ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

С этим творившимся у всех на глазах «безобразием» нужно было срочно кончать. К тому же после той Шестидневной войны все эти сионисты опять начали поднимать голову. На мехмате, да и во всем МГУ принялись за это дело с настоящим партийным энтузиазмом и рвением. Устроили инфаркты самому ректору: Петровскому, нашему декану: Ефимову и заведующему кафедрой алгебры: Курошу — это только те, кого я знал и все они были, между прочим, выдающимися математиками!

Бен-Эф

ЖИЗНЬ МОЯ, — ТЫ НЕ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ

(Рассказ в рассказе)

«Ленин с нами!»

Я заканчивал мехмат МГУ в 1970 г. как раз в 100-летнюю годовщину со дня рождения Основателя и Основоположника (ОО), которая, как помнят мои ровесники, отмечалась, а вернее сказать праздновалась с необыкновенным размахом и помпой. Помимо ритуально-торжественного посещения мавзолея кремлевскими старцами и всех их речей на мемориальных заседаниях в кремлевских и прочих дворцах и залах, с хорошей выпивкой и закуской, и, конечно, с обязательными концертами в двух отделениях, транслировавшимися по радио и по только что купленным, видать, специально к этому случаю теликам. Самые лучшие творческие коллективы: танцоры, чтецы и певцы со слезами на глазах и с никогда не забываемыми «духоподъемниками» типа: «И Ленин такой молодой, и юный октябрь впереди», «Будет людям счастье» и «Ленин всегда с тобой» — всех уже, к большому сожалению, а может к счастью не вспомнить,— разве что вот эту прямо к торжествам написанную песню Колмановского на слова Евтушенко «Ленин поможет тебе»:

Все реки от зноя мелеют,
А в стужу уходят под лед.
Но очередь у Мавзолея
Зимою и летом течет.

(и далее почти со слезой…)

И руки на плечи положит
Ильич, наш товарищ в борьбе,
И если никто не поможет,
То Ленин поможет тебе.

И тихо, когда тебе трудно,
Приди за советом сюда.
Все мертвые спят непробудно,
Но Ленин не спит никогда.

Да что там песни — уже были выпущены специально к празднику подарки и  сувениры. Где их теперь найдешь? Хотя бы то же мыло: «По Ленинским Местам» или коньяк: «Ленин в разливе», не говоря уж о мечте всех тогдашних молодоженов — трехспальной кровати: «Ленин с нами!».

Как раз незадолго до этих всех празднеств происходило так называемое распределение выпускников мехмата на работу. Хоть я никогда и не был круглым отличником, да и первая моя любовь сильно отвлекала меня от всяких там интегралов и функторов, но тем не менее кое-чему я все-таки там за 5 лет научился: даже какую-то мудреную задачку сумел решить: «О массивности множества простых чисел» и даже опубликовать ее в очень симпатичном журнальчике «Математические заметки», и в дипломе под руководством Стасика Молчанова вроде хорошую задачку решил, но почему-то, только взглянув на мое ФИО, все эти очень важные представители лучших НИИ и ВЦ Москвы сразу отводили от меня глаза в другую сторону, но и там на другой стороне их взгляд повсюду натыкался на всех этих, простите за выражение, «безродных космополитов»… Тут самое время вспомнить, что из всех фрешманов, поступивших 5 лет назад на мой курс, процентов 10–15, пожалуй, были явными «френчманами», а сколько там было весьма подозрительных половинок или чекушек?.. — один Б-г знает. Да и чему было удивляться? Как раз пошли первые выпуски физмат школ, а там всех этих френчманов было хоть отбавляй! Ну, а к выпуску через 5 лет процент этот стал еще больше, потому как довольно многие без всех этих пятен в своих абсолютно чистых анкетах потихоньку начали отсеиваться, особенно на младших курсах.

