ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Основная цель поездки Мальро к Горькому состояла в обсуждении реализации ряда проектов под эгидой Международной ассоциации революционных писателей. Один из них — издание энциклопедии, «в которой основные явления истории мировой культуры должны быть освещены с точки зрения исторического материализма».

Елена Погорельская, Стив Левин

 

 

 

 

 

БАБЕЛЬ

(продолжение. Начало в №4 альманаха «Еврейская старина» за 2021, затем в №1/2022 «Заметок» и сл.)

Андре Мальро. Поездка в Тессели

Взаимоотношения с Андре Мальро составляют немаловажную страницу в биографии Бабеля 1930-х годов. Поэтому на фигуре Мальро стоит остановиться подробнее.

С Бабелем его познакомил в Париже в 1933 году Илья Эренбург. А в СССР Мальро впервые приехал летом 1934-го, для участия в Первом съезде писателей. Прибыл он морем через Ленинград, к 20 июня был уже в Москве. Бабель в этот день приехал с дачи Горького, чтобы повидаться с Мальро и Эренбургом.

Об Андре Мальро вспоминала А. Н. Пирожкова:

Это был довольно высокий и очень изящный человек, слегка сутулившийся, с тонким лицом, на котором выделялись большие, всегда серьезные глаза. Нервный тик то и дело проходил по его лицу. У него были темно-русые гладко зачесанные назад волосы, одна прядь часто падала на лоб, и он отбрасывал ее движением руки или головы.

Втроем — Мальро, Бабель и я — мы смотрели физкультурный парад на Красной площади с трибуны для иностранных гостей. Недалеко от нас стоял Герберт Уэллс. Со мной был фотоаппарат, и мне захотелось снять Уэллса. Подвигаясь поближе к нему и смотря в аппарат, я нечаянно наступила на ногу японскому послу и смутилась. Бабель, заметив это и стремясь сгладить мою неловкость, с улыбкой спросил его:

— Скажите, правда ли, что у Вас в Японии размножаются почкованием?

Тот весело засмеялся, что-то шутливо ответил, и всё было замято. Мне же Бабель тихо сказал:

— Из-за Вас у нас могли быть неприятности с японским правительством. Надо быть осторожнее, когда находишься среди послов.

Снимать я больше не пыталась. Трибуна для иностранных гостей находилась близко от Мавзолея, и стоявшим на ней был хорошо виден Сталин в профиль. После парада мы направились в ресторан «Националь» обедать. За обедом Мальро всё обращался ко мне с вопросами о том, какое место занимает любовь в жизни советских женщин, как они переживают измену, как относятся к девственности. Я отвечала как могла. Бабель переводил мои ответы и, наверно, придавал им более остроумную форму. Во всяком случае, Мальро с самым серьезным видом кивал головой.

В тот же приезд Мальро сказал, что „писатель — это не профессия“. Его удивляло, что в нашей стране так много писателей, которые ничем, кроме литературы, не занимаются, живут в особых домах, имеют дачи, дома творчества, санатории[1].

На трибуну съезда Мальро поднимался дважды и, по словам Б. Я. Фрезинского, «пользовался куда бóльшим вниманием, чем тогда абсолютно свой Арагон»[2]. Первый раз он выступил 23 августа, на одиннадцатом вечернем заседании — на том же, что и Бабель. Говорил, разумеется, по-французски, перевод на русский язык зачитал Ю. К. Олеша. Основной тезис его выступления состоял в следующем:

Культура — это всегда учиться. Но, товарищи, те, у кого мы теперь учимся, у кого учились они? Мы читаем Льва Толстого, но у Толстого не было книг Толстого. То, что он нам дает, он сам должен был это открыть.

Если писатели действительно инженеры душ, то не забывайте, что самая высокая функция инженера — это изобретение. Искусство — не подчинение, искусство — это завоевание <…>.

Завоевание чего? Чувств и способов выразить эти чувства победы. Над чем? Над бессознательным. Это почти всегда. У художника — над логикой[3].

Второй раз Мальро взял слово 25 августа, чтобы сделать заявление о неправильном толковании в СССР одной его фразы о связи литературы с политикой: «…если бы я думал, что политика стоит ниже литературы, я бы не провел кампании во Франции вместе с Андре Жидом в защиту т. Димитрова, не ездил бы в Берлин по поручению Комитета защиты т. Димитрова и, наконец, не был бы здесь»[4].

Почти через четыре месяца после писательского съезда в Москве, 28 декабря 1934 года, Ромен Роллан в письме Горькому, перечисляя «французских писателей, настроенных прокоммунистически», отмечал: «Наиболее блестящими (похожими на блеск стали) данными духовного вождя обладает Мальро: у него, пожалуй, не только самый мужественный талант, но и больше всего опыта отважной борьбы! Я опасаюсь только вспышек его лихорадочного темперамента „конквистадора“» (курсив в тексте публикации. — Авторы)[5].

