ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Пo сути, Жаботинский говорит, что «упрочение одного, владычного языка» — это инструмент, целенаправленно используемый властями Российской империи для подавления и в конечном итоге уничтожения украинской самоидентификации и культуры. Пoнимал ли это Данилевский? Как один из главных цензоров империи — безусловно, не только понимал, но по долгу службы этот инструмент использовал.

Александр Бархавин

СПОР ЧЕРЕЗ 60 ЛЕТ — ГОГОЛЬ И ЖАБОТИНСКИЙ

1. Предисловие

Вряд ли среди читателей этого Портала найдутся те, кто не знает об одном из лидеров сионизма Владимире (Зеэве) Жаботинском. Многие, безусловно, слышали, что он был также многообещающим русским писателем — по мнению Куприна, если бы Жаботинский не увлекся сионистской деятельностью, он бы вырос в “орла русской литературы”. Куда менее известно, что в круг его интересов входила также украинская литература. В 1911 году вышла статья «Урок юбилея Шевченко», в которой Жаботинский говорит о праве и целесообразности украинских литераторов Российской империи писать не на русском языке, а на своем родном, украинском.^[1]

Статья обсуждалась на Портале; в процессе обсуждения высказывалось мнение, что Жаботинский объявил Шевченко вторым после Пушкина по силе поэтом Российской империи. Такая интерпретация позиции Жаботинского не совместима с его же словами из этой статьи: «чествовать Шевченко просто как талантливого российского литератора № такой-то нельзя». Мы не будем отвлекаться на более подробное обсуждение этой надуманной темы, а займемся реальными и действительно важными проблемами, которые описаны в статье Жаботинского и послужили предметом заочного «спора» между ним и Гоголем.

2. Кто, что, где, когда

Кто спорил

Николай Васильевич Гоголь (1809-1852) — как известнейший классик русской литературы, в особом представлении не нуждается. Отметим только, что Гоголь был этническим украинцем, из дворянской семьи, родившимся и получившим образование в Малороссии (ныне — Украина) до переезда в Санкт-Петербург в возрасте 19 лет.

Владимир Евгеньевич Жаботинский (на иврите — Зеэв Жаботински, 1880-1940), родился в ассимилированной еврейской семье, закончил гимназию в Одессе, получил высшее образование в Римском и Бернском университетах; в 1904 году переехал в Санкт-Петербург. Публиковаться на русском языке начал в 1897 году; его произведения получили высокие отзывы Горького и Куприна.

Что за спор

Спора, собственно, два.

Первый — об оценке украинской поэзии Шевченко.

Тарас Григорьевич Шевченко, по прозвищу Кобзарь, украинский поэт, талантливый художник, бывший крепостной, в то время уже пятый год по высочайшему повелению служил рядовым солдатом в захолустных крепостях Оренбургского края с запретом писать и рисовать. Прозвище Кобзарь он получил, поскольку так назвал свой сборник стихов — в честь кобзарей, украинских бродячих певцов, подыгрывающих своему пению на кобзе — легком народном инструменте типа лютни.

Второй спор — нужно ли украинским (а также другим славянским) поэтам Российской империи писать на русском языке, или они могут писать на языке своего народа. Поскольку поэзия Шевченко считается основой современной украинской литературы, предметы этих двух споров тесно связаны.

Где и когда

Начало спора можно отнести к осени 1851 года. В московскую квартиру Гоголя по его приглашению приехали два русских литератора украинского происхождения:

Осип Максимович Бодянский (1808-1877), давний приятель Гоголя, филолог, историк, один из первых славистов России;^[2]

Григорий Петрович Данилевский (1829-1890), в это время — чиновник особых поручений Министерства народного просвещения. К 1881 году дослужился до чина тайного советника и стал главным редактором Правительственного вестника — газеты Главного управления по делам печати, высшего цензурного органа империи. По словам Данилевского, это была его первая встреча с Гоголем.^[3]

Пoсидели, поговорили (в основном Гоголь с Бодянским) — а потом Гоголь спросил Данилевского, который несколько дней назад приехал из Санкт-Петербурга, что нового и хорошего в петербургской литературе. Данилевский почитал новые стихи Майкова, которые Гоголь горячо похвалил. И тут Бодянский возьми да и спроси:

— А Шевченко? Как вы его находите?

