есть надежда на общий прогресс цивилизации, который определенно, хотя и не прямолинейно, движется в сторону уменьшения насилия и превращения человека в жертву:

«Этот, казалось бы, противоречащий инстинкту самосохранения выбор цивилизации на каждом следующем ее витке до сих пор был одним из главных механизмов прогресса».

И наконец — главный вывод:

«Вспомним знаменитую легенду антропологии. Известную учёную Маргарет Мид студенты спросили: «Что было самым ранним признаком цивилизации?», ожидая, что она назовёт глиняный сосуд, точильный камень, копье или наконечник стрелы. Но Маргарет Мид сказала: «Сросшаяся бедренная кость».

Без современного медицинского вмешательства сломанная бедренная кость срастается приблизительно за шесть месяцев. Сросшаяся бедренная кость показывает, что кто-то заботился о пострадавшем, охотился и добывал пищу, был с ним рядом, охранял его до тех пор, пока он был уязвим. Там, где действует закон джунглей — правило выживания сильнейшего, — археологи не находили сросшихся бедренных костей. Таким образом, первый признак цивилизации — эмпатия, выраженная в сросшемся переломе бедренной кости другого человека.

И похоже, сегодня это точно так же актуально, как и в каменном веке».

Стало быть, закон джунглей — правило выживания сильнейшего — несовместим с эмпатией — с сочувствием к слабому, попавшему в беду, каковое сочувствие есть зародыш человеческой цивилизации. Ой ли, да так ли?

В одном африканском заповеднике стае диких собак на охоте удалось, как часто случается, отбить от табуна зебр кобылку с двумя жеребятами, но вот свидетельство зоопсихолога-наблюдателя:

«Внезапно я почувствовал, что земля дрожит, и, оглядевшись, к своему несказанному удивлению, увидел десяток зебр, скачущих во весь опор. Секунду спустя они окружили мать с жеребятами и, круто развернувшись, тесно сомкнутым табунком помчались в ту сторону, откуда прискакали. Собаки гнались за улизнувшей добычей метров пятьдесят, но не смогли пробиться сквозь табун и вскоре отстали. Это был единственный раз, когда на моих глазах зебры вернулись к сородичам, окруженным гиеновыми собаками, и помогли им спастись«.

Ну да, конечно, нетипично, но и тот пример с бедренной костью тоже вряд ли часто встречался в те времена, а зебры никакой цивилизации не выстроили и по сей день. Что же до цивилизаций человеческих (а было их немало), то эмпатия в них безусловно имела место, но… наряду с явлениями противоположными. Было (и сейчас существует) четкое деление на свой/чужой, на рабов и господ, практикуются человеческие жертвоприношения, процветает соперничество, ревность и т.п… (Я не случайно об этом говорю в настоящем времени). Тут, конечно, самое время вспомнить Гегеля — про единство и борьбу противоположностей — но давайте лучше сразу конкретно.

У всех общественных животных есть иерархия, места в которой распределяются в зависимости от «силы», т.е. на самом деле — жизнеспособности индивидов, причем, идет постоянная конкурентная борьба для подтверждения прав каждого, и победитель нередко подавляет и унижает побежденного, а побежденный демонстрирует признание своего поражения. Но в случае реальной угрозы всему сообществу сильные защищают слабых. Во главе сообщества стоит вожак, принимающий важные решения: где и как искать пропитание, бежать или принимать бой. Он должен быть самым жизнеспособным, чтобы его решения обеспечивали выживание всех, за это ему полагаются всякого рода привилегии по части пищи, самок и т.п.

Ради выживания слабых надо конкуренцией выявить сильных и им отдать бразды правления. Но в процессе выявления сильных происходит унижение проигравших слабых. Так — у животных. А действует ли это правило у людей?