В приведенных выше дневниковых записях Роллана есть замечания о позиции Мальро в тот период:

Получается, что советская философская и художественная доктрина вовсе не притягательна для французских — просоветских — писателей. Мальро как будто был на этот счет достаточно резок, делясь своими сомнениями в Москве. Но похоже, что, вернувшись в Париж, он хочет показаться более просоветским, чем был там. Мотивация — в самолюбии и в условиях борьбы. Блок, восхищаясь им, зовет его Кондотьером. У Мальро остались горестные воспоминания о жестоких испытаниях, которым он подвергся в Индокитае (шесть месяцев тюремного заключения по обвинению в краже древних статуэток, предательство помощника, усилия колониального правосудия во что бы то ни стало сломить его). Тогда он, кажется, жаждал любой ценой богатства, теперь — власти. А поскольку Мальро интеллигентен, остроумен, проницателен, он выбрал тот лагерь, которому принадлежит будущее. Блок, ценя в Мальро скорее интеллигента высшего класса, чем писателя, говорит, что лицо его прекрасно и печально, как лицо падшего ангела. Вопрос ни в коем случае не стоит, чтобы Мальро — да и Блок! — вступили в коммунистическую партию. Блок всегда будет в гуще битвы, но как независимая личность. <…>

Отношения между французскими писателями и писателями-коммунистами оставляют желать лучшего. Арагон, говорят, не находит общего языка ни с Мальро, ни с Низаном. А между Арагоном и Эренбургом — смертельная ненависть. <…> Зато Эренбург обожает Мальро[6].

Летом 1935 года Бабель и Мальро виделись в Париже. В том же году в Москве журнал «Знамя» печатал его повесть «Годы презрения» в переводе Эренбурга.

В конце зимы или в начале весны 1936-го Мальро вновь оказался в СССР.

«Во второй свой приезд в СССР, — продолжает воспоминания Пирожкова, — Андре Мальро несколько раз бывал у нас дома. Бабель любил подшутить над ним и называл его по-русски то Андрюшкой, то Андрюхой, а то подвинет к нему какое-нибудь блюдо, уговаривая: „Лопай, Андрюшка!“ Тот же, не понимая по-русски, только улыбался и продолжал говорить. Как человек нервный и очень темпераментный, он говорил всегда быстро и взволнованно. Его интересовало всё: и отношение у нас к поэту Пастернаку, и критика музыки Шостаковича, и обсуждение на писательских собраниях вопросов о формализме и реализме.

Однажды я задала Мальро банальный вопрос: как ему понравилась Москва? В Москве недавно открыли первую линию метро и всем иностранцам непременно ее показывали. Мальро ответил на мой вопрос кратко: „Un peu trop de metro“ („Многовато метро“).

Позднее Бабель рассказывал мне, что во время испанских событий Мальро был командиром воздушной эскадрильи в Интернациональной бригаде; кроме того, он летал в Нью-Йорк, где, выступая с пламенными речами перед американцами, собрал миллион долларов в пользу борющейся Испании»[7].

Примерно в середине января 1936 года Кольцов обратился с просьбой к Горькому принять для беседы в конце февраля его и Мальро (Алексея Максимовича больше не выпускали в Италию, и с октября 1935-го по май 1936-го он жил в Крыму, на правительственной даче в Тессели, где завершал работу над «Жизнью Клима Самгина»). Встречи с Мальро прошли с 7 по 9 марта (11 марта Мальро был уже в Москве и участвовал в заседании президиума Союза советских писателей). Вместе с ним в Крым отправились Кольцов и Бабель. 5 марта последний извещал родных: «Неожиданная новость: сегодня вечером еду в Крым к Алексею Максимовичу — с Михаилом Кольцовым и Malraux, прибывшим из Парижа. Вернусь 11-го. Ужасно грущу о том, что не успел вам позвонить — приезд Мальро перепутал все мои планы. <…> Едем в отдельном вагоне. Завтра напишу вам».

В 1939-м, находясь в тюрьме, Бабель писал о поездке в Тессели:

…сопровождали Мальро Кольцов и Крючков; по просьбе А. М. поехал и я, оставаясь все время поездки декоративной фигурой.

В памяти у меня запечатлелось, что на вопрос Мальро, считает ли Горький, что советская литература переживает период упадка, Горький ответил утвердительно. Очень волновала Горького тогда открытая на страницах „Правды“ полемика с формалистами, статьи о Шостаковиче, с которыми он был не согласен. В эти последние месяцы жизни в Крыму (март 36 года) Горький производил тяжелое впечатление — одиночество вокруг него было создано полное, Крючков тщательно старался изолировать его от остального мира[8].

Видимо, в 1934-м, во время съезда писателей в Москве у Горького с Мальро не было сколько-нибудь непосредственного общения (хотя, согласно приведенному выше свидетельству Ж.-Р. Блока, Мальро после съезда в числе зарубежных гостей был на даче Горького в Горках), и они близко познакомились уже в Крыму, в марте 1936-го. На это указывает письмо Горького Сталину, написанное по горячим следам после визита Мальро:

Дорогой Иосиф Виссарионович, —

сообщаю Вам впечатления, полученные мною от непосредственного знакомства с Мальро.

