ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Из могилы поднимается призрак диктатора. Исчезают инакомыслящие. Над учёными проходят показательные процессы — их обвиняют в «измене Родине». Цель — стара как мир: страх. Страх — как инструмент управления. А там, где страх, там и «порядок» установить проще.

Илья Буркун

(Мельбурн — Одесса)

КАК Я СТАЛ ДИССИДЕНТОМ

История — это прошлое, опрокинутое в будущее…

Полночь в лиственном крае,
в губернии цвета пальто.
Колокольная клинопись. Облако в виде отреза
на рядно сопредельной державе.
Внизу
пашни, скирды, плато
черепицы, кирпич, колоннада, железо,
плюс обутый в кирзу
человек государства.
— Иосиф Бродский

Нам досталась такая страна
Где наивно рассчитывать на
Правоту и рассудок.
С ней легко голодать-холодать,
Но когда низойдёт благодать —
С ней не выжить и суток.
 — Юрий Михалик

Не могу сказать, что питаю личную симпатию к Солженицыну, но нельзя не согласиться с тем, что он произнёс в своей Нобелевской речи — ровно 70 лет назад:

«Оказался наш XX век жесточе предыдущих, и первой его половиной не кончилось всё страшное в нём. Те же старые пещерные чувства — жадность, зависть, необузданность, взаимное недоброжелательство — на ходу, принимая псевдонимы вроде классовой, расовой, массовой, профсоюзной борьбы, рвут и разрывают наш мир. Заливает наглая уверенность, что сила может всё, а правота — ничего».

Прошла уже четверть XXI века — а мир лучше не стал. Страна, победившая фашизм, теперь сама развязала войну против мирного соседа… Реставрация советской системы, ещё недавно казавшаяся невозможной, идет семимильными шагами. Как точно выразился Жванецкий: «Полный вперёд — это назад, в будущее».

Из могилы поднимается призрак диктатора. Исчезают инакомыслящие. Над учёными проходят показательные процессы — их обвиняют в «измене Родине». Цель — стара как мир: страх. Страх — как инструмент управления. А там, где страх, там и «порядок» установить проще.

Размышляя обо всём этом, я вспомнил одну историю. Личную. И вынужденное участие в ней сделало меня другим. Времена были вегетарианские — Брежневский застой, не чета сталинской кровавой опричнине. Но и тогда чуть не решился жизни…

Июль. Одесса. 1979

Приморский бульвар

Одесса. Третью неделю стояла изнуряющая жара. Даже по ночам город не остывал.
«Хрущёвки» — бетонные ульи — превращались в духовые шкафы. Люди напоминали сонных мух. Мозг работал вопреки законам природы: чем выше температура, тем медленнее нейроны передают сигналы.

Я тогда работал начальником отдела в проектном институте «Гипроград» — Государственном институте градостроительства. Здание находилось на Греческой площади, рядом с Дерибасовской. Окна моего кабинета выходили прямо на раскалённую от солнца площадь. Шторы только усугубляли духоту. Но солнце уже заглядывало с утра. Маленький вентилятор лениво гонял тяжёлый, затхлый воздух.

Пятница была любимым днём недели — короткий рабочий день и впереди два долгожданных дня отдыха. Мы всей семьёй уезжали в Каролино-Бугаз, на дачу. Благодатное место в 50 километрах от города. Песчаная коса между Черным морем и Белгород — Днестровским лиманом. До лимана — 150 метров, до моря — 100. Замечательные, золотистые песочные пляжи.

Каролино — Бугаз. Слева лиман — справа Черное море. Узкая протока, Днестр вливается в море. Два берега соединяет разводной мост.… Всё это сегодня уничтожают российские ракеты.

А в тот день, около трёх часов дня, раздался местный звонок. Начальник отдела кадров попросил срочно подойти — «ознакомиться с приказом». Через несколько минут я уже открывал дверь его кабинета. Навстречу мне шагнули двое мужчин в штатском. Один из них без слов предъявил удостоверение:

— Старший лейтенант Курвинов — прочел я.

