Недосыпы, круглый день на работе, часто без выходных и отпусков, ну и, конечно, еда всухомятку. Вот, примерно, общий деловой портрет руководителей при советской власти, которую — власть — подробности личной жизни и здоровья этих людей вообще никак не интересовали — «Под красным знаменем — вперед к победе Коммунизма». Поэтому большинство начальства имело как минимум гастрит.
Михаил Идес
АНТИКВАР
Антология ушедших времен
(продолжение. Начало в №5-6/2024 и сл.)
Ромка-Бутерброд любил поесть.
Причем не столько много, сколько вкусно.
Причем имел на это полное право — он сам и готовил.
Причем кулинаром он был не только по жизни, но и по диплому. Тот самый бутерброд из детства, с маслом и рафинадом, был его первым кулинарным шедевром. Потом, заболела и слегла Рита Лазаревна, и Ромка заменил маму на семейной кухне, вошел во вкус, освоил все мамины рецепты национальной еврейской кухни, потом у него пошли опыты из кулинарных книг народов СССР и, наконец, «Подарок молодым хозяйкам» Елены Ивановны Молоховец стал его настольной книгой.
Самое интересное, что его выбор учебного заведения после всех возможных вариантов и душевных терзаний оказался зовом сердца и свой, с легкого языка Хазанова, «калинарный техникум» он закончил с красным дипломом.
Диплом дипломом, но срочная служба все равно была неизбежной. Хитрый дядя Гриша дал дельный совет, и Ромка за полгода до призыва сходил в военкомат и загодя попросился служить в каких-нибудь войсках на кухне.
В его деле сделали пометку, и он по призыву попал в учебку, где готовили поваров для службы в войсках. Учебку он окончил наилучшим образом, с присвоением сержантского звания — три лычки на погонах, и был отправлен под Ржев в крупную летную часть истребителей-перехватчиков ПВО.
Одновременно с его прибытием, сундука-сверхсрочника, командовавшего солдатской столовой, выгнали за воровство. Ромка стал старшим не только на солдатской кухне, но и по совместительству кладовщиком. Он сам принимал, списывал, распределял продукты на недельную солдатскую закладку и сам готовил.
Солдатики срочной службы так не питались никогда. Молва о Бутерброде дошла до заместителя начальника части по тылу, и его перевели в офицерскую столовую. Ну, уж тут Ромка развернулся в полную силу. Дошло до того, что иные летчики и техсостав предпочитали ужинать не дома, а в столовой. Жены напряглись. Тогда, чтобы обезопасить себя, Бутерброд на день рождения жены командира испек обалденный именинный пирог. Потом стал тем же женам писать рецепты любимых блюд их мужей, а с молодыми женами лейтенантов проходил «курс молодого бойца» (в кулинарном смысле) прямо на вверенной ему кухне. В общем, стал всеобщим любимцем. Главное.
Ему без проблем дали рекомендации, и он вступил в партию, стал членом КПСС.
Владимир Николаевич, в очередной раз разругавшись с женой, ужинать не стал, хлопнул дверью и ушел гулять, успокаиваться. Пока он поднимался по партийной линии с рядовой должности, медленно продвигаясь вверх, у них с его Клавой все было хорошо. Но как только он был назначен вторым, а через год и первым секретарем райкома, бабу как подменили. Откуда-то полезла спесь, свою служебную машину он практически не видел — разъезжала все больше Клава с дорогой тещей. Под предлогом отсутствия карьерного роста — «Это вместо того, чтобы мне помочь, надавить, где надо!» КлавдЕя ушла с работы из своей заводской бухгалтерии и уже полгода жила тунеядкой. В общем, как ни крути, рядом с первым секретарем образовался «чуждый элемент».
Голод не тетка.
В столовую, что была рядом с райкомом (где он иногда бывал, и где его знали), он пришел за полчаса до закрытия. Ничего путного, чтобы накормить такого человека в наличии не было, и Ромка стал готовить «с ножа».