Я слышал о нем много хвалебных и солидно обоснованных отзывов от Бабеля, которого считаю отлично понимающим людей и умнейшим из наших литераторов. Бабель знает Мальро не первый год и, живя в Париже, пристально следит за ростом значения Мальро во Франции. Бабель говорит, что с Мальро считаются министры и что среди современной интеллигенции романских стран этот человек — наиболее крупная, талантливая и влиятельная фигура, к тому же обладающая и талантом организатора. Мнение Бабеля подтверждает и другой мой информатор Мария Будберг, которую Вы видели у меня; она вращается среди литераторов Европы давно уже и знает все отношения, все оценки. По ее мнению, Мальро — действительно человек исключительных способностей.

От непосредственного знакомства с ним у меня получилось впечатление приблизительно такое же: очень талантливый человек, глубоко понимает всемирное значение работы Союза Советов, понимает, что фашизм и национальные войны — неизбежное следствие капиталистической системы, что, организуя интеллигенцию Европы против Гитлера с его философией, против японской военщины, следует внушать ей неизбежность всемирной социальной революции. О практических решениях, принятых нами, Вас осведомит т. Кольцов.

Недостатки Мальро я вижу в его склонности детализировать, говорить о мелочах так много, как они того не заслуживают. Более существенным недостатком является его типичное для всей интеллигенции Европы „за человека, за независимость его творчества, за свободу внутреннего его роста» и т. д.»[9].

А далее Горький в этом письме возвращается к дискуссии о Шостаковиче, начало которой положила редакционная статья в «Правде»:

Т. Кольцов сообщил мне, что первыми вопросами Мальро были вопросы о Шагинян, о Шостаковиче. Основная цель этого моего письма — тоже откровенно рассказать Вам о моем отношении к вопросам этим. По этому поводу я Вам еще не надоедал, но теперь, когда нам нужно заняться широким объединением европейской интеллигенции, — вопросы эти должны быть поставлены и выяснены. Вами во время выступлений Ваших, а также в статьях „Правды“ в прошлом году неоднократно говорилось о необходимости „бережного отношения к человеку“. На Западе это слышали, и это приподняло, расширило симпатии к нам.

Но вот разыгралась история с Шостаковичем. О его опере были напечатаны хвалебные отзывы в обоих органах центральной прессы и во многих областных газетах. Опера с успехом прошла в театрах Ленинграда, Москвы, получила отличные оценки за рубежом. Шостакович — молодой, лет 25, человек, бесспорно талантливый, но очень самоуверенный и весьма нервный. Статья в «Правде» ударила его точно кирпичом по голове, парень совершенно подавлен. Само собою разумеется, что, говоря о кирпиче, я имел в виду не критику, а тон критики. Да и критика сама по себе — не доказательна. «Сумбур», а — почему? В чем и как это выражено — «сумбур». Тут критики должны дать техническую оценку музыки Шостаковича. А то, что дала статья «Правды», разрешило стае бездарных людей, халтуристов всячески травить Шостаковича. Они это и делают. Шостакович живет тем, что слышит, живет в мире звуков, хочет быть организатором их, создать из хаоса мелодию. Выраженное «Правдой» отношение к нему нельзя назвать „бережным“, а он вполне заслуживает именно бережного отношения как наиболее одаренный из всех современных советских музыкантов[10].

О личных впечатлениях от Мальро Горький писал и Роллану — 22 марта 1936 года:

«Человек, видимо, умный, талантливый. Мы с ним договорились до некоторых практических затей, которые должны будут послужить делу объединения европейской интеллигенции против фашизма»[11].

О разговорах с Горьким в Крыму есть два небольших фрагмента в «Антимемуарах» Мальро (они касаются Льва Толстого и Достоевского). Один почти в самом начале книги:

В годы юности Горький испытывал потребность тайно наблюдать за людьми, чтобы сделать из них своих персонажей (Бальзак поступал так же). Он следил и за Толстым в лесу возле Ясной Поляны. «Старик остановился на поляне перед гладким камнем и разглядывал обнаруженную там ящерицу. «Твое сердце — это сердце воина, — сказал Толстой. — Оно как солнце. Ты счастлива…» И, помолчав, тяжко добавил: «А я нет…»

Мы только-только срубили маленькое деревце (этот странный обычай сопровождал обеды у Горького). Увенчанный своей маленькой татарской тюбетейкой, он сразу же бросался в глаза на фоне Черного моря. И он продолжал вспоминать о старом «гении земли русской», который ходил по лесу и разговаривал со зверями, словно восьмидесятилетний Орфей[12].

Второй отрывок, наоборот, — ближе к концу книги. Мальро шел на заседание в комитет, созданный для сооружения памятника Жану Мулену, герою французского Сопротивления, принявшему мученическую смерть в лионском гестапо. По дороге Мальро вспоминал:

Как и все писатели моего поколения, я был поражен тем отрывком из «Братьев Карамазовых», где Иван говорит:

«Если божественная воля допускает, чтобы злодей замучил невинного ребенка, то я возвращаю свой билет»[13]. <…>

Достоевский, Сервантес, Даниэль Дефо, Вийон — все они побывали на каторге, у позорного столба или в тюрьме… Пока я спускался от Пантеона к Сене <…> я вспоминал о крымском саду, в котором Горький сказал мне: «Я спросил у одного комсомольца еще в 1925-м[14], что он думает о «Преступлении и наказании», и тот ответил: «Сколько историй из-за какой-то одной-единственной старухи!»[15].