По мнению Екатерины Марголис и ее единомышленников все еще действует, но это уже уходящая натура, пережиток, который пользы не приносит, от него один вред, вражда и сплошные трагедии. К тому же, по мере все большего «очеловечения» человека, ухода из животного царства, прогресса того, что именует она «цивилизацией», явственно намечается выход из «замкнутого круга взаимозамещающихся ролей» — круговорота зла, превращения вчерашней жертвы в завтрашнего насильника.

А вот тут-то мы с вами, батенька, и поспорим

Известных нам цивилизаций в истории человечества было немало (а неизвестных, возможно, и того больше), но «замкнутый круг» исправно крутился в каждой из них. Формы, в которых происходила конкуренция — торжество сильного и подавление слабого — различались значительно (от физического уничтожения до ритуального унижения), различалась и интенсивность процесса (от парламентских дебатов до гражданской войны). И «сила», сиречь жизнеспособность, в разных местах и временах определялась тоже по-разному: то у кого кулак тяжелее, то — родословная длиннее, то — кошелек толще, а то — кто лучше знает и умеет. По-разному понимались и отношения свой/чужой: иноплеменник, иноверец, инакомыслящий…

Но возрастание «милости к падшим», прогрессирующий переход к нелетальным формам конкуренции в ходе истории — это, пардон, выдача желаемого за действительное. Никакой это не вектор и даже не спираль, а синусоида, траекторию которой определяют привходящие обстоятельства типа стабильности правления, климатических условий и т.п.

В позднем средневековье ведьм жгли в куда более широких масштабах, чем в раннем, Александр II крепостное право отменил, а Сталин крестьян закрепостил куда более жестоко. Вторая мировая оказалась куда кровопролитнее Первой… Но иллюзия «морального прогресса» держится стойко:

«Послевоенная общественная мысль сконцентрировалась именно на преодолении логики доминирования как таковой. Как основной несущей конструкции. Именно на неприятии идеи превосходства и априорных прав на него зиждется ещё недавно казавшееся таким незыблемым never again как основа архитектуры мира в обоих смыслах этого слова».

Вот как… даже обнаружившаяся несостоятельность лозунга never again не поколебала уверенности этой самой мысли во вредности превосходства как такового. Отрицание не просто претензии на некие «априорные права», нет, принципиальный запрет на всякое сравнение.

Предположим, я танцую как чурбан и пою как барабан, так разве не логично было бы мне признать превосходство других кандидатов в солисты Большого Театра? Но как же это допустить, ведь статус проигравшего унизителен. Бесталанность — моя УЯЗВИМОСТЬ, попросту говоря, слабой оказалась я в сравнении с Майей Плисецкой. Так какие у меня есть варианты? Прежде всего — традиционный (то, что Екатерина Марголис зовет «культурно-сентиментальным»): чтоб, значит, добрые люди пожалели и назначили в утешение стипендию для обучения в кулинарном техникуме. Второй — исконный: возгореться гневом на несправедливость мира и подрезать бельевую веревку соседке по имени Майя, хотя она и не Плисецкая. Но это все варианты устаревшие, Екатерина Марголис и иже с ней предлагают совсем иное:

«Отношение к уязвимости как к слабости и потенциальной опасности отличает архаическое общество от современного, где уязвимость, умение слышать и давать голос жертве, учиться примерять на себя эту оптику и есть одно из главных достижений».

Вы уж меня простите, но умение примерять на себя оптику проигравшего существует все-таки не со вчерашнего дня. Иван Андреевич Крылов не претендовал на открытие Америки, поучая: «Вперед чужой беде не смейся, голубок«. А еще раньше мудрая украинская поговорка советовала: «Не говори «гоп», пока не перескочишь.» (Прошу прощения за мой суржик, кто знает оригинал — подскажите).

«Современная общественная мысль» (во всяком случае, так описывает ее Екатерина Марголис) — предлагает уже не пожалеть проигравшего, не осознать, что и ты можешь оказаться в его шкуре, нет. Поскольку опасность проигрыша подстерегает человека чаще всего в борьбе за место в иерархии — отменить иерархию как таковую, со всеми местами вкупе, вот и проигрывать станет некому! И какая же тогда у общества будет структура? А вот — «ризомы горизонтального разнообразия«.