С этим творившимся у всех на глазах «безобразием» нужно было срочно кончать. К тому же после той Шестидневной войны все эти сионисты опять начали поднимать голову. На мехмате, да и во всем МГУ принялись за это дело с настоящим партийным энтузиазмом и рвением. Устроили инфаркты самому ректору: Петровскому, нашему декану: Ефимову и заведующему кафедрой алгебры: Курошу — это только те, кого я знал и все они были, между прочим, выдающимися математиками! Петровский вроде сумел немного оклематься, — его добили через пару лет в 1973 г., Курош так и не оклемался и умер на два года раньше. Ефимова, говорят, спасла жена: заставила его отлежаться, но с деканства его сместили ещё в 1969 г., поставив на его место своего черносотенца — Петю Огибалова, «организатора пионерского движения в г. Кустанае и участника проведения коллективизации» в молодости. Он, окружив себя партийной и комсомольской челядью, быстро навел нужный им порядок. Всех этих холопов и приспешников уже не вспомнить — вот имена лишь нескольких, наиболее отличившихся: Борис Карацуба, Валериан Гаврилов, Виктор Латышев, ну и конечно нынешний ректор Садовничий. Их успехи были, что называется, налицо: на мехмат не только перестали принимать всяких там «френчманов», но и тех, кто поступил туда ранее, почти перестали оставлять в аспирантуре по окончании университета, если уж в крайнем случае были вынуждены принять круглых отличников, то безусловно после её окончания, несмотря на любые их достижения и открытия, в университете не оставляли, а отправляли в Мордовию или ещё в какую-нибудь тьму-таракань. Еще до пика всех этих событий, с мехмата выгнали выдающегося математика и педагога Евгения Дынкина, а чуть позже в самом начале 1975 г., совершенно обнаглев, во время абсолютно рутинного переизбрания на профессорскую должность не переизбрали на нее многолетнего профессора кафедры Теории Функций и Функционально Анализа и прекрасного педагога Георгия Шилова и он, совершенно не ожидавший такого поворота событий, умер от инфаркта, сидя на скамейке во внутреннем дворике университета рядом с корпусом, где он жил. Можно только гадать, чем он заслужил такую черную месть от своих коллег. Вроде чистокровный русский, участник ВОВ, заслуженный профессор, автор многочисленных монографий и популярных университетских учебников, ну, и просто порядочный человек. Он, в частности, был одним из подписантов письма 99 в защиту Есенина-Вольпина, хотя это было 6 лет назад, но видно ему не забыли. Вполне возможно, что сказалось также его негативное отношение к «Новой Хронологии», вновь воскрешенной графиком-геометром Фоменко, которое он никогда не скрывал. Но скорее всего, это была банальная зависть местных партийных мракобесов и математических импотентов к очень светлому человеку и большому ученому, до которого им было бесконечно далеко. Тут стоит вспомнить, что Георгий Евгеньевич был широко образованным человеком: он проводил музыкальные вечера, которые пользовались большой популярностью среди студентов, хорошо играл на рояле и пел. Искали случай и начали ставить ему «всякое лыко в строку», как-никак, ученик Гельфанда и среди аспирантов его было очень много евреев — разве такое можно простить? Среди них, между прочим, было много выдающихся математиков, например, только среди моих однокурсников: Ирина Дорфман и Аркадий Немировский. Их, конечно, на мехмате не оставили — не те пошли времена. Кандидатские защиты ещё туда-сюда пропускали, а докторские начали сплошь заваливать, причем, самые лучшие. Поскольку сделать это было не так просто, то для этого привлекалась самая «тяжелая математическая артиллерия». Так, чтобы завалить блестящие докторские диссертации Григория Эскина (ученика Шилова), а затем Бориса Вайнберга по дифференциальным уравнениям, известный юдофоб академик Андрей Тихонов в начале 70-х пригонял с физфака всю свою кафедральную шайку-лейку, и они весь ученый совет измывались над бедными диссертантами. Оба эти выдающихся математика сообразили, что им в совке делать нечего и эмигрировали, Эскин вскоре, а Вайнберг чуть позже. А вот с выдающейся диссертацией Эрнеста Винберга вышел настоящий казус. Слепой Понтрягин, то ли науськанный своим директором акад. Виноградовым, то ли под влиянием своей второй жены, превратившийся к этому времени, в пещерного антисемита, решил, по-видимому, на слух, что Винберг — это безусловно еврейская фамилия, к тому же тот был учеником Дынкина, которого Понтрягин с давних пор ненавидел, считая его своим соперником в области непрерывных групп, и посчитал своим долгом завалить его. Вскоре после этого Понтрягин, к своей большой досаде, узнал, что Винберг — швед и долго пенял своим бестолковым помощникам за эту промашку, но отступить назад посчитал для себя уже невозможным — так и позорился до конца жизни. Так что Винбергу пришлось писать новую докторскую, которую он сумел защитить только после смерти Понтрягина. Тут, пожалуй, пора вспомнить мой старый стишок:

Садовничий садовник

Бессменному ректору МГУ на его 85-летие

От лысенки до фоменки,
от лубянки до таганки
науки сад цветет —
садовничий садовник
его блюдет
недремным зраком,
лет 30 уже с гаком
в садовниках сидит,
и удобряет …мраком,
имея важный вид,
все сорняки жидовские
парторгом прополол —
доцентики не броские
желтеют — садик гол,
с партийною наукою
из старых нужников,
сидит, как кот мяукая,
пасет своих ослов.
…математики отдушина
в достославные времена —
все задушенно-передушенно:
— Гой-еси ты, еврейская старина!