Мы привели эти фрагменты поздних «Антимемуаров» Мальро еще и потому, что во время его бесед с Горьким переводил Бабель. Жена Андре Мальро Клара вспоминала рассказ Бабеля о том, что тогда, в Тессели, он старался переводить разговор между Мальро и Горьким так, чтобы обходить наиболее острые углы, и что речь шла еще о Джойсе и Ницше[16].

Основная цель поездки Мальро к Горькому состояла в обсуждении реализации ряда проектов под эгидой Международной ассоциации революционных писателей. Один из них — издание энциклопедии, «в которой основные явления истории мировой культуры должны быть освещены с точки зрения исторического материализма»[17].

В собственноручных показаниях 21 июня 1939 года Бабель писал, что энциклопедия была всего лишь предлогом для продвижения ежемесячного журнала, о котором говорилось выше:

С этой идеей (выпуска журнала. — Авторы) Мальро приехал весной 1936 года к Горькому. Антисоветскую ее сущность он пытался затушевать широковещательными планами об издании ассоциацией новой энциклопедии культуры, провокационными разговорами об упадке литературного мастерства и о чисто гуманитарных задачах новых изданий. К участию в них ему действительно удалось привлечь выдающихся литераторов Запада. В бытность свою в Москве Фейхтвангер говорил мне о своем намерении напечатать в журнале серию очерков об СССР и о том, что ряд материалов поступил от Драйзера (об американской цензуре), от Рафаэля Альберти (о молодой испанской литературе) и от некоторых французов. Мною также были посланы Мальро след<ующие> материалы — рассказ, не пропущенный в СССР Главлитом, статья о советском кинематографе и о новой рабочей семье в СССР (на основе материалов о Коробовых). Отзыв мой о советском кинематографе носил отрицательный характер, творческий метод советских кинорежиссеров подвергся резкой критике, сценарии квалифицировались как бледные и схематичные (исключение было сделано для двух картин — «Чапаев» и «Мы из Кронштадта»).

Тон и содержание этой статьи сходились с основной оценкой советского искусства как искусства регрессирующего. О судьбе этих моих статей, посланных через Ролана Мальро, сведений не имею — гражданская война в Испании помешала Андре Мальро осуществить свой замысел об издании журнала, и связь моя с ним в 1937 году прекратилась; не прекратилось, однако, влияние идей Мальро, на них базировалась вредительская работа моя в области советского искусства[18].

В 1936 году Андре Мальро приехал в СССР вместе со своим братом Роланом. По специальности тот был кинематографистом и хотел работать в Советском Союзе. Ролан прожил здесь примерно полтора года, бывая в Большом Николоворобинском частым гостем. По воспоминаниям Антонины Николаевны, впоследствии его «устроили на „Мосфильм“, где снималась картина „Зори Парижа“. У нас он стал бывать реже, поскольку жил тогда то ли в гостинице, то ли на частной квартире. Русским языком он овладел довольно быстро»[19]. Ролан Мальро погиб в годы Второй мировой войны.

С Андре Мальро после 1936 года Бабель не виделся, а с Роланом еще не раз встречался. 3 ноября 1937 года написал родным: «Приехал вчера брат Мальро из отпуска, привез мне гостинцы: stylo, которое, увы, пишет, жирно, канадскую меховую куртку, которая мне очень пригодится… Рассказывал о выставке[20], он видел Эренбурга, брата почти не видел, тот все время в Испании, но успел вчерне написать роман, который называется „Espoir“[21]».

В 1939 году Мальро собирался вновь посетить Советский Союз по делам своего фильма «Кровь Испании». Об этом он писал секретарю иностранной комиссии Б. С. Болеславской 19 июня 1939 года[22]. Знал ли Мальро, что Бабель в это время уже сидит в тюрьме, остается гадать. Рассчитывал ли Бабель на помощь Мальро в 1937–1938 годах в разрешении еще раз выехать во Францию? Хлопотал ли Мальро за Бабеля в этом случае? Ответов на эти вопросы у нас нет.

Но почти до последнего момента Бабель надеялся на своего влиятельного французского друга и, как утопающий хватается за соломинку, во время ареста в Переделкине, имея в виду Мальро, тихо сказал жене: «Сообщите Андрею»[23].

 Андре Жид

Произведения Андре Жида в конце 1920-х и в первой половине 1930-х годов довольно активно выходили на русском языке: в 1927 году были изданы «Подземелья Ватикана», в 1933-м — роман «Фальшивомонетчики». В 1935–1936 годах напечатано четыре тома из пятитомного собрания сочинений под редакцией и с предисловием И. И. Анисимова, однако набор пятого тома в конце 1936-го был рассыпан.

В начале ноября 1935 года Илья Эренбург привез из Парижа в Москву гранки последней книги Жида «Новая пища», к тому времени напечатанной во Франции, в издательстве «Галлимар». Специально для публикации в СССР Жид написал «Обращение к молодежи Советского Союза». Французский текст Эренбург передал в журнал «Знамя» вместе с пожеланиями Жида о том, чтобы прозаический перевод на русский язык был отредактирован Бабелем, а четыре стихотворения переведены Пастернаком[24].