Он быстро приготовил бифштекс с кровью, обжарил картошечки, добавил порезанного на дольки соленого огурчика. Решив, что без закуски как-то неправильно, нашинковал свежей капусты, натер морковь и яблоко, заправил майонезом.
— Ох, смерть моя! Девочки, кто готовил, позовите.
Ромка, весь чистый, накрахмаленный подошел к Владимиру Николаевичу со стаканом свежезаваренного чая и горкой сухариков на блюдце.
— Садись, убил!
— Что, невкусно?
— Как невкусно?! Видишь, всё съел подчистую, теперь буду мучиться…
— Почему?
— Да, нельзя мне все это. Язва.
На следующий день, в обед, Владимиру Николаевичу в судках передали из столовой легкий овощной супчик со сметаной, паровые котлетки с отваренной цветной капустой, заправленной сливочным маслом, и в чистой кефирной бутылке холодный компот из сухофруктов, который Бутерброд варил по старому маминому рецепту с цедрой от лимона и лавровым листом.
Теперь Ромка кормил Владимира Николаевича обедами на постоянной основе. Звонил, согласовывал меню и время подачи по прямому телефону. Был с секретарем строг, ничего жареного или перченного ему есть не позволял и, несмотря на просьбы и желания Первого «хоть когда-нибудь, хоть изредка» оскоромиться жирным или острым, был тверд как скала и отвечал отказом. А уж после развода Владимира Николаевича с КлавдЕей, стал ему ещё и ужины готовить, которые Первый должен был съедать дома, но выяснив раз-другой, что Николаич к ужину не притронулся, стал заставлять его приходить вечером и гарантированно ужинать под присмотром Бутерброда в его кабинете.
Да-да, «в кабинете». Ромка теперь у нас был заведующим этой самой столовой.
С легкой руки секретаря у Ромки на отдельном кормлении образовался целый круг лиц. Недосыпы, круглый день на работе, часто без выходных и отпусков, ну и, конечно, еда всухомятку. Вот, примерно, общий деловой портрет руководителей при советской власти, которую — власть — подробности личной жизни и здоровья этих людей вообще никак не интересовали — «Под красным знаменем — вперед к победе Коммунизма». Поэтому большинство начальства имело как минимум гастрит.
Кого только из районного начальства он не кормил! И партийных язвенников, и исполкомовских. Главврач районной санэпидстанции вообще разнес по округе, что только благодаря Ромкиным заботам его язва утихомирилась и он «…вот уже примерно с год живу вообще без болей».
Бутерброд обрастал связями.
Одновременно ему стало не хватать численности кадров для функционирования столовой и готовки спецпитания. Ещё не хватало места, холодильников и качественных продуктов. Руководство района решило эту проблему коллегиально. С Ромкиной столовой в том же здании через стенку располагался Вторчермет. Толку от него было чуть, зато грохота при погрузках и в беспорядке валяющегося металлолома по всему двору хватало с избытком, жильцы жаловались. Вторчермет куда-то перевели, Бутерброду решением исполкома передали освободившиеся площади. Неофициально «напрягли» директора овощебазы и городского хладокомбината. Ромка стал получать в нужном количестве свежие продукты наилучшего качества.
Расширившись, он открыл лучшую кулинарию в городе и получил для своей столовой статус «Комбината общественного питания». Комбинат стал образцовым заведением Ленинградского общепита. Премии, переходящее красное знамя, районная, а затем городская Доска почета невероятно подняли Ромкин статус.
Но.
Если бы мы решили сыскать Бутерброда на его Комбинате, то скорее всего нашли его не в кабинете при костюме и галстуке, а в небольшом разделочном цеху и маленькой кухне, в поварском колпаке. Это, можно сказать, было государство в государстве. Два лучших повара, самое современное кухонное оборудование, холодильники и Ромка, который творил диетические чудеса и продолжал кормить уважаемых людей Василеостровского района.
При этом всё было по-честному, кормил он за деньги, с кассовыми чеками, а вместо служебных машин, которые мелькали во дворе дома поначалу, теперь бегал по району с заказами новенький «каблучок». Секретарша держала жесткий контроль над индивидуальным меню больших начальников и временем доставки. Начальник местного УВД, сам болезный язвенник, выделил даже две радиостанции — одну автомобильную, в Каблук, вторую стационарную — секретарше.