По информации Google:

«Ризома была определена Делёзом и Гваттари в «Тысяче плато» как нелинейная сеть, которая «соединяет любую точку с любой другой точкой».«

Ну, в общем, что-то похожее на наш любимый интернет, очень нужный, очень полезный, но как-то вот не доводилось мне слышать, чтобы изобретение, строительство и поддержание его обходились без коллективной работы и какого ни на есть руководства. Какая-то (и даже немалая) часть и ризомой может быть, но за целое выдавать ее все-таки не надо. Мировая паутина хороша, чтобы мнения высказывать, дискутировать, собирать информацию, распоряжения нижестоящим передавать — это да, но не пользователи интернета определяют, у кого право решающего голоса. А без него нельзя, иначе ни к какому делу приступать невозможно, так и будем дискутировать до пришествия Мессии.

В общем, до практического воплощения идея (как выразился Алексей Константинович Толстой) «безначалья народа» так и не дошла. Не исчезла иерархия, соответственно, сохранились победители и побежденные. И тут возникла идея практическая: А давайте мы их лучше местами поменяем! Если раньше победителем оказывался более жизнеспособный, пусть теперь будет — менее. Кто был ничем — тот станет всем.

Если вчера в Большой Театр Плисецкую принимали, потому как талантливая, трудолюбивая и упорная, то теперь ее надо, значит, в угол задвинуть, а принимать меня, поскольку я проигравшая, обделенная, уязвимая… Не надо это путать с проблемой дискриминации, когда человека не той расы, пола или с «инвалидностью пятой группы» изначально не допускают на общий старт, нет, тут объектом любви и заботы оказывается тот, кто со всеми на старт выходил, но к финишу пришел последним, (если, конечно, форы ему не дали, квоты по простому по российскому). Тот, чьи потребности (не обязательно материальные, зачастую как раз статусные) решительно превышают его возможности. Вот как описывает такую ситуацию Айн Рэнд в знаменитой антиутопии «Атлант расправил плечи»:

«Он (Робин Гуд) стал символом идеи, провозгласившей, что нужда, а не достижение — источник прав, что мы должны не производить, а хотеть, и что заработанное нам не принадлежит, а принадлежит — незаслуженное.

Человек предъявляет «уязвимость», страдания… реальные или вымышленные, свои или давно почивших предков, получает пряники и плюшки, становится доволен собой и жизнью и, по мысли Екатерины Марголис, готов принять и полюбить ближнего своего, разорван круг зла, открыт путь в гармоничное, светлое будущее… Так? Да как бы не так!

Ведь игра продолжается, а где игра — там и проигравшие, прежде всего, не сумевшие доказать преимущества вот именно своей уязвимости, кто больше страдает — афроамериканцы или трансгендеры — пойди разберись! Айн Рэнд это предвидела уже полвека назад:

«Человек предъявлял страдания. Потому что они, а не его работа, встали во главу угла. И шесть тысяч человек превратились в соревнующихся попрошаек, кричащих, что его нужда острее, чем у его брата».

Но и жизнеспособные не сдадут так легко своих позиций, их придется давить террором, затыкая им рот, лишая средств к существованию, принуждая интериоризировать свою «вину» за недостаточную «эмпатию» к «уязвимым», признавать справедливость дискриминации, которой их подвергают, унижений, которые они — в полном соответствии с известной схемой «дедовщины» — терпят от вчерашних «жертв». В Америке дальше этого пока что дело не пошло, но мы помним, до чего дошло в России — раскулачивали за лучшие урожаи, расстреливали за то, что «шибко грамотный», в том числе и философа Густава Шпета, вашего, Екатерина, прадеда. Еще раз из Айн Рэнд:

«Ничто не может оправдать уничтожение лучших. Нельзя наказывать человека за то, что он так хорош. Нельзя наказывать за способности».