Мелькнула мысль: «Ну и фамилия…»

— Пройдёмте с нами, — сказал он будничным тоном. А для меня эти слова прозвучали как выстрел.

Адреналин ударил в кровь. Всё происходящее стало напоминать плохой детектив. Удивительно, но память сработала идеально — фиксировала каждую деталь. В коридоре один из них негромко добавил:

— Не останавливайтесь. Ни с кем не разговаривайте.

Я шёл, будто в замедленной съёмке, между двумя сопровождающими. В голове, как в калейдоскопе, проносились события последних недель, месяцев. Что я сделал? Куда меня ведут? Внизу, у входа, нас ждала чёрная «Волга». Меня усадили между двумя «телохранителями». Машина свернула на Пушкинскую. Минут через пять человек на переднем сиденье, не поворачивая головы, произнёс:

— Мы едем к вам домой. У вас проводится обыск. Ордер предъявим на месте.

Вопрос «почему? что произошло?» повис в воздухе… Только вязкая, напряжённая тишина.

Мы жили на улице Королёва, в новом микрорайоне «Таирова» — я, жена, сын и тёща. Дорога заняла около двадцати пяти минут. Лифт. Седьмой этаж. Я сам открыл дверь.

В квартире — полно народу. Двое в штатском, двое понятых. К ним присоединились мои трое сопровождающих.

Следователь предъявил ордер:

Читаю — обыск производится по подозрению в хранении похищенного имущества гражданки Аветистовой, проживающей по адресу: улица Чичерина… Номер дома, квартира.

— В ваших интересах добровольно выдать похищенные вещи, — сказал он с нажимом. — И расскажите, как они к вам попали.

Это звучало как издевка. Я ничего не крал. Понятия не имел, кто такая Аветистова. Но спорить было бесполезно.

Кухня уже была перерыта — мусор высыпан, ящики выдвинуты Теперь добрались до гостиной — одновременно библиотеки и спальни. В библиотеке — более трёх тысяч книг. Уже стояла стопка изъятых. Среди них — «Мастер и Маргарита» в издании «Посев», «Собор» Олеся Гончара, «Не хлебом единым» Дудинцева, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, машинописные стихи Бродского. Всё это тогда было запрещено…

На нескольких книгах обнаружили штампы библиотек. Я, естественно, не помнил, как они попали ко мне — это и стало поводом для обвинения в хищении библиотечной собственности.

Особое внимание вызвало старинное издание «Евангелия» конца XVIII века в кожаном переплёте. Бронзовая застежка. Рукописные страницы глав на тонком пергаменте. Уникальная книга — мне её подарил коллега после смерти своего деда, старообрядца.

Следователь, рывшийся в бельевом шкафу, не удержался от антисемитского «юмора»:

— Что-то многовато у вас белья. Не к Израилю ли собрались?

В комнате сына изъяли ржавый нож с обломанным лезвием и пачку сигарет.

— Пятна крови… — глубокомысленно заметил следователь.

— Марихуана? — спросил он, изучая пачку болгарских сигарет.

А ведь могли и подбросить всё, что угодно. Пять человек рыскали по квартире, как тараканы.

В шкафу тёщи нашли маленькую иконку.

— У вас икона? Но ведь ваш зять — еврей! — с удивлением заметил один из них.

— Я помню тридцать седьмой год, — спокойно ответила моя боевая тёща. — Тогда тоже пришли к отцу ночью. Но даже тогда не было такого откровенного антисемитизма у блюстителей порядка. А эта икона была ещё у моей бабушки.

Обыск продолжался около четырех часов. Каждую книгу вынимали к, встряхивали, и самое удивительное — ставили обратно на место.

Театр абсурда. Но это была не пьеса — это была реальность.

На следующий день, придя на работу, я зашёл к главному инженеру института — Григорию Медведю. Он временно исполнял обязанности директора и был знаком с начальником местной милиции, находящейся рядом с нами. Той самой, откуда приходили с обыском. Договорился о встрече. Когда мы вошли в кабинет, полковник, выслушав меня, молча достал из кармана фотографию — копию моей паспортной страницы.