«Новую пищу» решено было напечатать в первом номере журнала за 1936 год. Перевод, который надо было сделать спешно, заказали молодому переводчику Борису Загорскому. В архиве редакции «Знамени» сохранились фрагменты переписки ответственного секретаря журнала Сергея Вашенцева, Загорского и Бабеля. 13 ноября Вашенцев писал переводчику:

Уважаемый т. Загорский.

Посылаю Вам копию договора. Кроме того, Вы обещали выписать встречающиеся в тексте стихи (с дословным переводом).

И последнее — Андре Жид просил И. Э. Бабеля (через Эренбурга), чтобы он отредактировал его перевод. Я хочу Вас попросить, чтобы Бабель не задержал нас с просмотром, сдавать перевод, если можно, частями. В книге Жида 4 небольших части, было бы хорошо, если бы Вы как только переведете часть, давали нам для отправления Бабелю. Если же это в какой-то мере затруднит Вашу работу — тогда уж, конечно, придется дать Бабелю перевод, когда Вы его совсем закончите[25].

По всей видимости, Загорский согласился выдавать перевод частями, потому что 1 декабря Вашенцев выслал Бабелю, находившемуся в это время в Донбассе, последнюю часть книги:

Дорогой Исаак Эммануилович!

Посылаю Вам конец А. Жида.

Г. Н. Мунблит сказал, что Вы не успеете к № 1. Я не верю этому. № 1 не может выйти без А. Жида.

Если у Вас не будет времени его отредактировать самому, может быть, Вы сделаете замечания для переводчика (можно прислать к Вам переводчика).

Но мы бы, конечно, были счастливы, чтобы Вы нашли время отредактировать сами.

Я Вам позвоню сегодня в 7 часов[26].

5 декабря 1935 года Бабель писал Вашенцеву из Сталино:

Дорогой Сергей Иванович!

Мои отметки указывают на фразы неуклюжие, тяжеловесные, темные по смыслу, неблагозвучные… Таких много.

Тщательная редакция, по-моему, необходима. Надо отдать справедливость переводчику — смысл передан им точно, к тому же текст дьявольски, необыкновенно труден. Стиль Жида в этой книге — с занозами, кричащими остановками, прерывистыми душевными вздохами, но хотелось бы русскому тексту придать более прозрачности и легкости[27].

9 декабря от Вашенцева последовала телеграмма-«молния»:

Сталино

Редакция Социалистический Донбасс

Сыркину для Бабеля

Шлите немедленно перевод книг<и> <в> любом виде. Задерживать номер дальше нельзя. Телеграфируйте <о> высылке <по> адресу Тверской бульвар 25, редакция Знамя[28].

По всей видимости, через несколько дней Бабель телеграфировал Вашенцеву: «Выслал четыре дня назад спешной почтой = Бабель»[29]. Скорее всего, в письме от 5 декабря речь и шла об уже высланном тексте. 2 января 1936 года Вашенцев послал Загорскому срочную телеграмму: «Необходима ваша беседа <c> Бабелем. Он ждет вас»[30].

Состоялась ли эта встреча, неизвестно, но, как и планировалось, «Новая пища» появилась в первом номере журнала за 1936 год[31]; в оглавлении указано: «Перевод с французской рукописи Б. Загорского, под редакцией И. Бабеля. Стихи в переводе Б. Пастернака».

Публикация в «Знамени» сопровождалась статьей И. Лежнева, который, противопоставляя книгу Жида пессимистическому учению Шопенгауэра, выделил две «центральные» идеи «Новой пищи»: это «идея прогресса и идея естественного, природного счастья, которое человек может и должен возвратить себе, устранив из своей жизни социальные уродства»[32].

Вскоре после визита Жида в СССР «Новая пища» вышла маленькой книжечкой в «Библиотеке „Огонька“», с разночтениями по сравнению с журнальной версией. Бабель как редактор перевода там уже не значился. К отдельному изданию было написано предисловие, в котором говорилось:

«Книга знаменитого французского писателя Андре Жида, друга Советского Союза и его недавнего гостя, „Новая пища“ — исключительное явление в современной литературе запада.

Это не только произведение большой художественной силы, но и важнейший художественный документ, показывающий, какими трудными, сложными, противоречивыми путями приходят наиболее смелые и благородные мастера культуры капиталистического мира в лагерь рабочего класса»[33].

Ниже «Новая пища» названа «замечательной философской поэмой», а в конце предисловия говорится об «ошибках», которые еще делает Жид на пути к новому мировоззрению. В заключительном абзаце он назван «великим другом Советского Союза»[34].

Пройдет всего несколько месяцев, и из-за книги «Возвращение из СССР», вышедшей во Франции, «великий друг» и «недавний гость» Советского Союза станет здесь персоной нон грата, переводы его произведений долгие годы не будут выходить, а хвалы и восторги в советской прессе сменятся хулой, а потом и вовсе замалчиванием его имени.

А пока что французский писатель едет в Москву. «Сегодня прилетает André Gide. Поеду его встречать», — сообщает Бабель родным 17 июня.