* * *
Зульфия много лет молила Бога. В соборную мечеть на углу Кронверкского и Конного она не ходила — запретил Газиз. Молилась тихо дома, как учили мама и местный мула в её глухой татарской деревеньке, но Аллах не услышал её и, кроме Рашидки, детишек не дал.
С того момента, как сынок её поступил в военное училище, видела она его редко. Менялся Чингисхан разительно от приезда к приезду. В училище — возмужал, после распределения служил где-то (на вопрос «где?» не отвечал, да ей и не надо было) и приехал домой после трех лет разлуки с поседевшей не по возрасту головой. Потом пропал опять на годы. Писем не было. Газиза несколько раз вызывали «куда следует», и он приходил оттуда счастливый, говорил коротко жене: «Слава Аллаху, Зульфия, Рашидка жив, он у нас герой!» Короткий отпуск в три месяца, когда Зульфия с трудом узнавала в этом суровом мужчине своего сыночка, и снова исчезновение на два года. Последнее исчезновение было последним.
Как-то под вечер дверь их полуподвальной квартиры открылась, вошел, приволакивая ногу, человек в шляпе, надвинутой на глаза, поставил чемодан, тяжело сел, вытащил бутылку водки из кармана. Человек сказал вдруг по-татарски: «Эннэ (мама), собери что-нибудь на стол. Эттэ (папа), давай выпьем, я вернулся… совсем».
Тяжело.
Зульфия не могла, да и не пыталась излить наболевшую материнскую ласку. Человек был далекий, чужой. Она не находила в нем своего Рашидку. И только когда подавала ему чистое полотенце, увидев изрубцованное шрамами и ожогом тело сына, вскрикнула, убежала в спальню и долга плакала, потом встала на колени и долго, долго благодарила Аллаха.
Сын вышел к столу в парадном кителе, накинутом на плечи. Такого количества наград Газиз не видел даже у заслуженных ветеранов, прошедших войну. К сыну они оба стали обращаться на Вы.
Зажился Чингисхан в родительском доме недолго, быстро получил однокомнатную квартиру. К папе с мамой стал приезжать в гости.
* * *
Одним из первых с Антикваром встретился Красавчик. Они опять сидели до закрытия ресторана, пили водку, много водки, но в это раз — молча. По малявам, приходившим из СИЗО, Красавчик знал о происходившем там с Николаем больше, чем сам Антиквар.
— Антиквар, тут тебе передают денег.
— Кто?
— Люди.
— Какие люди, не темни, Красавчик.
— Такие люди. Авторитетные. Сам догадаешься или подсказать?
— Деньги общаковые?
— Да.
— Не возьму.
— Интересно знать, почему?
— Красавчик, по целому ряду причин. Во-первых, я не блатной и к общей кассе отношения не имел — сам не вносил, а значит, брать оттуда не могу. Во-вторых, не хочу быть подвязанным, зависимым через эти деньги. Так что верни, у кого взял.
— Важно не «у кого взял», а кто дал?! Ты, видать, не все понимаешь. Ты не вор, это так. Но люди знают, как тебя прессовали, что от тебя хотели, и, несмотря на то что ты не в Законе, вел себя достойно и никого не сдал, ни одного имени не назвал.
— …
— И ещё. Не взять от братвы, это… это, я даже не знаю. всем людям в душу. Имей в виду, такое не простят. Тут не так много, на первое время. И это не деньги, это знак.
— Знак чего?
— Знак уважения. просили передать — без отдачи.
— Что посоветуешь?
— Взять однозначно, а потом.
— Что?
— Не знаю, прав я или не прав, пойми, по стечению обстоятельств, ты всё равно попал в круг, хотя ты и не блатной. Появится возможность, по мне, так я бы стал вносить малую долю в кассу. Дело не в деньгах. Из общей, советской действительности ты выпал (сейчас ещё посмотришь, как и куда сможешь на работу устроиться), так что не пренебрегай, тем более что стать блатным тебе никто не предлагает.