Вот тут Гоголь и выдал свое мнение про Шевченко — а заодно и про украинский язык — дa такое, что очень огорчило Бодянского. После ухода от Гоголя он поделился своим огорчением с Данилевским, но ни об этом огорчении, ни о мнении Гоголя Бодянский не писал. А Данилевский, оказывается, мнение Гоголя записал и выложил треть века спустя, уже после смерти Бодянского, в статье «Знакомство с Гоголем», опубликованной в 1886 году в журнале «Исторический вестник»..^[4]

С Жаботинским все проще — в 1911 году, через 60 лет после разговора Бодянского и Данилевского с Гоголем, к пятидесятилетию смерти Шевченко, выходит статья Жаботинского «Урок юбилея Шевченко».^[5] Так что его мнение мы знаем не по чьим-то отсроченным на десятки лет пересказам, а непосредственно от него. Читал ли Жаботинский статью Данилевского — сказать трудно; гоголеведение и шевченковедение не были в русле его повседневной работы.

3. Спор первый — о Шевченко

Гоголь (в пересказе Данилевского) о Шевченко:

— Дегтю много, — негромко, но прямо проговорил Гоголь, — и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии. Нам-то с вами, как малороссам, это, пожалуй, и приятно, но не у всех носы, как наши. Да и язык…

…Я знаю и люблю Шевченко, как земляка и даровитого художника; мне удалось и самому кое-чем помочь в первом устройстве его судьбы. Но его погубили наши умники, натолкнув его на произведения, чуждые истинному таланту.

Жаботинский:

Он дал и своему народу, и всему миру яркое, незыблемое доказательство, что украинская душа способна к самым высшим полетам самобытного культурного творчества… Можно выбросить все демократические нотки из его произведений (да цензура долго так и делала) — и Шевченко останется тем, чем создала его природа: ослепительным прецедентом, не позволяющим украинству отклониться от пути национального ренессанса.

Разительный контраст между «дегтю больше, чем самой поэзии — произведения, чуждые истинному таланту» и «самым высшим полетам самобытного культурного творчества — ослепительным прецедентом» мы обсуждать не будем. Его можно отнести к различию личных вкусов — мало ли кто из общепризнанных великих отказывал в признании другому общепризнанному.

А вот второй спор, о языках, пережил Российскую империю, Советский Союз, и продолжается сегодня, когда слова заглушаются звуками снарядов, ракет, дронов, и среди аргументов — жизни и кровь.

4. Спор второй — о языках.

Гоголь/Данилевский:

— Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски,.. надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня — язык Пушкина, какою является евангелие для всех христиан, католиков, лютеран и гернгутеров.

Обращает на себя внимание странное отсутствие в этом перечне поляков, ни за что ни про что исключенных из “родных нам племен”. По численности они были третьими в стране — после русских и украинцев; их было несравненно больше, чем упомянутых чехов и сербов, которые, в отличие от украинцев и поляков, в основном жили за пределами Российской империи. Загонять поляков в язык Пушкина мешал, среди прочего, сам Пушкин, который не только переводил Мицкевича, но и ставил польские стихи этого польского поэта выше своих, русских:

«В 1828 году русский поэт Василий Жуковский после выхода поэмы Мицкевича «Конрад Валленрод» как-то сказал Пушкину: «Знаешь, брат, ведь он заткнёт тебя за пояс», на что Пушкин ответил: «Ты не так говоришь, он уже заткнул меня»».^[6]

У Пушкина явно не было предубеждения к языкам «родных нам племен», отличных от его собственного — и можно только гадать, как бы он оценил украинскую поэзию Шевченко, не погибни на дуэли зa три года до публикации «Кобзаря». В любом случае, отсутствие поляков среди “всех родных нам племен” говорит как минимум о непоследовательности слов Гоголя в пересказе Данилевского.