Самолет, на котором Андре Жид прилетел из Берлина в Москву, приземлился на два часа раньше, поэтому несколько делегаций прибыли уже тогда, когда он уехал. Но те, которым удалось его встретить, устроили ему прямо на аэродроме самый торжественный прием: его несли на руках до входа, усыпанного букетами цветов. На следующий день, 18 июня, Жид записал о первых часах, проведенных в Москве:

«Вместительный автомобиль доставляет меня в гостиницу „Метрополь“. Москва показалась мне некрасивой, но толпа фантастически интересна. Со мной в машине Эрбар, Кольцов и Арагон; за нами следуют еще две машины, битком набитые фотокорреспондентами, которые снимают меня на протяжении всего пути. В „Метрополе“ — шестикомнатный номер, я устраиваюсь как нельзя лучше. Удобнейшая ванная; затем завтрак, обед и ужин в компании четы Арагонов, Эрбара и Кольцова. К нам присоединяется изысканный Пастернак. Он невероятно привлекателен, взгляд, улыбка, все его существо дышат простодушием, непосредственностью наилучшего свойства. Вежливо выпроваживаем разных журналистов. Я с ходу написал обращение, перевод которого берет на себя мадам Арагон[35]. <…>

Окна моего номера выходят на оживленную площадь. Трамваи из двух-трех вагонов безостановочно следуют один за другим (полные, но не переполненные, как кто-то утверждал)»[36].

Одной из целей визита Андре Жида в СССР была встреча с Горьким, но на следующий день после его приезда в Москву Алексей Максимович умер. 19 июня Жид сделал запись:

«Утром Кольцов сообщил нам о смерти Горького. Известие разнесется по Москве постепенно. К вечеру в городе вывесят флаги с черной траурной каймой. Мы отправились было на машине к дому покойного; нас догоняет и останавливает другая машина. Сегодня состоится вскрытие тела, в дом не пускают. <…>

Вечером — представление „Матери“ Горького[37]. Великолепное сценическое решение на трех сценических площадках. Массовые сцены поставлены отлично»[38].

А в следующей записи, от 20 июня, которая сама по себе представляет значительный интерес, возникает имя Бабеля:

«Гроб с телом Горького выставлен в Колонном зале. Непрерывный поток людей, много детей. Порядок безупречный, присутствие „службы порядка“ незаметно. На минуту встаю у гроба в почетный караул.

Вижу Бухарина; он заезжал за мной в „Метрополь“; я снова захотел вернуться вместе с ним в Колонный зал, так как без конца готов смотреть на вереницу людей; там я теряю его из виду.

К вечеру — подготовка к выступлению: мне предложено произнести завтра речь на Красной площади.

Обед с Бабелем в отдельном зале ресторана. Выходим вместе „прогуляться“; прогулка заканчивается в знаменитом Парке культуры. Поздно, в парке становится безлюдно. На одной из площадок — импровизированные народные танцы: хоровод из трех десятков мужчин и женщин, юных, симпатичных, рабочих и работниц, которые после трудового дня отдыхают подобным образом. Юная очаровательная девушка увлекает их в хоровод, руководит ими и показывает танец. Дальше — переполненный „зеленый театр“; на сцене мужчина в обычном штатском костюме читает строфы из „Евгения Онегина“ — без всякой патетики — наверное, тоже рабочий. Внимание и сосредоточенность публики поразительные. Ничто в СССР так не удивляет, как достоинство толпы»[39].

На другой день, 21 июня, состоялось захоронение урны с прахом Горького в Кремлевской стене, и А. Жид описал этот траурный день:

«Утро занято: пишу речь, которую сначала надо записать через микрофон, затем продиктовать, затем дать перевести на русский. Кажется, ничем другим в тот день я не занимался. Нервы несколько напряжены; тем более, что я без конца курю. Часов в пять ко мне приходят — сообщить распорядок. Отправляюсь с четой Арагонов, Кольцовым и Пьером Эрбаром. Сначала — в Колонный зал. Останки Горького — уже пепел в бронзовой урне очень простой формы; она стоит на месте гроба — на высоком, усыпанном цветами катафалке. Выносят венки, выносят урну. Мы идем следом. Урну несут Сталин и трое других руководителей государства. Я иду рядом с Димитровым, которого сжимал в объятиях накануне. Тем временем, пока не кончились приготовления, меня усадили около катафалка, рядом с супругой Ленина. Кортеж продвигается между двумя рядами зрителей: толпа огромная, сосредоточенная, удивительно молчаливая. Я стою справа на трибуне мавзолея Ленина; вместе со Сталиным и другими лицами, которые должны выступать. Я выступаю последним, сразу после Алексея Толстого. В полной растерянности, боюсь только одного: как бы не пропал голос, так как чувствую, что охрип. Я бы не смог произнести сверх того ни одной фразы. Затем Кольцов читает перевод»[40].