* * *
Прошло Время и настало Время, вернее, новые времена.
Друзья встречались.
Дороги их, конечно, разошлись, но из виду друг друга они не теряли. В этот раз Бутерброд пригласил Чингисхана и Антиквара к себе в гости в особом порядке. Он пригласил их в «заведение, в отдельный кабинет» — это был Ромкин служебный кабинет, который он приготовил к разговору: приставной столик был выдвинут на середину, покрыт крахмальной скатертью и сервирован так, что Антиквар даже хмыкнул. Холодные закуски были в виде селедки иваси (с картошечкой, естественно), отварного говяжьего языка с хреном, маслин и крабов в салате оливье. А уж блюда, занесенные в кабинет в процессе ужина — нежнейший жульен из белых грибов и запеченная баранья нога с невероятным сочетанием трав и специй, поражали не только вкусом и оформлением, но и подачей, которую продемонстрировали две завлекательные официантки.
— Это ж сколько мы выпьем под такую закуску?
— Триста грамм любого крепкого, Чингисхан, не более.
— Что так, Бутерброд? Антиквар, спиртное купим за свои?
— Без вопросов.
— Да погодите вы, не для того позвал, разговор есть серьезный, деловой.
Владимир Николаевич — дорогой гость, приехал к Ромке с неожиданным предложением. Начал он как-то неудачно:
— Роман, будем твой комбинат закрывать.
И, увидев побледневшее лицо Бутерброда, быстро добавил:
— Ты не понял. Столовку закрывать, кафе открывать.
— Какое кафе, зачем? Вы же знаете, для вас я приготовлю так, как не приготовят ни в одном кафе, ни в одном ресторане.
— Послушайте, Роман, здесь дело не только во мне, есть и другие уважаемые люди…
— Я знаю, я всех знаю!
— Будешь перебивать — не стану есть.
— Извините, Владимир Николаевич, ешьте, это ваше любимое. Молчу.
— Всех знать ты не можешь. Мелко мыслишь, в масштабе своего Василеостровского, а есть ведь ещё остальной город и люди, уважаемые люди в нем. У этих людей тоже есть простые человеческие потребности, слабости, если хочешь. В общем, подробности потом. Будет решение исполкома об открытии кафе, получишь финансирование для ремонта и перестройки, закажешь новую плиту, холодильники и что там ещё тебе нужно. План тебе будет спущен средний, толпу не привлекай, цены будешь держать с ресторанной наценкой. Да, и музыки в кафе не будет, пьяных свадеб, банкетов — вот этого всего не надо. И это, Роман, только часть задачи. Главное — подбери двух-трех надежных человек на любые должности, но так, чтобы ты им доверял как себе. Приеду в конце недели. Тебе есть о чем подумать. В пятницу обрисую тебе ситуацию до конца.
Что же произошло?
Ничего. Просто «Прошло Время и настало Время».
К власти в стране пришел другой человек. Он был последним из тех, кто верил в «светлые идеалы», но опыт его жизни всегда был связан с насилием — прямым или косвенным. Говорят, что победителей не судят. Этот человек решил, что для конечной цели — всеобщего блага страны — хороши любые средства, даже самые непопулярные, главное — водку не трогать. На винте оставалось резьбы на два последних о борота. Он закрутил гайку до упора.
Досталось всем, всей державе, в том числе номенклатуре.
Все былые вольности были забыты или притушены до минимума, продуктовые пайки закончились, апартаменты для Первых, Вторых и других главных ответственных работников в санаториях и домах отдыха пустовали. Никаких личных помпезных дат. Работа, работа и ещё раз работа. Дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина. Никто не позволял себе расслабиться.
Их было трое, «и примкнувший к ним» Красавчик. С него и начнем. Красавчик — это: план, проект перестройки помещений, их оформление и лично исполненные фрески по мокрой штукатурке в Петровской тематике. Главное — связь с криминальными авторитетами, братвой. В кафе и вокруг него должно было быть тихо. Должность — завхоз.