Жаботинский:

Родной язык! Нужна вся наша российская наивность, неопытность, социальная необразованность, вся наша пигасовщина, весь грубо эмпирический площадной практицизм, исповедуемый нами по отношению ко многим священным вопросам духа, чтобы так делать большие глаза и недоумевать, зачем это нормальному человеку, при полном уме и здравой памяти, непременно упираться и настаивать на том, что говорится «свiт», а не «свет». Дурь, причуда!..

Украинское движение, растущее у нас под носом, считается у нас чем-то вроде спорта: мы его игнорируем, игнорировали до этого юбилея и будем, вероятно, игнорировать и после юбилея. Не то слепота самодовольства, не то косность человеческой мысли руководит нашими действиями, и в результате мы допускаем грубую, непростительную политическую ошибку: вместо того, чтобы движение, громадное по своим последствиям, развивалось при поддержке влиятельнейших кругов передового общества и привыкало видеть в них свою опору, своих естественных союзников, — мы заставляем его пробиваться своими одиночными силами, тормозим его успехи замалчиванием и невниманием, раздражаем и толкаем в оппозицию к либеральному и радикальному обществу. Роста движения это не остановит, но исковеркать этот рост, направить его по самому нежелательному руслу — вот что нетрудно, и вот чего следовало бы остерегаться. Самые тяжелые последствия для будущих отношений на огромном этом юге России могут отсюда родиться, если мы вовремя не спохватимся…

…чествовать Шевченко просто как талантливого российского литератора № такой-то нельзя, чествовать его значит признать все то, что связано с этим именем. Чествовать Шевченко — значит понять и признать, что нет и не может быть единой культуры в стране, где живет сто и больше народов: понять, признать, потесниться и дать законное место могучему собрату, второму по силе в этой империи.

Вкратце — Жаботинский говорит, что украинские писатели должны иметь возможность писать на своем национальном языке, что тенденция этому препятствовать, загоняя творчество в рамки русского языка, может иметь «самые тяжелые последствия для будущих отношений на огромном этом юге России». Kак в воду глядел.

Налицо — явное разногласие, даже противостояние — и уже не вкусов, а идеологий. Кто прав в этом споре — каждый решает для себя; я выскажу свои соображения.

5. Великий поэт на эсперанто

Жаботинский указал на примечательный феномен в творчестве Шевченко: когда тот пытался писать стихи на русском языке, «странным образом «общерусский» язык чуждался украинского поэта, и не склеилось у него ничего путного на этом языке». То же писал в своей статье о Шевченко Корней Чуковский:

«Ведь поразительно: когда он писал не на родном днепровском своем языке, а «по-московськи», по-великорусски, вдохновение отлетало от него… А ведь русским языком он владел превосходно, проведя среди великороссов большую часть своей жизни».^[7]

При этом оба, и Жаботинский, и Чуковский, отметили, что это не особенность лично Шевченко или только украинского языка, а случается и с другими, по определению Чуковского, «национальными гениями», создающими шедевры на языках “малой” нации, но не способными приблизиться к своему же уровню при переходе на родственный язык. Чуковский привел в пример шотландца Бёрнса, Жаботинский — римлянина Белли, который

«писал на диалекте великолепные вещи, а на итальянском языке — вещи совершенно бездарные. Его сонеты на romanesko изумительны, его итальянские элегии водянисты, риторичны и позабыты… сам Бог его покидал, как только он в своем творческом порыве переступал через какую-то едва заметную межу — и Белли, по сю сторону межи большой поэт милостию Божией, по ту сторону внезапно превращался в жалкого писаку…»

Чуковский же заканчивает свою статью фразой «Гениальность есть явление национальное, и на эсперанто еще не творил ни один великий поэт». С тех пор прошло больше века — любопытно, появился ли за это время великий поэт-эсперантист?

6. Кому надо?

Вернемся опять к словам Гоголя/Данилевского:

«— Нам надо писать по-русски,.. надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен».

Кому — нам?

Шевченко? Ему — так же как Бёрнсу и Белли — этого не надо, это убивало их как великих поэтов.

Их “племенам”? Вряд ли. Они бы потеряли своих великих поэтов, как потеряла бы их мировая поэзия.