26 июня Андре Жид был в гостях у Бабеля, в Большом Николоворобинском, и оставил об этом совсем короткую запись: «Обед у Бабеля. Стерлядь, квас и т. д. Эйзенштейн и киностудия. Беседа о формализме. Эйзенштейн: „Зебра — лошадь формализма“» (выделено А. Жидом. — Авторы)[41]. Поскольку обед с участием Эйзенштейна состоялся в тот же день, что и заседание ГУКФа, посвященное началу работы над второй версией «Бежина луга», то вполне вероятно, что за столом поднимались и какие-то вопросы переделки сценария фильма.

Обед с А. Жидом сохранился и в памяти жены Бабеля.

«Писатели, приезжавшие в те годы в Советский Союз, — писала она, — всегда приходили к Бабелю. Однажды у нас обедал Андре Жид, угощали его форелью под белым соусом и домашним русским квасом; про этого человека Бабель мне сказал: „Умен, черт! Горький по сравнению с ним кажется сельским священником“»[42].

Среди других писателей, посетивших их дом в 1930-е годы, Антонина Николаевна называет Лиона Фейхтвангера[43], Леона Муссинака и Оскара Марию Графа.

В донесении на Бабеля от 5 июля 1936 года слова писателя, сказанные после обеда Жида, даны более развернуто. Антонина Николаевна поняла, что француз восхищается всем, что происходит в СССР, и Бабель ей ответил:

«Вы не верьте этому восхищению. Он хитрый, как черт. Еще не известно, что он напишет, когда вернется домой. Его не так легко провести. Горький по сравнению с ним сельский пономарь. Он (Жид) по возвращении во Францию может выкинуть какую-нибудь дьявольскую штуку»[44].

Общение Бабеля с А. Жидом было не столь тесным, как с Мальро, а потому имя Жида мало фигурирует в следственном деле Бабеля, но зато всплывает в личных показаниях Михаила Кольцова, арестованного на пять месяцев раньше. Показания датируются 9 апреля 1939 года (Бабель в это время еще на свободе), и речь в них идет о контактах А. Жида не только с Бабелем, но — и в первую очередь — с Пастернаком. А началось все с антифашистского конгресса в Париже:

Председательствовавший на конгрессе АНДРЕ ЖИД всячески демонстрировал свои восторги перед СССР и коммунизмом, однако одновременно, за кулисами, проявлял недоброжелательство и враждебность к советским делегатам и иностранным коммунистам. ЭРЕНБУРГ, являвшийся уполномоченным Андрэ Жида и французов, заявил от их и своего имени недовольство составом советской делегации, в частности, отсутствием ПАСТЕРНАКА и БАБЕЛЯ. По мнению А. Жида и ЭРЕНБУРГА, только ПАСТЕРНАК и Бабель суть настоящие писатели и только они по праву могут представлять в Париже русскую литературу. После первых выступлений советских делегатов А. Жид заявил, что восхваления хорошей жизни писателей в СССР производят на конгресс очень плохое впечатление (ср. с рассказом Бабеля жене о реакции присутствовавших на конгрессе на выступление Всеволода Иванова. — Авторы) — «получается, что писатели являются в России сытой привилегированной кастой, поддерживающей режим в своих шкурных интересах». На третий день конгресса А. Жид передал через Эренбурга ультиматум А. С. ЩЕРБАКОВУ и мне: или в Париж будут немедленно вызваны ПАСТЕРНАК и БАБЕЛЬ, или А. Жид и его друзья покидают конгресс. Одновременно он явился в полпредство и предъявил В. П. ПОТЕМКИНУ такое же требование. ПАСТЕРНАК и БАБЕЛЬ были вызваны и приехали в последний день конгресса.

С ПАСТЕРНАКОМ и БАБЕЛЕМ, ровно как с Эренбургом, у А. Жида и других буржуазных писателей ряд лет имеются особые связи. А. Жид говорил, что только им он доверяется в информации о положении в СССР — „только они говорят правду, все прочие подкуплены“. После конгресса БАБЕЛЬ длительно оставался в Париже[45], где постоянно проживает его жена, эмигрантка Евгения БАБЕЛЬ.

Связь А. Жида с ПАСТЕРНАКОМ и БАБЕЛЕМ не прерывалась до приезда Жида в Москву, в 1936 году[46].

«Теперь мне жить не дадут»

Негативные, но, надо сказать, не слишком резкие высказывания Бабеля о Горьком, приведенные ранее, были сделаны, скорее всего, под влиянием момента, к тому же в произнесенном в частной беседе во время съезда писателей суждении слышен не столько даже упрек в адрес Горького, сколько понимание той непростой ситуации, в которой тот оказался как официальный лидер советской литературы.

Итог же их отношениям Бабель подвел в письмах родным 1936 года, которые были написаны накануне и после смерти Горького.

7 июня: «На душе очень тяжело. Болен Алексей Максимович — и похоже на этот раз не спастись. Хотя сегодня врачи подают некоторую надежду, но я в это не верю».

17 июня: «Здоровье Горького по-прежнему неудовлетворительно, но он борется, как лев — мы все время переходим от отчаяния к надежде. В последние дни доктора обнадеживают больше, чем раньше».

19 июня, на следующий день после смерти Горького: «Великое горе по всей стране, и у меня особенно. Этот человек был для меня совестью, судьей, примером. Двадцать лет ничем не омраченной дружбы и любви связывают меня с ним. Теперь — чтить его память — это значит жить и работать — и то и другое делать хорошо».