Чингисхан — это: милиция, прокуратура, проверяющие инстанции (хотя ни одна из них ни разу не появилась на горизонте), родное ведомство и, в повседневности, надзор и контроль за посетителями, отчасти за персоналом. Должность — гардеробщик.
Антиквар — это: спиртное, бар, подбор и обучение официанток, обслуживание «спецконтингента». Должность — бармен.
Бутерброд. Ну, здесь все понятно, все, как и раньше, но в новых условиях, на другом уровне.
Для того чтобы представить, во что превратился Ромкин Комбинат общественного питания, надо перечитать самое начало нашего повествования, вернуться к первой странице. Но это была только видимая часть. А была и невидимая, неформальная часть — как работы в целом, так и внутренних помещений «не для всех».
Начнем с того, что дальний конец общего зала для посетителей с улицы в обед и ужин не работал. Там, как правило, кормили иностранцев — группы туристов. Договор с Ленинградским Интуристом был официальным. Кафе выходило окнами на набережную, парковка для автобусов имелась, место для иностранцев внутри кафе отгораживалось от общего зала портьерами, контакты с совгражданами практически были исключены — Контора была начеку. Но не это главное.
Главное — деликатес.
Под кормежку иностранцев Бутерброд стал официально получать и икру (красную и черную), и севрюгу с осетриной в балыках в свежем, охлажденном, варианте, колбасы, буженину, фрукты и т.д., и т.п.. и, как мы с вами должны понимать — неспроста. Это была та неформальная часть задачи, которую перед Романом поставил Владимир Николаевич.
Понимаю, что не все всё поняли. Разъясню.
Наборы — кончились. Самый Первый в стране, будучи аскетом в повседневной жизни, приказал номенклатуре «… жить с народом, как народ, разделяя с ним…» Какие уж тут наборы?
Это с одной стороны. С другой стороны — к хорошему привыкаешь быстро, и как толком объяснить чадам и домочадцам, что вкусненького не будет, будет как у всех?
А тут — святое. ИНОСТРАНЦЫ.
Эти точно не должны были и близко понимать, как на самом деле живет советская страна, и что на самом деле есть в наших магазинах, и что на самом деле мы едим.
Более того, иностранный гость, помимо основного меню, мог в неограниченном количестве заказать себе любой деликатес, но за стол и за советские рубли.
Уловили мысль?
Поди, сосчитай, этот дефицит действительно съели наши иностранные гости или…
Короче, неофициальный стол заказов стал снабжать избранный круг, очень избранный круг уважаемых людей.
Что ещё можно отнести к «невидимой части» кафе? Отдельный зал, понятно, что не для простых людей. Вход отдельный и неприметный, служебные машины парковались в дальних дворах. Своя небольшая кухня, туалет, бар, Антиквар — как невидимый метрдотель, и одна-две «глухонемые» официантки.
И ещё пустячок.
Красавчик, заняв для своих оформительских нужд небольшой склад, оставил его за собой и в дальнейшем. Вход туда был тоже отдельный, из арки.
* * *
«Заведение» — так Ромка называл своё кафе, работало стабильнейшим образом, просто железобетонно «стабильнейшим».
Кафе удачно сочетало популярность с элитарностью. Широким, так сказать, массам был вполне доступен обед или ужин в Заведении, отсюда и очереди — это, с одной стороны, это фасад.
С другой стороны, за кулисами шла другая жизнь. Спецзал — небольшой и уютный по размерам — не пустовал. Правда там никогда не было банкетов, свадеб и прочего — Владимир Николаевич об этом жестко предупредил изначально, там встречались люди. Люди были разные, встречали и обслуживали их тоже по-разному. Иной раз в назначенное время к Чингисхану в гардероб приходил человек, по чеку оплачивал счет и уходил один с ключом от зала, без кого-либо из работников кафе. В зале было все сервировано, холодные закуски стояли на столе, горячее — в специальных ёмкостях плиты на паровой бане.
Заказать такой обед или ужин мог себе позволить только узкий круг людей совсем не публичных, более того, зачастую, кто провел вечер в этом зале, никто в Заведении не знал вообще. Часто бывало, что этого не знал даже Ромка и Николай. Самыми осведомленными, каждый «по своей линии», были Красавчик и Рашид.