По Косвенной Переписке

Поскольку, как всегда, было в совке, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, то пришлось искать место своей будущей работы самому. Хорошо, что мне помог мой старший брат, тоже окончивший мехмат. Он был намного более контактным, чем я, и у него было много знакомых среди его однокурсников и участников математических семинаров, которые он посещал. Один из таких знакомых Володя Калашников — восходящая звезда Имитационного моделирования сложных систем (а заодно и Новой Хронологии — в одной упряжке с новой звездой Русской Науки уже упомянутым геометром-графиком Толей Фоменко — в недалеком будущем) работал тогда в лаборатории у Николая Бусленко в очень крутом ящике НИИАА или полностью — Автоматической Аппаратуры, который занимался немного-немало разработкой и созданием АСУ для вооруженных сил. Полковник Бусленко, тогда уже член-кор., был довольно интересным человеком, хотя лично я его почти не знал. Я учился вместе с его сыном Володей в знаменитой Второй школе, на год старше его. Володя пользовался там в те годы большой популярностью: участвовал в школьных театральных спектаклях, рисовал, играл на гитаре и пел, вроде бы даже свои песни, что в то время было очень модно. Познакомился я с ним немного ближе на лекциях Гельфанда по проективной геометрии, которые тот читал классу своего сына, тоже Володи. На эти лекции Гельфанда попросили пригласить и наш класс, а возможно и еще несколько классов. Это было совершенно незабываемо — мне казалось тогда, что передо мной открываются какие-то абсолютно новые математические горизонты. Оказалось, что Гельфанд, как и многие из нас, хорошо знал Володю Бусленко (или просто Бусло, как все его для краткости звали между собой), а возможно и его отца, и читая свои лекции и предлагая по их ходу какие-то задачки нам, он часто обращался напрямую со своими вопросами к Володе Бусленко, обычно со своими постоянными шутками и анекдотами. Володя, который пошел впоследствии по стопам своего отца, став со временем известным специалистом в области моделирования АСУ и автором нескольких популярных книжек по компьютерам, да к тому же ещё художником, в то время как мне вспоминается, был далек от всех этих геометрических чудес и служил Израилю Моисеевичу, да и для всех нас такой веселой отдушиной…

Со старшим Бусленко я встречался, по-моему, всего один раз, причем весьма кратко перед тем, как он согласился взять меня к себе в лабораторию. Было это наверно уже после «Госов», где-то в конце мая или уже в июне. По-видимому, ему было вполне достаточно рекомендации Калашникова, тем более что предполагалось, что я буду работать под ним. После этого Бусленко, заранее конечно получив согласие своих кадровиков, чтобы взять меня к себе в лабораторию, позвонил в их отдел кадров, и я пошел заполнять туда все их анкеты. Тогда их здание, напоминавшее некий бело-серо-стенный каземат, находилось, где-то в районе Кировской. Пройдя по каким-то замысловатым переходам и поднявшись-спустившись несколько раз вверх-вниз по каким-то лесенкам, я наконец добрался до кельи-кабинета начальника отдела кадров или его заместителя, где встретил наголо бритого, довольно ещё крепкого полковника с характерным для его профессии совершенно смазанным лицом, на котором он попытался изобразить некое подобие улыбки по случаю вроде нашего что ли знакомства. Вспомнить это лицо, а скорее некую надетую когда-то на время маску, да так и навечно к нему прилипшую, через месяц — а не то, что через полвека с лишним — было бы абсолютно невозможно. Кто бы мог подумать, что через всего каких-нибудь тридцать лет это совершенно бесцветное лицо-маску напялит на себя вся Россия, да что маску — всё это казематно-бункерное мышление. Был мой визави — как пить дать — уже в отставке, переместившись в эту свою уютную келью, по-видимому, не так давно, после праведных трудов с близлежащей Лубянки, на, как тогда говорили, заслуженный отдых. Предложив мне сесть, а может быть подождать в передней, он почти с трепетом достал ворох анкет, которые предстояло мне заполнить… и пошло это перво-отдельское таинство заполнения всех этих граф на священный допуск и прочее, с передачей энного количества моих фотографий и снятия/заверения копий со всех моих документов. Пока я, почти вспотев, заполнял всю эту галиматью: «не был», «не жил», «не имею», «не привлекался» и т. д. — полковничек с удовлетворением поглядывал на меня со стороны, изредка давая мне свои ЦУ. Когда где-то через час, а может больше, со всем этим было покончено, он со всей своей кагэбэшной старательностью аккуратно сложил все эти бумажки в отдельную папочку, запечатал её, приготовившись, очевидно, отправить её в соответствующие инстанции для дальнейшего просвечивания. Я уже не помню точно, что он мне сказал при расставании, но наверно ничего серьезного, чтобы могло привлечь мое внимание — иначе бы я запомнил. Опять какое-то подобие улыбочки промелькнуло по этому лицу-маске, пожал вроде бы мне руку или вернее как-то скользнул по ней, и мы расстались. Еще до этого кадровичка, Бусленко сказал, что они ждут меня где-то к 1 августа, или что-то около этого. Возможно, что и старый кагэбэшник подтвердил это, хотя я уже точно этого не помню. Никогда в жизни я никого из них, ни его, ни Бусленко уже больше не видел.