— Как думаете, почему она у меня? Я ведь не знал, что вы придёте. — пояснил — Получили сведения: перепродаёте книги, распространяете запрещённую литературу. К счастью, не подтвердилось. Приношу извинения.

Я не мог не выразить своего возмущения. К чему весь этот фарс с фальшивым обвинением, перетряхиванием белья, с антисемитскими намёками? Меня публично дискредитировали на глазах сотрудников института, по сути — арестовали. На это полковник с невозмутимостью ответил:

— Ваш руководитель здесь, и он слышал мои извинения.

На вопрос, когда можно забрать изъятые книги, прозвучал ответ:

— Приходите завтра.

На следующее утро, ровно в 9:00, я уже был в приёмной и спросил у секретаря:

— Могу ли пройти к начальнику отделения, как было договорено вчера?

— Полковник с сегодняшнего дня в отпуске, — прозвучал будничный ответ.

Ошеломлённый таким цинизмом, я, не спрашивая разрешения, буквально ворвался в кабинет его заместителя. Тот, не поднимая головы, раздражённо спросил:

— Кто вы и почему врываетесь без стука?

Я рассказал о вчерашнем визите— Да-да, знаю, — уже мягче сказал он. И вдруг, почти с усмешкой:

— Вы не хотите у нас поработать?

— Это что, шутка? — спросил я, не веря своим ушам.

— Вот видите, приличные люди к нам не идут. Поэтому случаются и ошибки. Жаловаться — ваше право, но мы все под Богом. Бывают, например, праздники, выпьете… А где гарантия, что вы ничего не нарушите?

Он встал, открыл шкаф, достал чемодан:

— А вещи можете забрать. Вот ваш чемодан с книгами. Пишите расписку — и забирайте. В чемодане отсутствовало посевавское издание Мастера и Маргариты, Евангелие, стихи Бродского и Один день Ивана Денисовича. Об этом я ему и сказал…

Кое — что надо еще проверить. Их вернем позже…

Я с трудом сдерживал возмущение. Что это было? Фарс? Унижение? Акция устрашения? Антисемитизм? А может — предупреждение?

В стране, где правит ложь, истина становится преступлением.

Именно тогда я понял, что значит быть диссидентом. Даже не по убеждению — по факту… Это была, по сути, публичная казнь: без допроса, без суда, без возможности объясниться. Репутация в советских институтах — вещь довольно хрупкая, строится годами, рушится за час.

Но главное — не обида, не страх, не даже несправедливость. Главное — осознание. До этого дня я жил в наивной уверенности: если честно работаешь, соблюдаешь закон, не высовываешься — система обойдёт тебя стороной. Это было не просто заблуждение — это было ложное чувство безопасности, привитое с детства.

После обыска ко мне будто вернулся слух. Я начал слышать, что раньше говорили шёпотом. Кто-то деликатно отворачивался, кто-то, наоборот, становился чрезмерно приветливым — так часто ведут себя люди, когда рядом оказывается прокажённый. И лишь немногие подходили и говорили по-человечески. Их я запомнил на всю жизнь.

Официальных обвинений мне не предъявили. Но молчаливое осуждение поселилось в каждом шаге. Следующий месяц я ходил на работу с тревогой — не ждёт ли у подъезда та самая чёрная «Волга».

Прошла неделя. Я уже начал надеяться, что всё позади. Наступила пятница. В полдень раздался звонок. Голос в трубке был мягким, вежливым:

— Добрый день. Могу ли я поговорить с Ильёй Яковлевичем?

— Это я.

— Меня зовут Лобов Александр Михайлович. Я сотрудник Госбезопасности. Нужно обсудить некоторые вопросы.

Не скрою — я сразу ощутил холодок. Зачем я им нужен? Но понимал: обыск и этот звонок — части одной цепи. Все только начинается…

— Приходите в институт, — ответил я. — Отвечу на все ваши вопросы.