Ну и конечно, кормление иностранцев. Интурист не искал других кормящих, договорные обязательства Заведением исполнялись четко и качественно, даже с учетом национальных пищевых предпочтений. Николай справлялся на двух фронтах.
В спецзале он командовал, в работе с интуристом был метрдотелем и незаменимым переводчиком. Эту рутинную жизнь разбавляли отклики прошлого. Он продолжал давать обобщённые оценки тем или иным произведениям искусства или антиквариата, каждый раз подчеркивая, что это не экспертиза, а всего лишь прикидочная оценка. Теперь он крайне редко выезжал на дом, антиквариат оценивал по качественным фотографиям прямо на рабочем месте — за барной стойкой, а вот картины в основном отсматривал в «кабинете» Красавчика. Как туда попадал предмет оценки, от кого прибыл и куда убыл, Антиквара не касалось.
* * *
Наша квартира в камергерском доме получила некое дополнение в своем конструктиве. Это были три двери. Две из них были металлические, сделанные умельцами по спецзаказу. Эти двери встали мощно, прочно и неприметно, как вторые внутренние двери на входе с парадной и черной лестниц. Третья дверь была внутренней, между территорией Антиквара и остальной территорией квартиры. Эта переходная дверь была закамуфлирована под вешалку в маленькой прихожей, и постороннему человеку сложно было представить, что это дверь вообще. Помимо самых надежных замков были установлены ещё два — самодельной конструкции, рекомендованные знакомыми «специалистами» от Красавчика. Правда то, что являлось ключом, было длинной железкой с разнокалиберными насечками и плохо помещалось в кармане, правда и то, что «специалисты», так — на всякий случай — устно передали Николаю непреложную истину: «Замки — от честных людей». Антиквар всё больше и надежнее старался отгородиться от внешнего мира в своей крепости. В его ареале обитания были воспоминания, предметы интерьера и книги в их огромной библиотеке, которые он читал и перечитывал, унося в свою комнату и перелистывая под свечой, как он привык ещё тогда, в блокаду. Отсутствие иных живых существ его не смущало.
У него были вполне определенные отношения с женщинами. Он не отказывал себе в общении, но только ради физической близости, порой весьма краткосрочной, никакой романтики или влюбленности. Это не было принципом, просто в этом не было потребности. В чужих домах он не ночевал. Своих женщин приводил в свое ограниченное пространство по черной лестнице. Ни одна из них не видела всей квартиры, ни одной не представилась возможность остаться здесь хотя бы на день, чтобы успеть изобразить заботливую хозяйку. Женщины приходили и уходили всегда только с Антикваром — синхронно.
Между тем шли годы.
У Бутерброда давно была семья. Русская жена, которую обожала Рита Лазаревна, и два замечательных ребенка, две девочки-погодки, невероятно симпатичные, как все полукровки.
Красавчик оказался изощренным развратником. Приличные женщины его не привлекали вообще. Его контингент был проститутки — от портовых шлюх до элитных, валютных из «Националя». Его опять стала распирать жажда «красивой жизни», и никакая жена или женщина на постоянной основе в эту «концепцию» не вписывалась.
Чингисхан долгое время был один. У него были мужские проблемы. Снайперов на войне люто ненавидят, самыми гнусными из них считаются женщины-снайперы. Выстрел в голову, в сердце, выстрел на поражение — это окопная правда. А вот когда эти сучки, имея возможность убить одним выстрелом, стреляют в район мужской промежности… В общем, Рашиду ещё повезло. Мужскую функцию ему восстановили, детородную — нет.
Больше всех горевала Зульфия. Газиз угрюмо молчал, как-то написал письмо, получил ответ. Потом, взяв отпуск на неделю, уехал, не сказав жене, куда и зачем. Через семь дней вернулся с её племянницей, которая держала в руках маленький сопящий сверток. Когда через день к родителям в гости приехал Рашид, отец не дал ему сесть, оставил стоять посреди комнаты. К сыну вышла Зульфия, она за руку вела племянницу с ребёночком на руках.
