Ещё картинка, с той же Веркой. Делаем уроки вместе, читаем Лермонтова. Она спрашивает, что означает слово «ужели». Я тогда просто объяснила, не выказав удивления… Но потом — перед сном уже — задумалась. Как же так, ведь из нас двоих именно она русская, это же язык её предков, как же она не чувствует… И чуть позже, совсем уже засыпая, подумала: а при чём здесь национальность. Может быть, сон мой продолжается до сих пор, но я и сегодня не знаю, что здесь при чём.
ЛЮБОВЬ С УЩЕРБОМ
«Есть что-то ущербное в безответной любви евреев к России».
Елена Кушнерова, в разговоре
Ярко сказано! Лаконично и хлёстко, и сразу вызывает поток ассоциаций, смешных и не очень.
Один анекдот про «России верные жиды».
Другой анекдот, израильский: «Ты по России тоскуешь? — Да что я, еврей что ли?» Диалог этот, кстати, содран с одного невесёлого эпизода у Ремарка. Предметом тоски там была Германия.
Строчки разные всплывают.
«Видели, как собака бьющую руку лижет?!»
или — совсем другой окраски:
«Кляни меня, но не гони меня. Убей, но не гони меня».
И снова о братьях наших меньших. Заметка давняя в газете, называлась она «Три года ждёт». Человек переехал в другой город. У него была собака и, улетая, он оставил её в аэропорту. Собака три года живёт в аэропорту и встречает самолёты.
И ещё миллион трактатов о том, совместима ли безответная любовь с личным достоинством. Интересно, а видел ли кто-нибудь любовь, совместимую всегда и со всем что нужно. Даже если чувство самое что ни на есть ответное.
И ещё Стокгольмский синдром. Бьёт значит любит. А не бьёт значит обожает. А если можно работать под именем Абрам Хаимович, не сменив его на Аркадий Ефимович, то обожание просто зашкаливает.
Всплывают некоторые совковые картинки: я школьница, четвёртый класс. Сидим на заборе с подружкой Веркой, она всхлипывает и размазывает слёзы по щекам. В четвёртом классе начинался английский, и учительница (её звали Эсфирь Евгеньевна) была строгая. Верка большим усердием не отличалась и получала двойки. Под всхлипывания на заборе я услышала следующую сентенцию: «русский народ евреев спас, а Эсфирь так издевается надо мной». Мне захотелось уточнить насчёт спасения: мой дед воевал и погиб, а её деды — нет. Но развивать эту тему было как-то некомфортно.
Может быть, потому что накануне у меня была полемика с бабушкой. Я пришла домой, хвастаясь: решила задачку быстрее других. Бабушка, вместо похвалы, сказала: «Тебе надо быть ещё лучше — будет труднее, чем другим». На мои возражения-вопросы она ответила: «Увидишь».
Ещё картинка, с той же Веркой. Делаем уроки вместе, читаем Лермонтова. Она спрашивает, что означает слово «ужели». Я тогда просто объяснила, не выказав удивления… Но потом — перед сном уже — задумалась. Как же так, ведь из нас двоих именно она русская, это же язык её предков, как же она не чувствует… И чуть позже, совсем уже засыпая, подумала: а при чём здесь национальность. Может быть, сон мой продолжается до сих пор, но я и сегодня не знаю, что здесь при чём.
Терпеть не могу разговоры о том, какие мы все хорошие и несчастные. Вспомню другое, позабавнее. Например, что такое в наших широтах Russian Deli? Это место, где покупают фаршмак и гефилте фиш. Ну и пельмени и винегрет тоже, не без того. И даже рахат-лукум.
Ещё одно вспоминается, уже из канадской жизни. Обсуждали мы в одной литературной группе переводы с английского. Один из участников (назовём его Николай) показывал свои переводы сонетов Шекспира. Впечатление было, прямо скажем, незаурядное. Что такое сонет, он не знает. Рифмы у него типа «палка — селёдка». Английский на уровне beginner, то есть он не понял, о чём речь в оригинале. Ему стали мягко указывать: «Вот смотрите, как эти сонеты переводил Маршак… Да, Маршака ругают за упрощение Шекспира, но художественные достоинства его переводов…» И тут Николай выдал незабываемую фразу: «Что мне Маршак? Я человек русский, и перевожу по-русски».
Услышанное подействовало на меня неожиданным образом. Мне бы разозлиться или возмутиться, но я поймала себя на странном подобии сочувствия. Человек пришёл в группу, где занимаются русской поэзией. Кроме него, какая-то еврейская компонента есть у всех. Кто полностью ex nostris, кто частично, а кто по жене или мужу. Спрашивается, за что нас любить, если мы так оккупировали его родной язык.
Погрузившись в сочувствие и в поисках равновесия, мысленно перенеслась в Израиль. Там ведь давно уже цветёт фантастический культурный фьюжн. Голубоглазые красавцы и красавицы славянского типа, с гортанным говором, с неисчезающим загаром, составляют заметную часть городских молодёжных тусовок. Натуральные, без краски, блондинки с восточными украшениями плывут по улицам совершенно восточной походкой. Ребята с именами Дарья и Никита по-русски говорят плохо, но пишут стихи на иврите. И нередко стихи эти лучше, чем у авторов с именами Рафи и Шошана. И никто не пеняет «ненашим» за апроприацию. И греет мне сердце весь этот сплав, радуюсь я ему…
Возвращаясь к строчке моего эпиграфа: пожалуй, всё же соглашусь с замечанием о безответной любви к злобной родине. Можно и расширить это высказывание — ущербность не ограничивается одной отдельно взятой страной.
Но во всём этом есть и обратность, и цикличность некоторая. Обратность — ощерившийся мордоворот, щербатый оскал бьющего, успевшего повыбить и собственные зубы. Цикличность тоже есть — астральная, как фазы луны.
Это луна на ущербе.