— Не думаю, что это удобно. Лучше вы прогуляйтесь к нам. Вы заканчиваете работу в 16:00. Вот и приходите. Долго мы Вас не задержим. Обратитесь в бюро пропусков. Если не хотите — можем и машину прислать, — добавил он с издёвкой.

До здания КГБ от института было минут пять пешком. Настроение, как и предвкушение выходных, испарилось.

Выйдя из института, я через несколько минут уже стоял у окошка бюро пропусков.

— Подождите, — сказали мне. Прошло пятнадцать минут. Потом тридцать. Через сорок пять — наконец:

— Подойдите к главному входу. Там вас ждут.

Без всяких пропусков. Психологическое давление уже началось.

У проходной меня встретил молодой человек в безупречно сшитом костюме:

— Александр Михайлович Лобов.

Вежливо пригласил пройти. Впервые в жизни я переступил порог святая святых — здания одесского КГБ на улице Бебеля. До революции она называлась Еврейской. При независимой Украине ей вернули старое имя. Но на здании КГБ старая табличка оставалась ещё несколько месяцев… Вероятно, не очень комфортно чувствовали себя на Еврейской…

Широкая лестница. На площадке — бюст основателя и традиционные слова о «горячем сердце». Навстречу по лестнице шёл человек, в котором я узнал одного из тех, кто производил обыск у нас в квартире. Всё становилось на свои места.

Должен сказать, что в этот период главенствующую роль, как это было во времена Сталина, КГБ уступило партийной номенклатуре. Но, оставаясь карательным органом, он продолжал выполнять привычную функцию — подавление. Не желая терять свою значимость, КГБ вёл пропаганду, противопоставляя советскую идеологию западной культуре. Одной из характерных трансформаций этого времени стало появление советского исторического ревизионизма. Цинизм этой идеологии заключался в том, что лозунг «Сионизм — орудие империализма» к 1980 году трансформировался в «Империализм — орудие сионизма».

Раздували эту тему как могли. Это позволяло содержать раздутый аппарат сотрудников, получать повышенные оклады, множество государственных льгот: жильё, поликлиники, санатории. Многие обвинения строились не на установленных конкретных действиях обвиняемых, а лишь на доносах, рапортах оперуполномоченных, спорных экспертизах, скрытых свидетелях — и, часто, литературе, найденной в доме.

Тем временем мы вошли в небольшой кабинет. Два письменных стола, тумбочка с графином воды. На одном из столов — Библия, «Мастер и Маргарита», стихи И. Бродского, Солженицын… Без всякого вступления Лобов обратился ко мне:

— Вот бумага, ручка. Садитесь и подробно опишите, как попали к вам эти книги. С кем вы связаны. В ваших интересах писать правду. У нас есть подробная информация, и будет хуже, если вы соврёте.

Не скрою — было страшно. Но я категорически отказался что-либо писать. Давал только устные ответы на вопросы. Объяснил:

— Возвращался из Москвы. Выходил последним из купе.. Подняв полку и доставая чемодан, увидел свёрток. Развернув — обнаружил стихи и книгу Булгакова. Я — книжник. «Мастера» в свободной продаже купить невозможно — и такой подарок! А стихи Бродского — лирические, ничего антисоветского. Остальные произведения ранее издавались.

Лобов парировал:

— Но вы не могли не прочесть предисловие. Вам известно, что «Посев», антисоветское издание?

— Нет, не имею представления, — пожал я плечами.

— Откуда у вас Библия? По нашим данным, она похищена из храма и имеет большую ценность. Находится в розыске. Вы, вероятно, не понимаете, где находитесь. Если вы во всём сознаетесь — вам ничего не угрожает. В противном случае — докажем вашу вину и будем судить.

Во время его монолога открылась дверь. Вошёл ещё один тип и сходу, как будто давно участвовал в разговоре, подключился:

— Да что ты с ним церемонишься! Спусти его на ночь в подвал. Утром он всё сам расскажет! — и сдобрил тираду отменным матом.