— Сын, — жестко и безапелляционно сказал Газиз, — вот тебе жена, а нам внук. Забирай!
Чингисхан ошарашенно перевел глаза на мать, та согласно кивнула головой, приобнимая рукой племяшку, которая внешне очень была похожа на Зульфию.
Рашид подошел ближе. Внимательно посмотрел в глаза незнакомке, заглянул в кулек и сказал:
— Хорошо, эттэ. Эннэ, а можно я заберу их обоих?
Прибыла очередная группа иностранных туристов, которых кормило Заведение. В этот раз — французские старшеклассники, которые приехали «по обмену». Обмен, как и всегда, был неравный. Туда, за бугры нашей родины, выезжали только проверенные детки. А где у нас проверенные детки? Только у проверенных родителей, в основном у «обкоморайкомовской знати». Их жестко сопровождали — шаг вправо, шаг влево — и под папой неминуемо качнется кресло. Да и папы уж такой инструктаж проводили, уж такой…
А эти были свободные, как птички, возмутительно свободные. Они даже целовались на глазах у всех!
Рассадив группу за столы, Антиквар, проходя между рядов, ещё раз осматривал сервировку и выкладку холодных закусок.
Так. С сервировкой не переборщили — дети всё-таки. Сегодня в меню два легких салата, по два гренка с красной икрой на каждого (в последний вечер гренки будут по одному и с черной икрой), на горячее блюдо — о чудо — мясо по-французски, затем десерты, а вот на первое — ещё один сюрприз французам — луковый суп в глиняных горшочках.
В дальнем углу за маленьким столиком на двоих сидела умильная пара. Молодой человек конкретно смотрел в рот своей подружки. А она не ела, нет. Она, прикрыв глаза от наслаждения, розовым язычком слизывала икру и, по всей видимости, уже с гренков своего кавалера. Такой способ употребления продукта Антиквара позабавил, он ещё раз взглянул на девочку. Его шаг неожиданно замедлился. В сознании вспыхнул далекий огонек. Он сделал ещё круг по залу, ещё раз пристально посмотрел на француженку и только теперь понял, что приковало его внимание.
Это была брошь.
Гранатовая малина в черненом серебре.
Он сказался больным, и Роман заменил его за барной стойкой.
Мысли, воспоминания, отчаяние, надежда:
«Неужели Тот не солгал? Это его ребенок, это его дочь! Женька специально дала ей эту брошь. Она знала, что будет экскурсия по Эрмитажу, что он водит французов и наверняка увидит этот знак. Глупая женщина. Разве можно было на это рассчитывать? Даже если бы я оставался в Эрмитаже, разве мало других экскурсоводов?!» Женька.
Пропустив сквозь сито памяти свою сознательную жизнь, он почему-то решил, что это была единственная женщина, которой он любовался, которую желал и которой. Мог всё прощать.
Как, как бы могло все быть?
Он опустил сопутствующие подробности того подлого предложения. Он просто представлял, как они могли бы быть вместе, растить дочь, радоваться жизни.
Завтра у группы последний прощальный ужин в Ленинграде, затем они возвращаются в Москву.
У него ещё был шанс.
Антиквар поставил на столик дополнительную тарелку с икорными гренками.
— Это комплимент от нашего Заведения, мадемуазель.
— О, как вы догадались, что я безумно люблю вашу русскую икру?
— А я волшебник, и у меня ещё есть догадки о вас, мадемуазель.
— Вы шутите, и какие же у вас есть догадки?
— Хотите знать?
— Да, конечно!
— Ну что ж, пожалуйста. Итак, вашу маму зовут Женевьева, ваш дедушка — дипломат и когда-то работал в Москве, а эту брошь и одну сережку ваша мама привезла из России.
— …
— Ну как? Я угадал?
— … Вы… не угадали. Мою маму зовут Мишель, она никогда не была в России, и у нас нет дедушки и бабушки по материнской линии, они погибли во время войны…
— Но брошь, она уникальна. И ещё, там должна была быть одна сережка, одна.