Тут, по-моему, самое время сказать ещё пару слов о Бусленко, как о прикладном математике и его окружении перед тем, как навсегда с ним расстаться. В прикладной, вычислительной математике он, наверно, сделал себе имя, начав заниматься ещё в конце 50-х, начале 60-х Методом статистических испытаний (Монте-Карло) и его реализацией на цифровых вычислительных машинах, издав совместно с очень колоритным Юлием Шрейдером одну из первых книг в Союзе по этому методу.

О, этот великий метод Монте-Карло — один из краеугольных камней всей вычислительной математики и статистики, позволивший исключительно точно вычислять самые крутые многомерные интегралы. Эта гениальная идея впервые зародилась, по-видимому, в трудах Энрико Ферми, Джон фон Неймана и Станислава Улама, сначала в 30-х годах в Италии, а потом получила дальнейшее развитие в 40-х в Лос-Аламосе, США. Бусленко и Шрейдер были их хорошими учениками и быстро еще, по-видимому, где-то в первой половине 50-х освоили и реализовали на ЭВМ этот в принципе совсем не сложный, но очень эффективный метод. Пройдет ещё почти 40 лет пока будет сделан очередной прорыв в этой области и Монте-Карло обручат с марковскими цепями (MCMC) для байесовских вычислений в статистике.

Но это уже совсем другая эпоха, а пока скажем пару слов о его соавторе Юлии Шрейдере. С ним я, к сожалению, никогда не встречался, только читал или скорее листал отдельные из его книг. Кого я немного знал — это его жену Татьяну Вентцель, которая была доцентом на кафедре Дифференциальных Уравнений на мехмате и возможно, даже сдавал ей один из зачетов или экзаменов, и конечно её младшего брата Александра, ученика Дынкина и доцента кафедры Теории Вероятностей и Математической Статистики — детей замечательной Елены Вентцель — математика и прекрасной писательницы И. Грековой. Александр был к тому же женат на дочери Фриды Вигдоровой, благодаря детальным записям которой на судилище И. Бродского, удалось довольно быстро вытащить его из ссылки, а так бы наверно сидел бы там и сидел, сочиняя свои шедевры, типа «Мой народ…». Сам Бродский старался об этом не вспоминать, хотя кто знает…

Вернемся к Юлию Шнейдеру. Все отмечают, что он был настоящим вундеркиндом, со всеми присущими таким детям причудами. Кончил школу в 14 и, несмотря на дикий сталинский антисемитизм, поступил в 1946 г. на мехмат и кончил его за 3 года; почти решив знаменитую проблему Континуума, был принят в аспирантуру к Гельфанду и в 1950 г. защитил под его руководством кандидатскую диссертацию. Уже позже он увлекся философией и защитил докторскую диссертацию по философии в 1981 г., а в 1970 г. принял католичество и в 1991-м стал профессором Колледжа святого Фомы Аквинского в Москве.

Так что у Бусленко был очень интересный круг общения. Хотя внешне он сам, с первого взгляда, и не производил большого впечатления. Родившись в 1922 г. в Ржищеве под Киевом, он осенью 1940 г. был призван в армию и пройдя её всю в артиллеристах, и оставаясь в ее рядах еще лет 15, если не больше, уже на довольно приличных должностях, он навсегда сохранил свою военную выправку и безусловно, как бы это сказать, армейскую внешность. Несмотря на неё, а возможно и благодаря ей, ну и конечно в силу своих способностей, он довольно быстро продвигался по служебной и научной лестнице, став профессором в 40 лет и через пару лет член-корром. В 50 он возглавил кафедру прикладной математики и вычислительной техники в так называемой «Керосинке» (МИНХиГП), создал и редактировал журнал «Программирование». Видно, сильно перетрудив себя, он и ушел довольно рано — в 55 лет. Можно сказать: мол, хорошо, что не дожил до наших времен, когда его родной Ржищев подвергается бомбардировкам и там гибнут люди, но жив ещё его сын и внучка.