Вопросы сыпались с двух сторон. Много раз читал о многочасовых пытках допросом. Отработанная методика: вызвать чувство страха, подавить волю. Что только я ни услышал в тот вечер! Пособник империалистов, угрожающих безопасности Советского Союза. Распространяет антисоветскую пропаганду, издания «Посева». Никто не поможет — ни ООН, ни Израиль. У вас семья, растёт сын — подумайте о его будущем.

В висках бился частый пульс. Ощущал перебои в сердце. Руки в карманах дрожали. Но я твёрдо решил стоять на своём — ничего не подписывать. Чем больше звучало угроз, чем изощрённее были оскорбления, тем сильнее крепло внутреннее сопротивление. Мозг лихорадочно трудился, выверяя каждое слово, работая против тех, кто пытался подавить мою волю. А ведь у следователей был богатый опыт подобных бесед…

Так продолжалось более четырёх часов. К девяти вечера устал не только я — устали и мои мучители. Но я одержал свою первую маленькую победу. Победу над своим страхом.

Лобов, заканчивая допрос, произнёс:

— Сегодня я вас отпускаю. Подумайте хорошо. Завтра, в субботу, принесёте написанное признание. Церемониться с вами никто не будет. У нас достаточно фактов для суда.

Домой вернулся ночью. Голодный, подавленный и обозлённый. Близкие не знали, что и думать — обзвонили друзей, больницы…Вместо воскресных выходных, , две бессонные ночи…

В понедельник вышел на работу.

Прошло несколько дней. Появилась надежда — что пронесло. Но среди недели раздался звонок. И вновь — елейным голосом кагэбэшник сообщил:

— Мы всё проверили: вы не виновны. Но у вас нашли антисоветскую литературу. Я обязан объяснить вам пагубность подобного поведения. Нужно побеседовать. Мы можем встретиться в кафе после работы.

Он назначил встречу возле гостиницы интуристов, «Красная».

Когда я пришёл, Лобов уже ждал. Как-то невзначай пригласил в гостиницу, завёл в один из номеров. На столе — кофе, сигареты.… И вновь — изнурительная, многочасовая «профилактическая беседа». О том, что среди моих знакомых есть неблагонадёжные. Что мне стоит быть осторожнее. Что я — человек с образованием, зачем мне «связываться»?

А ещё — намёки. О возможностях. О выезде. Сначала — в Болгарию. Потом, может, дальше… Три часа продолжалась полемика. По сути — новый допрос. И вновь — скрытые угрозы. Я выдержал и этот раунд. Но нервы были на пределе. После бессонных ночей не мог обходиться без успокоительного. Не мог есть.

А давление нарастало. КГБ приводило в действие свои угрозы. Раздавались звонки в институте, звонили секретарю парторганизации — хотя я и не был членом партии. Звонили в секретную часть — в отдел кадров. Рассказывали о моей антисоветской деятельности. Просили подготовить актив, куда с соответствующей информацией приедет сотрудник КГБ.

Никто не приходил. Видимо, особо показывать было нечего. Расчёт был прост: зачем администрации дискредитирующий себя сотрудник? Выгонят с работы — глядишь, станет посговорчивее. Методика понятна — запугать. А затем — вербовка. Сделать частью той самой системы, которая ломала людей, делала их доносчиками.

.Но главное — не справедливость, не страх, не даже обида. Главное — осознание. До этого дня я жил в некотором наивном убеждении: если честно работаешь, соблюдаешь закон, не высовываешься — система обойдёт тебя стороной. Это было не только заблуждение — это было воспитанное в нас ложное чувство безопасности.

После обыска ко мне как будто вернулся слух. Я начал слышать, что говорят шёпотом. Кто-то деликатно отворачивался, кто-то, наоборот, стал особенно приветлив — так часто ведут себя люди, когда в комнате оказывается прокажённый. И лишь единицы подходили и говорили по-человечески. Их я запомнил на всю жизнь.

Мне не предъявили официальных обвинений. Но молчаливое обвинение поселилось в каждом моём шаге. Следующий месяц — каждый день, приходя на работу с опаской: не ждёт ли меня «Волга» у подъезда?