То есть, в конечном итоге, зловещая диалектика насильника/жертвы не делась никуда, круг по-прежнему замкнут, просто перевернулись песочные часики. Ничего, значит, не изменилось? Ох, если бы…

Вспомним еще раз наш экскурс в зоопсихологию: вожак — самый жизнеспособный, он принимает решения и производит действия, помогающие выжить лично ему, а глядя на него и всей стае. И не зря убивают Акелу, который промахнулся: нежизнеспособный вожак — смертельная опасность для стаи, и в первую очередь — для самых слабых.

Если по преимуществу «уязвимости» меня принять на место Майи Плисецкой, то не сможем мы быть «в области балета впереди планеты всей». Когда ученый спор между генетиками и Лысенко разрешать берутся товарищи с образованием в объеме высшей партийной школы или неоконченной духовной семинарии, приходится в конце концов разрабатывать «Продовольственную программу». Не случайно, отстаивая Ландау, главным аргументом избрал Капица сверхосторожно, очень тактично сформулированный вопрос: «Вам вооружение нужно или примерное поведение?»

Такими проблемами Екатерина Марголис со товарищи заморачиваться не привыкли, им важнее эмпатия, эмоциональное сочувствие к «малым сим», а что с этими самыми «малыми» в результате будет, им представляется автоматически обеспеченным: булки на елках вырастут, электричество в штепселе зародится, от нападения будем защищаться хорошими манерами… Они же вам не отсталое старшее поколение, что с детства слышало, что работать надо на результат. Например, вот такой стишок:

В. Лифшиц

Три десятых

Это кто из портфеля швыряет в досаде
Ненавистный задачник, пенал и тетради
И сует свой дневник, не краснея при этом,
Под дубовый буфет, чтоб лежал под буфетом?..

Познакомьтесь, пожалуйста: Костя Жигалин.
Жертва вечных придирок, — он снова провален
И шипит, на растрепанный глядя задачник:
— Просто мне не везет! Просто я неудачник!..

В чем причина обиды его и досады?
Что ответ не сошелся лишь на три десятых!
Это сущий пустяк, и к нему, безусловно,
Придирается строгая Марья Петровна.

Три десятых… Скажи про такую ошибку
И, пожалуй, на лицах увидишь улыбку.
Три десятых… И все же об этой ошибке
Я прошу вас послушать меня без улыбки…

Если б, строя ваш дом, тот, в котором живете,
Архитектор немножко ошибся в расчете,–
Что б случилось, ты знаешь ли, Костя Жигалин?
Этот дом превратился бы в груду развалин!

Ты вступаешь на мост. Он надежен и прочен.
А не будь инженер в чертежах своих точен,
Ты бы, Костя, свалившись в холодную реку,
Не сказал бы спасибо тому человеку!

Вот турбина. В ней вал токарями расточен.
Если б токарь в работе не очень был точен,
Совершилось бы, Костя, большое несчастье:
Разнесло бы турбину на мелкие части!

Три десятых — и стены возводятся косо.
Три десятых — и рухнут вагоны с откоса.
Ошибись только на три десятых аптека, —
Станет ядом лекарство, убьет человека!

Мы громили и гнали фашистскую банду.
Твой отец подавал батарее команду.
Ошибись он при этом хоть на три десятых, —
Не настигли б снаряды фашистов проклятых.

Ты подумай об этом, мой друг, хладнокровно,
И скажи — не права ль была Марья Петровна?
Если честно подумаешь, Костя, об этом,
То недолго лежать дневнику под буфетом.

Отсталые люди! По нынешним временам надо бы Костю главредом для учебников по квоте назначить, арифметику объявить неправильной наукой белой привилегии, а Марью Петровну отправить на принудительные курсы самокритики для обучения эмпатии к уязвимому Косте.