Вернемся коротко к нему в последний раз. Покинув тогда этот АА каземат и вернувшись домой с чувством выполненного пусть и не очень приятного дела, я вскоре забыл о нем, тем более что мне срочно нужно было подлечить заработанный по молодости лет той весной гастрит, благо мама моей тогдашней подруги, о которой речь впереди, достала мне очень дефицитную в те времена путевку в санаторий «Красный Горняк» в Ессентуках. Это тоже довольно занятная история — почти эпопея, но как-нибудь в другой раз. Так вот, очень хорошо там подлечившись и упившись тамошними «Ессентуками № 17» и прочими водами, а заодно понежившись в их ваннах и грязелечебницах — одно слово: Здравница! — я вернулся домой, готовый рвануть в этот самый серостенный АА, что называется с низкого старта. К некоторому моему удивлению, хотя оставалось всего несколько дней до моего заранее назначенного выхода на работу, я не получил от них пока никакого вызова. Не придавая этому большого значения, я решил позвонить Бусленко на работу и наивно спросил: могу ли я уже выходить? Трубку подняла, по-видимому, его секретарша и довольно сухо, но вполне любезно ответила, что мои бумаги/допуск ещё не готовы, а без них меня туда никто не пропустит… немного помолчав, она посоветовала мне подождать и, если вызов не придет, позвонить ей тогда еще через несколько дней или что-то вроде этого. Так я и звонил, сначала почаще потом уже реже, пока то ли эта секретарша, то ли сам Бусленко ни сказали мне, что они, вроде бы, к сожалению, взять меня не смогут — точка (или, как здесь говорят, period!), но причину такого внезапного поворота событий объяснять не стали: служебная тайна, мол…

Как говорится, что ни случается — всё к лучшему! Но, чтобы это понять тогда — нужно было бы быть намного старше, а я в свои 22 года — тогда такого не ожидал и довольно сильно расстроился. Мой брат, искреннее мне сочувствуя и поскольку сам втравил меня в это дело, решил узнать, что это за «тайна такая» через своего приятеля Калашникова. Тот тоже ничего не мог толком объяснить, так как людей с такими же «проколами в анкете», как и у меня, они брали не так уж редко, и тогда, наверно, больше из любопытства Калашников решил при первой же встрече прозондировать этот вопрос со своим шефом. Бусленко от разговора не ушел, хотя вполне мог, а коротко ответил, что он ничего в этом случае сделать не может, поскольку тот кадровичок, которого я уже почти забыл к тому времени, ему по большому секрету сказал, как отрезал: «Косвенная переписка с Израилем!»

Хорошая такая формулировочка — иезуитская, можно сказать, или по нонешним временам почти иноагентская. Ничего ведь и не возразишь, в принципе. Вот, если бы сказали прямая, то тогда да, можно: поскольку я сам писем, кроме как своим родителям, да той подруге, никогда не писал, да и им, по-моему, только пару раз с военных сборов. К тому же никаких родственников или знакомых у нас в то время в Израиле ещё не было — так что и писать-то было некому. Другое дело: Косвенная! Какая сверхгениальная идея родилась в головах всех этих отставных полковничков и их кагэбэшных зонтиков?! Комар носу не подточит.

Так закончилось мое путешествие от ОО до АА.

На хоздоговоре

Этот свой немного длинный рассказ я решил разбить на маленькие главки. Вот первая:

Ещё одна попытка

Только много позже, оглядываясь назад, я начал понимать, как мне повезло. Не попади я тогда на этих тупоголовых полковничков, мне бы потом пришлось бы им опять долго доказывать, что я не верблюд и возможно годами сидеть в отказе. Ну, а пока я в силу разных семейных и прочих обстоятельств ещё не решил рвать корни, то мне надо было искать хоть какую-то работенку. Тут я как раз вспомнил, что отец моей подруги, тоже, конечно, наш человек, работает начальником отдела в Институте Радио — опять же очень известном ящике, и по инерции попросил её похлопотать за меня перед своим родным папочкой. Она сразу же согласилась, но предупредила меня, что он, хоть и очень хороший инженер, но в отличие от ее мамы, человек совершенно не деловой. Что вскоре и подтвердилось. При очередном моем визите к ним домой, он, знавший меня уже несколько лет, отведя меня, как мне помнится, в какой-то угол их скромной квартиры, очень тихим голосом проговорил, что помочь он мне не сможет, поскольку у них там в институте что-то резко поменялось с приемом «наших людей». (Никак вот мне не шло с моей милой географиней, а потом и с её Географическим факультетом, но не будем забегать вперед…)