Из Ялты, где он находился по делам фильма «Бежин луг», 10 октября 1936 года Бабель писал родным: «Хочу еще съездить в Тессели на полдороге между Ялтой и Севастополем, где в последний раз я видел А. М. Мысль моя и сердце возвращаются к нему беспрерывно…»

Говоря об особом горе тогда, в июне 1936-го, Бабель, вероятно, имел в виду не только дружбу и глубокую сердечную привязанность, которую он питал к Горькому, но и свою незащищенность в условиях нараставших сталинских репрессий. После смерти Горького он как-то сказал жене: «Теперь мне жить не дадут»[47]. Арестовали Бабеля три года спустя, 15 мая 1939-го, но именно в 1936-м вышли последние его книги: наиболее полный сборник «Рассказы» — в Гослитиздате, и маленькая книжечка «Избранные рассказы» — в библиотеке «Огонька».

(продолжение следует)

Примечания:

[1] Пирожкова А. Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 246–247.

[2] Фрезинский Б. Я. Об Илье Эренбурге (Книги, люди, страны). М., 2013. С. 726.

[3] Первый Всесоюзный съезд… С. 286–287.

[4] Там же. С. 333.

[5] Архив А. М. Горького. Т. 15: М. Горький и Р. Роллан: Переписка. М., 1995. С. 301.

[6] Диалог писателей. С. 275.

[7] Пирожкова А. Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 250.

[8] Цит. по: Поварцов С. Н. Причина смерти — расстрел. С. 107.

[9] Власть и художественная интеллигенция. С. 300–301.

[10] Там же. С. 301.

[11] М. Горький и Р. Роллан. Переписка (1916–1936). М., 1996. С. 325.

[12] Мальро А. Антимемуары / Пер. с фр. В. Ю. Быстрова. СПб., 2005. С. 14.

[13] Имеется в виду знаменитая фраза Ивана Карамазова, сказанная брату Алеше, о том, что гармония мира не стоит слезинки хотя бы одного замученного ребенка.

[14] Это могло произойти не ранее 1928 года, когда Горький впервые после 1921-го приехал в Советский Союз.

[15] Мальро А. Антимемуары. С. 574.

[16] См.: Malraux Clara. Le bruit de nos pas. IV: Voici que vient l’été. Paris, 1973. P. 258–260.

[17] Андре Мальро в СССР // Литературная газета. 1936. 15 марта.

[18] Цит. по: Поварцов С. Н. Причина смерти — расстрел. С. 123.

[19] Пирожкова А. Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 251.

[20] Всемирная выставка 1937 года проходила в Париже с 25 мая по 25 ноября под девизом: «Искусство и техника в современной жизни»

[21] «Надежда» (фр.).

[22] См.: Фрезинский Б. Я. Об Илье Эренбурге. С. 729–731.

[23] Пирожкова А. Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 319.

[24] См.: Фрезинский Б. Я. Об Илье Эренбурге. С. 723.

[25] РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 2. Ед. хр. 1085. Л. 90.

[26] Там же. Л. 52.

[27] Там же. Л. 46.

[28] Там же. Л. 40.

[29] Там же. Л. 38.

[30] Там же. Ед. хр. 1086. Л. 235.

[31] Параллельно произведение А. Жида на русском языке было напечатано в первом номере журнала «Интернациональная литература» за 1936 год, в переводе И. Романовича.

[32] Лежнев И. О «Новой пище» Андре Жида // Знамя. 1936. № 1. С. 199.

[33] А. Д. Предисловие // Жид А. Новая пища. М., 1936. С. 3

[34] Там же. С. 5, 6.

[35] Имеется в виду Эльза Триоле (урожденная Каган, 1896–1970), французская писательница, жена Луи Арагона, младшая сестра Л. Ю. Брик.

[36] Жид А. Записные книжки путешествия по СССР // Диалог писателей. С. 363.

[37] Речь идет о спектакле по роману Горького в Московском государственном реалистическом театре, руководимом Н. П. Охлопковым.

[38] Жид А. Записные книжки путешествия по СССР. С. 363–364.

[39] Там же. С. 364.

[40] Там же.

[41] Жид А. Записные книжки путешествия по СССР. С. 366.

[42] Пирожкова А. Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 304.

[43] После ухода Фейхтвангера Антонина Николаевна спросила Бабеля о том, «что особенно интересного» тот сообщил. На это Бабель коротко ответил: «Он говорил о своих впечатлениях от Советского Союза и о Сталине. Сказал мне много горькой правды» (Пирожкова А. Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 304).

[44] Донесение 1-го отделения секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР о настроениях И. Э. Бабеля в связи с арестами бывших оппозиционеров // Власть и художественная интеллигенция. С. 317.

[45] Как мы помним, это пребывание Бабеля во французской столице было кратким — меньше месяца. 21 июля он выехал в Брюссель, а 3 августа вернулся в Москву.

[46] Фрадкин В. А. Дело Кольцова. М., 2002. С. 90–91.

[47] Пирожкова А. Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 310. Подробнее см. в десятой главе.