Русской поэзии? Она получила бы не великих поэтов, а в лучшем случае — поэтов средней руки, очень скоро забытых. И сама идея, что посредственные стихи Шевченко на русском сделали бы русскую поэзию более великой, кажется мне оскорбительной для действительно великой русской поэзии.

Гоголю? Украинские вирши Шевченко не помешали Гоголю создать шедевры мирового уровня на русском.

Данилевскому, который шедевров не создал, зато дорос до генеральского чина и стал одним из главных цензоров империи? Допустим, но не до такой же степени, чтобы клеветать на Гоголя и унижать Шевченко. Впрочем, приглядимся внимательней…

7. Странно…

Бросается в глаза одна странность в рассказе Данилевского.

Бодянский с Гоголем был знаком уже почти двадцать лет, у них были близкие дружественные отношения. Трудно поверить, что Бодянский не знал мнения Гоголя о Шевченко и дожидался пoявления Данилевского, чтобы наконец задать свой вопрос.

Есть еще одна странность.

По описанию Данилевского, по окончании встречи

«мы раскланялись и вышли. — Странный человек, — произнес Бодянский, когда мы снова очутились на бульваре, — на него как найдет! Отрицать значение Шевченко! Вот уж, видно, не с той ноги сегодня встал.»

Это, конeчно, объясняет, почему подобных слов о Шевченко от Гоголя ни раньше, ни позже не слышали. Но и заставляет позавидовать удаче Данилевского, ради которого Бодянский годами откладывал свой вопрос Гоголю о Шевченко, и сам Гоголь не с той ноги встал. Ну уж очень удачно все сложилось, как по заказу.

А почему, собственно, “как”? Заказ — к моменту публикации воспоминаний — был, но об этом позднее.

И еще одна.

У Гоголя были проблемы со здоровьем; через четыре месяца после этой встречи он умер. Oн сжег второй том «Мертвых душ» и сказал графу Толстому, что сделал это «под влиянием злого духа». Ходили слухи о его душевной болезни — об этом пишет и Данилевский. Но к его удивлению, перед ними появился

«не только не душевнобольной или вообще свихнувшийся человек, а тот же самый Гоголь, тот же могучий и привлекательный художник, каким я привык себе воображать его с юности… с совершенно здоровым цветом лица».

Создается впечатление, что Данилевский заботится, чтобы пересказанные им слова Гоголя не отнесли на счет душевной и физической болезни последнего — что было бы вполне логично, поскольку о подобных высказываниях Гоголя о Шевченко ничего не известно.

8. Еще одно мнение о Шевченко

А теперь к приведенным оценкам поэзии Шевченко, хочу добавить еще одну, тех же времен:

«Бессмертный Гоголь писал Бульбу и Старосветских помещиков по-русски, однако и он в то же самое время был очарован поэтическими песнями Кобзаря и Гайдамаков Шевченко»

Кто же поделился с нами этой хвалебной оценкой? Вы, конечно, будете смеяться, но это — тот самый Данилевский, в записках которого мы прочли «дегтю больше, чем самой поэзии — произведения, чуждые истинному таланту».

Между этими двумя пересказами Данилевским мнения Гоголя о стихах Шевченко — десятилетия. Уничижительные слова Гоголя/Данилевского в адрес Шевченко приведены в Собрании сочинений Данилевского, вышедшем в 1886 году, после смерти Бодянского — единственного свидетеля, способного подтвердить или опровергнуть написанное Данилевским. Гоголевское очарование поэзией Шевченко — в санкт-петербургской газете «Северная пчела» 10 мая 1861 г., через два месяца после смерти Шевченко.

То есть, если верить Данилевскому разлива 1886 (после смерти Бодянского) — в 1851 году Гоголь оценивал стихи Шевченко как произведения, чуждые истинному таланту, в которых дегтю больше, чем самой поэзии.

Если верить Данилевскому разлива 1861 года (при живом Бодянском) — тот же самый Гоголь был теми же стихам очарован.

Остается выбрать, какому Данилевскому верить.

9. А был ли спор?