Тут и до меня наконец дошло, что какое-то там наверху невидимое снизу колесико повернулось и мне бессмысленно пытаться устроиться не то, что в такие научные цитадели нашей обороны, как эти ящики, но и вообще в любое более-менее приличное место, поскольку там везде сидели при входе такие же сторожевые церберы. Выбор оставался не таким уж большим, то есть его фактически просто не оставалось. Опять мне на выручку пришел мой брат, всегда старавшийся мне помочь в самых сложных ситуациях, в которые я попадал тогда с каким-то совершенно идиотским постоянством. Он вспомнил, что один из его ближайших друзей Миша Н. — ученик замечательного математика Р.З. Хасьминского (1931-2024) — несколько лет подрабатывал на хоздоговоре у некоего Сергей Сергеича М., оснащая — вместе с другими кандидатами и без пяти минут докторами физмат наук, сотрудниками кафедры теории вероятностей мехмата МГУ — его диссер на звание доктора географических наук очень популярным в то время математическим антуражем.

Вот об этом Сергей Сергеиче, или просто Сереже, его знаменитом в узком кругу хоздоговоре и обо всем его очень интересном окружение пойдет наш рассказ.

Океанолог-акробат

По образованию Сергей Сергеич был океанолог, окончил кафедру океанологии географического факультета МГУ, а работал в АКИНе (Акустическом Институте АН СССР), тоже очень крутом ящике, занимавшемся локацией подводных лодок, — скажите мне, какая наука в совке, находящемся в так называемом «кольце врагов», да чтобы не работала на армию и флот? — и был он там с.н.с. или старшим научным сотрудником. Ну, раз локация подводных лодок, то на такое дело и денег никаких не жалко! Поэтому и было в АКИНе много денюжек на всякие там хоздоговора, особенно с МГУ, чтобы подкармливать порой очень умных, но бедных его молодых, а иногда и не очень ассистентов, доцентов, а порой даже и профессоров, сидевших на своих ставках, которых никогда им не хватало. Так сам тогдашний зав. кафедрой «Океанологии» профессор Алексей Дмитрич Добровольский был у Сережи на полставки. По существу он, конечно, ничего не делал — разве что иногда с любопытством просматривал океанские всплески мыслей наших математиков или посещал их нечастые доклады — он просто был ангелом-хранителем Сережиного хоздоговора, и, хотя сотрудники кафедры, как это обычно бывало в советских вузах, жили между собой как пауки в банке, готовые сожрать друг друга при первом удобном случае — до поры до времени на Сережу и его договор никто не смел покуситься — и казалось, что вотще плетут они все свои заговоры… Ну, а пока Серёжин океанский горизонт был совершенно безоблачным, он не терял времени зря. Вместо того, чтобы сидеть в этом АКИНе и с тоской глядеть на болотного цвета бассейн, предназначенный для испытаний сверхсекретной подводной аппаратуры, с застоявшейся и отдающей плесенью водой, подступавшей прямо к окошкам его крохотного отдельчика, состоящего из него самого — начальника, его жены: кандидата наук —акустика и ещё пары сотрудниц —техников, — он, пользуясь этим же хоздоговором, садился в свой видавший виды Москвичок и укатывал по «сугубо научным хоздоговорным делам».

А дел у него было много. Ведь кроме работы в АКИНе и прокладки курса своего хоздоговорного кораблика по часто штормящим научным морям и океанам, он был еще мастером спорта по парной акробатике и, несмотря на свой безжалостно надвигающийся сороковник, продолжал выступать с молоденькими партнершами-акробатками, да и бросить это дело он не мог… Во-первых, давно привык, ну и конечно уж больно было приятно подбрасывать прямо в воздух, а потом обратно, прямо из него ловко ловить эти тоненькие девичьи тельца, а во-вторых, если и пробовал, даже на короткий срок, оставить все эти поддержки, сальто и фляки, то сразу подскакивало давление. Хотя он был в очень хорошей для своего возраста форме: поджарый, достаточно высокий — только немного облысел — находить таких тоненьких и совсем легоньких девочек-акробаток, вдвое моложе него и готовых выступать с таким «папочкой», становилось всё труднее. Тем более что его супруга акустик Вика стала весьма подозрительно коситься на все эти его отлучки и тренировки с очень тоненькими девочками, годящимися ей самой в дочки, с которыми он часто пропадал — почти все вечера, а иногда и дольше… К тому же эти его девочки, насколько я помню, не были москвичками — поэтому их нужно было как-то устроить с жильем и прочее. Хотя у него была дачка с парилкой в Хлебниково, куда он периодически исчезал после своих тренировок и выступлений, и бедной Вике приходилось его подолгу разыскивать, — этих акробаток нужно было привлечь еще чем-то более существенным. Понимая это, он стал помогать им с поступлением на Географический, а заодно и с общежитием — так что хлопот у него было от и до!