А тогда помог его величество — случай… Директор института уходил в отпуск. Во время посадки на пароход, отплывавший из Одессы в Европу, ему и его жене — явно по доносу — устроили унизительный личный досмотр. Отпуск был испорчен. Оскорблённый и разгневанный, он вернулся в Одессу. И раньше он не скрывал своей критической позиции к режиму, но теперь открыто дал понять, что не собирается участвовать в моей травле.

Когда местные «стражи порядка» бросились к нему с доносом на «антисоветчика Буркуна», он спросил:

— А доказательства у вас есть?

— Есть звонки из КГБ, — торжественно заявили они.

— Вот когда предъявят конкретные обвинения — тогда и будем разбираться. А пока прекратите всякие разговоры.

Не все в те времена обладали такой выдержкой и независимостью. Обычно администрация, получая звонки «сверху», воспринимала их как приказ — не интересуясь ни сутью, ни доказательствами. И если уж «звонят из КГБ» — значит, всё решено. Особенно если человек под подозрением — еврей. В стране, где государственный антисемитизм был нормой, на руководящих должностях евреев держали неохотно, а уж если появилась хоть малейшая «подозрительная репутация» — конец карьере был предрешён.

После такой реакции директора давление на некоторое время ослабло. Прошёл месяц, появилась надежда, что всё закончилось. Казалось, можно выдохнуть. Но оставался главный вопрос — как жить дальше? Я стал невыездным. Или иначе — неблагонадёжным.

Каролино-Бугаз, где находилась моя дача, располагалась в прибрежной пограничной зоне, и все её жители получали пропуска в КГБ. Мне в пропуске отказали. Вот такая мелкая месть.

Жена выдержала. Моя тёща, замечательный человек, прекрасно понимала происходящее, постарела за этот месяц. Друзья — часть отсеялась, кто-то исчез, словно растворился. А те, кто остался, — остались навсегда.

Вечерами я записывал всё, что происходило. Хотел сохранить, пока память свежа, а разум — ещё не сдался. Я понимал: из этого выйдет не просто личная история. Это — хроника. Свидетельство. Память о том, как страх проникает в быт, в дыхание, в сны.За это время несколько раз назначали встречи в гостиницах. Изнурительные допосы…

И хотя я внешне держался, нервы не выдерживали. Вынужден был обратиться к врачам. Выписали больничный, назначили лечение. Дома телефон явно прослушивался. Когда снимали трубку, раздавался металлический щелчок. А Лобов продолжал звонить — каждый раз в разное время, будто нарочно выжидая момент, чтобы застать врасплох. Я решил не отвечать — болею. Это было моим оправданием, хотя я понимал, что это лишь отсрочка.

И эта история могла окончиться для меня драматически. Чувствовал себя ужасно. Был в очень тяжёлом состоянии. Потребовалось переливание крови. Во время одной из этих процедур, занесли вирус гепатита С. В СССР, тогда, эту инфекцию не умели диагностировать, тем более лечить. Падал иммунитет, организм не справлялся. Начался ужасный карбункулёз, сопровождавшийся невыносимыми болями. У 70-80% больных гепатитом «С» со временем развивается цирроз печени. Забегая вперед, спасли меня австралийские врачи.

А дома телефон не замолкал. Однажды когда зазвонил особенно настойчиво. Трубку сняла тёща и, не подозревая, передала мне. Голос Лобова я узнал сразу. Он поинтересовался здоровьем, предложил врачебную помощь и — вежливо, как ни в чём не бывало — попросил о новой встрече. На мой отказ — «Я болею» — он произнёс:

— Гарантирую: это будет последний разговор. Вы хотели встретиться с моим руководителем — встретитесь. Если вы не приедете — пригрозил — пришлём за вами машину. Я понимал, что на больничном, они не могут заставить меня явится. Но появилась маленькая надежда. А что если не врет и это станет последней встречей…

На этот раз — гостиница «Чёрное море». В номере Лобов был не один. Он указал на второго — сухощавого, в штатском:

— Это начальник отдела, в котором я служу, — Владимир Николаевич, — представился тот и протянул руку.