Источник информации о публикации Данилевского в «Северной пчеле» в 1861 году — статья «К истории одной мистификации» в киевской газете «День», в номере за 29 декабря 2009 года.^[8]

Интересная выдержка из этой статьи:

«…в воспоминаниях сына мемуариста «Г. П. Данилевский по личным его письмам и литературной переписке» (Харьков, 1898)^[9] отмечается, что осенью 1851 года Григорий Петрович познакомился с Гоголем в Москве, но произошло это «у Аксаковых и О. Бодянского». То есть, по свидетельству самого Г.П. Данилевского, которое он подает в письме к сыну, познакомился с Гоголем он все-таки не на квартире писателя, где будто бы состоялась упомянутая встреча.»

Вот подтверждающая это цитата из самой статьи сына Данилевского:

“Для этого ему пришлось войти в пространную переписку с… Н. В. Гоголем, с которым Г. П, незадолго перед тем лично познакомился в Москве у Аксаковых и О. Бодянского.”

В статье Г. Данилевского «Знакомство с Гоголем» описаны его три встречи с Гоголем. Даты второй, у Аксаковых, куда его привел Бодянский, и третьей, на квартире у Гоголя, указаны — 31 октября и 7 ноября. А дата первой встречи, на которой, по словам Г. Данилевского, Гоголь познакомился с ним и отвечал на вопрос Бодянского «А Шевченко?», не указана — есть только расплывчатое «в конце октября».

Бодянский об этой не датированной встрече нe писал — а встреча у Аксакова в его дневнике описана следующим образом:

«31-го октября <1851>. Вечер у Аксакова с г. Погорецким… и Г. П. Данилевским, тоже малороссом (из Екатеринославской губернии), служащим чиновником при товарище министра народного просвещения (Норове); пение разных малороссийских песен, к чему приглашены были Гоголем, с коим я познакомил Данилевского».^[10]

Это еще один (вдобавок к воспоминаниям сына Г. Данилевского) довод за то, что знакомство Данилевского с Гоголем состоялось у Аксаковых, а не на квартире Гоголя.

В статье «К истории одной мистификации» также приведены скептические оценки специалистов свидетельству Данилевского, например:

«Отношение Гоголя к величайшему украинскому поэту — одно из наименее ясных мест его литературной биографии. Показание Данилевского, как единственное, проверить трудно» — Василий Гиппиус, литературовед, доктор филологических наук, исследователь творчества Гоголя.^[11]

«Свидетельство о критическом отношении Гоголя к поэзии Шевченко и к перспективам развития украинского литературного языка, содержащееся в статье Г. П. Данилевского «Знакомство с Гоголем (Из литературных воспоминаний)», конечно, малодостоверно. Г. П. Данилевский отличался склонностью к измышлениям.» — Виктор Виноградов, лингвист-русист и литературовед, академик АН СССР.^[12]

Оценки советских литературоведов можно попытаться объяснить политикой советского руководства страны, но отзывы о Данилевском его современников звучат не менее жестко. Например, Чернышевский в 1856 году писал:

«После этого нам кажется, что и новым рассказам г. Данилевского может верить только желающий… Каждая фраза его показывает, что он не позаботился порядочно ознакомиться хотя с самыми главными фактами истории нашей литературы, о которой пишет»^[13]

Словом, есть довольно веские доводы, что ни этих резких слов в адрес Шевченко, ни призывов «стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен» Николай Васильевич Гоголь не произносил, и у Жаботинского не было столь серьезного оппонента.

10. Спор был

Но спор все-таки был — правда, не литературный, а политический.

В том же 1911 году Жаботинский пишет в другой статье, «О языках и прочем»:^[14]

«Этот спор об этнической природе государства российского, о том, считать или не считать малороссов и белорусов за особые нации, о том, быть ли России «национальным государством» или же пути ее ведут к так называемому Nationaliatenstaat, — спор этот заслуживает самого серьезного, самого, если позволено так выразиться, увесистого обсуждения…

…В самом деле: если малороссов и белорусов зачислить, как хочет П. Б. Струве, в состав единой русской нации, то нация эта возрастает до 65 процентов всего населения Империи, т. е. до громадного большинства в две трети: и тогда, пожалуй, картина действительно недалека от «национального государства». Наоборот, если малороссов и белорусов считать за особые народности, то господствующая национальность сама оказывается в меньшинстве (43 проц.) против остального населения, а сообразно тому изменяются и все виды на будущее. Поэтому смело можно сказать, что разрешение спора о национальном характере России почти всецело зависит от позиции, которую займет тридцатимиллионный украинский народ. Согласится он обрусеть — Россия пойдет по одной дороге, не согласится — она волей-неволей пойдет по другому пути.