Пора уже рассказать, как я с ним познакомился. Случилось это, насколько я помню, серым октябрьским деньком, обычным для Москвы в это время года. Миша Н., — с которым я тоже был хорошо знаком, поскольку раньше ходил на их семинар в Институте Проблем Передачи Информации, а он часто приходил к брату на дни рождения, — защитив диссертацию, уже несколько лет как перестал активно сотрудничать с Сережей, а тот никак не оставлял свой мечты стать доктором наук. Поэтому ему нужен был сотрудник, который смог бы теснее увязать весь этот «математический аппаратус», разработанный его очень умными предшественниками с Сережиными «акустико-океанологическими открытиями». Да и сами эти открытия тоже необходимо было представить в новом свете, поскольку его географы-рецензенты и оппоненты, так и не сумев продраться через частокол математических формул, завернутых в очень увесистый океанографический фолиант, посоветовали Сереже защищаться на доктора физмат наук. С одной стороны, вроде, комплемент, а с другой — достаточно вежливый от ворот поворот. Так что Сереже ничего не оставалась, как пытаться всё это причесать и доработать.

В доме на набережной

Мы встретились с Мишей, который жил тогда на Солянке, неподалеку от знаменитого Дома на набережной, много раз описанного в сов литературе, или как его ещё называли в народе «братской могилой», сплошь увешанного мемориальными досками с рельефами и барельефами маршалов, крупных партдеятелей и прочих сов героев, получивших там еще до войны совершенно шикарные по тем временам квартиры, а потом там же арестованных, впихнутых в поджидавшие их у подъездов воронки, отправленных на Лубянку, а затем вскоре расстрелянных в ее подвалах или на полигоне в Коммунарке, или на других подмосковных расстрельных полигонах, таких как Бутово и пр.

Потом прошли с ним в глубь двора этого дома, вошли в просторный подъезд, поздоровались с сидящим там при исполнении и сохранившем былую выправку швейцаром и, войдя в большущий с зеркалами лифт, поднялись на одиннадцатый этаж. На площадке было, насколько я помню, всего две квартиры. Миша подошел к давно знакомой ему двери, позвонил и, по-видимому, домработница впустила нас в прихожую квартиры Бориса Иофана — архитектора всего этого дома, где и обитал наш Сергей Сергеич. Пока мы не встретились живьем с Сережей, стоит, пожалуй, сказать пару слов о Мише, моем сопровождающем. Потеряв отца, погибшего на войне, когда ему еще не было двух лет, он воспитывался своей бабушкой — матерью отца и его сестрой. Жили они на Солянке в одном из крупных шестиэтажных домов, как мне помнится песочного цвета. Кроме того, что он был хорошим математиком, он был еще необыкновенно обаятельным человеком; всегда стремился одеваться по моде, что не так часто встречается среди математиков, и был, как когда-то говорили, дамским угодником в самом хорошем смысле этого слова; впрочем, он мог довольно легко находить общий язык с почти любым собеседником. Поэтому Сережа, который наверно давно его не видал, очень обрадовался его появлению и его знакомство со мной тоже прошло, что называется, как по маслу, и мне быстро была предложена «солидная научная позиция» м.н.с-а на его договоре с месячным окладом в 89 р. Так я начал заниматься подводной акустикой океана, а вернее её океанографией и по касательной попал на кафедру Океанологии МГУ, которая находилась на 17 этаже главного здания, как раз над мехматом.