Я понимал: это могло быть подставой. Попросил удостоверение. Владимир Николаевич недовольно полез в карман. Читаю: Комитет государственной безопасности. Подполковник Качан Владимир Николаевич.

Стал задавать вопросы, как будто и не было многочасовых допросов. Не было угроз, моральных издевательств, тонких психологических пыток — когда тебя держат часами, повторяя одно и то же, размывая реальность, загоняя в угол. Это не оставляет синяков — но калечит глубже.

Подполковник снова переходил к «предложению»:

— Мы знаем: вы человек не глупый. И должны понимать — наше сотрудничество — это поездки за границу, в том числе в капиталистические страны. Доступ к любой литературе в нашей спец библиотеке. Лечение в спец поликлинике — для всей вашей семьи. И вообще — особый статус. Привилегии. Многие просятся сами, а мы вам предлагаем.

Я столько передумал за все эти дни, что был готов к любому вопросу.

— Если вы не можете без меня обойтись, если я вам так нужен — принимайте на работу. Научите. Оформите официально. Выдайте удостоверение. Чтобы я не скрывал от семьи, где служу, и чтобы они мною гордились. А что вы предлагаете? Тайное соглашение — стать стукачом. Скрывать от родных и близких?..

Владимир Николаевич презрительно посмотрел на меня:

— Других предложений нет?

— Только одно. Пусть эта встреча будет последней.

Ухмыльнувшись, он ответил:

— …твою мать, если ещё раз попадёшься — пеняй на себя.

Внутри всё дрожало. Но я встал превозмогая страх и пошёл к выходу, ожидая окрика. Меня не остановили…

Право на голос

«В истории бывают минуты, когда молчание становится преступлением, а слово — поступком».
— Альбер Камю

Ничто не вечно. Советская власть осталась в прошлом. Время вымывает страх, лечит душу. Маленькие человеческие беды — как дым над водой. Всё уходит. Но не всё забывается.

Теперь, когда прошло почти полвека, я ясно понимаю:
я стал диссидентом не по убеждению — по факту.
Меня сама система перевела в этот разряд.
Без моего согласия. Без апелляции.

И это стало началом пути — Одесса–Мельбурн. Началом новой, настоящей жизни.
Жизни с внутренним стержнем.
Жизни, в которой страх больше не диктует поступки.
Где правду можно говорить вслух.
Где ты не боишься того, что читаешь, с кем встречаешься, о чём думаешь.
Где у тебя есть право на голос — и даже на ошибку.

Послесловие

Мы жили в стране, где даже молчание было опасным.

Бывают эпохи, когда правда не только невыносима — она смертельно опасна.
Тогда молчание становится формой выживания,
а память — актом сопротивления.

Я был свидетелем и участником одного из таких времён.
Времён, когда простое человеческое достоинство ставилось под подозрение,
а отказ предать — воспринимался как вызов государству.

Я видел, как ломают людей не дубинками, а тишиной допросных комнат.
Как разрушает не сама тюрьма, а ожидание — звонка, стука, взгляда.
Я знал, что в любую минуту за мной могут прийти.
И всё же — я не пришёл к ним сам.

Это не подвиг.
Это — граница, за которую нельзя переступить, иначе перестанешь быть собой.

Сегодня многое изменилось. Власть больше не называет себя «советской»,
но методы её служителей пугающе узнаваемы.
Всё та же жажда контроля.
Всё те же глаза.
Всё те же «Хваты».
Всё то же презрение к свободе.
И всё то же равнодушие к человеку — как к личности, как к судьбе, как к боли.

Но была и другая Россия. Она не многочисленна.
Та, которую пытались затоптать, но не смогли.
Россия Вавилова, Сахарова, Мандельштама.
Тех, кто в знак протеста выходил на Красную площадь.
Россия, в которой совесть важнее карьеры, а память — дороже выгоды.

Она не исчезла.
Она — в тех, кто не соглашается с ложью.
Кто хранит правду, даже если не может говорить её вслух.