Девочка повернулась к своему мальчику.
— Вот видишь, Франсуа, я тебе говорила, что это сережка, а ты говорил, что это такой кулон. Смотрите, мсье, вот он, то есть она, у меня на цепочке.
— Но откуда всё это у вас, и при чем здесь ваш молодой человек?
— Мсье, это подарок. Франсуа купил его мне у нас в Марселе, на блошином рынке.
— На блошином рынке?!!!
— Ну да. Мне очень понравилось, цена была совсем смешная, и мой Франсуа.
Дальше Антиквар уже ничего не слышал.
* * *
Вера была и будет всегда.
Вера — как потребность разума, не справляющегося с вопросами Бытия. Наука препарирует и пробует объяснить действующие механизмы, теряясь в объяснении Начал — ухода и прихода человека в Земную Жизнь, мучения праведников и роскошь негодяев, многолетие подлецов и краткие часы или дни жизни безвинных младенцев…
Она, Наука, не объясняет Главного.
Поэтому человек верит.
Поэтому Человек Верует, если Господь не лишил его совсем разума.
Советская власть была безбожной. Но были ли при этом безбожны люди — вопрос?
И в церковь ходили, правда, в основном в преклонном возрасте, когда Бога боялись больше власти. И внуков втайне крестили и делали обрезание. И Пасху справляли, христосовались без разбора национальностей, так же, как дарили соседям крашеные яйца и куски кулича, мацу или татарскую самсу.
Конечно, не всё наружу, не всё напоказ. И степень веры у разных людей была разная, и соблюдение обрядности и постов. А ещё был — ухитрились выжить — те, кто, несмотря на гонения, донес до наших дней Старую Православную Веру.
Раньше в этом глухом месте замкнуто жили старообрядцы. Внешнюю атрибутику официальной церкви они приняли ради спасения физического, но внутри рода, внутри семьи держали старую веру. И дело не в двуеперстии. Дело в жесткой, даже жестокой морали староверов.
Семья была небольшая. Мать, отец, трое братьев да младшая сестрица. Она хоть и была «сестрицей», и младшенькой, но держали её в строгости и отец с братьями, и даже мать.
Семья была работящая, что на колхозном поле, что на своем отрубе. Прилежание и радение как принцип были в семье главными. А у младшенькой — Настасьи, это проявилось ещё и в учебе. Учитель, который учил одновременно в одном помещении все четыре класса маленькой деревенской школы, уговорил, упросил, пригрозил, и отец решил: «Раз уж так, пусть учится». И Настасья с пятого класса стала ходить в настоящую большую школу на центральной колхозной усадьбе. Без малого пять километров туда, пять километров обратно. Хорошо ещё, что на середине пути, на холме, стояла их местная церковка. В дождь можно было забежать обсушиться, в холод — обогреться, да и старичок священник, доживавший свой век в бедном приходе, требовал догляда. Вот и заходили по пути люди — лоб перекрестить, с батюшкой поговорить, а то и помочь в чем по хозяйству, ну и, конечно, принести старику пяток яиц, молока, свежего хлебца. Вот и Настасья привычно стала заходить к батюшке. А она его радовала. Он чувствовал — голуба душа, и звал её не как дома и в школе — Настасья, а как в лучшей детской сказке — Настенька.
Время шло. Настя переходила из класса в класс, была круглой отличницей. По дому и в поле тоже поспевала.
К окончанию восьмилетки отец, наверное, неожиданно даже для самого себя, принял решение: «Пусть Настасья учится дальше, раз уж…» Мать пожала плечами, братья были явно недовольны — им такого пути отец не дал, но рта никто не открыл — отец есть отец. По весне преставился старый священник. Народ схоронил его по-доброму — на сухом месте, рядом с церквой, под березой. Настенька горевала. Опять для неё нигде не осталось ласки, тепла, душевного приюта.
Этот малый приход и церковь пробыла без настоятеля год. Служили по очереди по большим престольным праздникам священники соседские.
Настя перешла в десятый, а в августе к ним наконец прислали нового батюшку.