Учитывая очень напряженный график моего начальника, часто наши встречи проходили в Доме на набережной, причем нередко и по воскресеньям, то я со временем довольно хорошо изучил эту квартиру и всех ее обитателей. Самому владельцу квартиры — Борису Михайловичу Иофану, народному архитектору СССР, ну, а главное — одному из ведущих сталинских архитекторов, было уже в то время где-то под 80. Его жена Ольга, — дочь итальянского герцога Фабрицио Сассо-Руффо и русской княгини Мещерской, с которой он познакомился во время своей многолетней учебы и стажировки в Италии и совместной дружбы там с итальянскими коммунистами, — к этому времени уже лет 9 как умерла и, поскольку своих детей у него не было, за ним ухаживала ее дочь от первого брака Ольга. Ей было в это время уже чуть за 60. Сережа, бывший её единственным сыном, называл Иофана просто Борей. Поскольку Иофан вселился в эту квартиру в 31 г., а Сережа родился в 32 г., то вероятно он там жил с самого рождения. Когда я с ним познакомился, там вместе с ним жила его жена Вика и их маленькая дочка Катя. Борис Михайлович был уже довольно в преклонном возрасте, но полностью от дел ещё не отошел. Периодически его можно было видеть сидящим в своей огромной мастерской, о которой речь впереди, или отправляющимся на какие-то совещания, наверно, в свое архитектурное бюро. Отвозила его туда, как и на дачу на видавшей виде «Победе» Ольга, которая, можно сказать, была и его секретарем, и личным шофером. Весной 71 г., по случаю его 80-летия ему вручили орден Ленина, и я помню, как Ольга отвезла и привезла его очень взволнованного обратно домой с этого торжественного заседания.

Пора сказать пару слов о самой квартире. Располагалась она, как я уже упомянул на последнем одиннадцатом этаже, в дальнем подъезде в глубине двора. Окна выходили на обе стороны. Небольшая кухня и просторная гостиная с очень большим столом, за которым Сережа с нами работал. Окна этой гостиной выходили на Берсеневскою набережную с бывшей там знаменитой фабрикой «Красный Октябрь». Когда с той стороны был хоть небольшой ветерок, то в квартире всегда пахло кофе и часто горелым шоколадом. Дальше по коридору слева были спальни, а справа на всю протяженность квартиры огромная, вся залитая светом из больших окон, выходящих во двор, мастерская Иофана. Она вся была заставлена кульманами и столами с огромным количеством чертежей на них, и удивительно точными макетами грандиозного Дворца Советов с огромной статуей Ленина во главе, как будто бы полностью готовые к немедленному воплощению и не раз уже демонстрировавшиеся перед самыми высокими приемными комиссиями. Немного в стороне висели и лежали этюды римских дворцов и памятников античности, выполненных самим Иофаном во время его поездки в Италию в молодости, которые он иногда с гордостью показывал, да они и вправду были, на мой взгляд, великолепными.

Само то место, где на месте взорванного Храма Христа Спасителя должен был быть воздвигнут Дворец Советов, было видно, как на ладони из окон иофановской гостиной и спальни. В те времена, когда я впервые попал в эту квартиру, на том месте уже лет 10 как дымилась огромная круглая бирюзоватая ванна-лужа открытого бассейна на Кропоткинской, заполненная подогретой сильно хлорированной водой, пар от которой особенно зимой поднимался над поверхностью и плотно закрывал многочисленных повизгивающих от удовольствия купающихся. Бывали, однако, и такие деньки, когда ветер с Москвы реки поднимал все это облако пара с хлоркой над бассейном и нес его прямо в окна квартиры, по дороге перемешивая его с краснооктябрьским горелым шоколадом. Если это случалось летом, то обитатели квартиры торопились поскорее прикрыть окна, а лучше поскорей выскочить на улицу, а если зимой, то побыстрей переместиться на другую сторону квартиры, а если не помогало, то поскорей унести оттуда ноги.

Несмотря на то, что Борис Иофан был весьма стойким человеком, прошедшим за свою жизнь через многие испытания, видеть из окна прямо перед собой каждый день эту «зеленоватую парилку» было для него конечно незаживающей раной. Хотя, казалось бы, работая столько лет на Сталина, он должен был бы давно уже привыкнуть к переменам непредсказуемой фортуны. Тут наверно тоже надо вспомнить, что Иофан был еще с очень давних времен близко знаком с самим Алексеем Рыковым, встречался с ним еще в Италии: они дружили семьями и Рыков помог ему перебраться из Италии в Москву. Наверно он был хорошо знаком и с другими будущими жильцами Дома на набережной, которые, как и Рыков получили сначала там квартиры, а потом были оттуда же отправлены на Лубянку и дальше на Коммунарку, Бутово и другие расстрельные полигоны. Во время войны он стал одним из основателей Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), а после убийства Михоэлса его даже предлагали назначить на пост руководителя ЕАК. Остается только догадываться, как он в числе очень немногих членов ЕАК избежал репрессий. Чтобы немного почувствовать твердость его характера, стоит вспомнить, что почти сразу после войны ему сначала поручили проектирование главного здания МГУ на Ленинских Горах, а потом также быстро отстранили, после того как он наотрез отказался отнести здание МГУ вглубь, подальше от берега реки. Может и вправду говорят: не ведает царь, что делает псарь.

(окончание)