… В 1863 г. министр Валуев провозглашает: «Не было, нет и быть не может украинского языка» — а в 1876 г. издан был указ, просто-напросто воспретивший украинскую культуру. Отныне разрешалось печатать по-украински только беллетристику да стишки и разыгрывать пьесы в театре; что касается до газет, журналов, серьезных книг и статей, лекций, проповедей и т. п., — все это было воспрещено, а об украинской школе и говорить нечего.

…Что же удивительного, если на этом поле, начисто опустошенном и распаханном усилиями урядника, с такой легкостью и вне всякой конкуренции взошли посевы той культуры, которую урядник, по крайней мере, терпел? И ничуть ее пышный расцвет в Киеве не доказывает, что дело исключительно в ее собственной мощи, что она и без помощи урядника все равно заглушила бы все соседние ростки и воцарилась единодержавно…

Это, конечно, не мешает нам всем высоко ценить и даже любить русскую культуру, которая многому хорошему нас научила и много высокого дала. Но зачем игнорировать историю и уверять, будто все обошлось без кулака и будто успехи русского языка на окраинах доказывают внутреннее бессилие инородческих культур?»

Пo сути, Жаботинский говорит, что «упрочение одного, владычного языка» — это инструмент, целенаправленно используемый властями Российской империи для подавления и в конечном итоге уничтожения украинской самоидентификации и культуры.

Пoнимал ли это Данилевский? Как один из главных цензоров империи — безусловно, не только понимал, но по долгу службы этот инструмент использовал. И встреча с Гоголем была описана не столько литератором Данилевским, сколько высокопоставленным чиновником Российской империи Данилевским.

Принимал ли Гоголь участие в этом политическом споре? Чтобы в это поверить, нужно, вопреки предупреждению Чернышевского и других современников, поверить тайному советнику Данилевскому. Я думаю, желающие поверить ему, несмотря ни на что, найдутся — поскольку неуютно спорить с Жаботинским без поддержки Гоголя.

Напоследок хочу уточнить, что эта статья не является выражением моего согласия с какой-либо из сторон в споре «об этнической природе государства российского, о том, считать или не считать малороссов и белорусов за особые нации». Она всего лишь подчеркивает, что слова Гоголя, как участника этого спора, скорее всего Гоголю не принадлежат, а приписаны ему Григорием Павловичем Данилевским, одним из самых высокопоставленных цензоров Российской империи, и в силу этого — участником спора.

Примечания

^[1] Жаботинский — Урок юбилея Шевченко

^[2] Бодянский, Осип Максимович

^[3] Данилевский, Григорий Петрович

^[4] Знакомство с Гоголем (Данилевский)

^[5] Жаботинский — Урок юбилея Шевченко

^[6] https://ru.wikipedia.org/wiki/Мицкевич,_Адам

^[7] Чуковский — Шевченко

^[8] К истории одной мистификации
Газета «День» выходила с 1996 по 2022 годы на украинском, английском и русском языках тиражом более 60000 (английская версия — 7000). Чтобы проверить, не мистификация ли сама эта статья, я нашел на интернете и дал ссылки на большинство источников, взятых мною из этой статьи.

^[9] Г.П. Данилевский по личным его письмам и литературной переписке, стр. 18-19

^[10] БОДЯНСКИЙ — ИЗ ДНЕВНИКОВ

^[11] Василий Гиппиус о Г. Данилевском

^[12] Виктор Виноградов о Г. Данилевском

^[13] Чернышевский о Г. Данилевском

^[14] Жаботинский — О языках и прочем