Только разницы ведь никакой нет — человек, хоть он и еврей, немецкий или русский, а все равно сволочь, каждый подстать окружающей его среде, — воскликнул в сердцах Перекорский, — неужели все так ужасно и запущено? Неужели нет ни одного такого, кого можно было бы привести, как положительный и назидательный пример?
ИСТОРИЯ ЕВРЕЙСКО-ЕВРЕЙСКОЙ ВОЙНЫ
Роман
Глава 1
О чем говорят евреи
На самом деле пресловутая загадочность еврейской души разгадывается просто: её как таковой нет. Душа есть, а загадки никакой нет. Она, наверное, когда-то в эпоху Иудейского Царства была. Но не теперь. Это потому, что евреи оказались разбросаны по всему миру, как горох по полу в паркетном зале, и на них повлияли не только климат, способы заварки чая, количество запасов питьевой воды, пейзаж за окном и экономическое соло в странах проживания, но и сами народы, среди которых жили эти самые евреи.
И поэтому так получилось, что горский еврей отличается по характеру и повадками от ашкеназ, как орел от куропатки, а для марокканского еврея понятие Холокост, на котором взросло современное европейское еврейство и само государство Израиль, звучало до репатриации на Землю Обетованную, как для чукчи до Перестройки СССР слово «апельсин» — беспредметно и совершенно бессмысленно по внешнему виду, запаху, вкусу и наощупь. Впрочем, и сегодня еврея-эфиопа ни за какую израильскую госнаграду не заставишь есть форшмак, а ашкеназ кроет славой украинский борщ на сале, но никак не привыкнет есть руками кус-кус.
К тому же очевидно: одно дело, если еврей родился и всю жизнь провел в одной из общекультурных столиц, или даже в самом Берлине, другое дело, если он родом из Африканды, где всего двести домов, заброшенный полигон и сиротский аэродром, где даже учительница русского говорит «лОжить» и не знает, кем был на самом деле академик Вернадский, и какого лешего его занесло в Космос с идеями всеобщего слияния в ноосферу разрозненных частиц из трех компонентов: из биосферы, разума и воли.
Стало быть, топонимика в еврейской жизни имеет загадочное, но магнетическое притяжение, предполагает и ощутимые последствия.
Представьте себе, что именно об этом беседовали два соседа по дому для престарелых в пригороде немецкого города NN. Богадельня, говоря русским языком Дом призрения, была основана в бывшем графском особняке, покрашенном традиционной замковой краской. Самого графа фон Регенхозена уже нет в живых, дом он заранее завещал еврейской общине в качестве репараций за своё нацистское прошлое. Дети пытались дом отсудить, ссылаясь на слабоумие графа, напирая в основном на то, что только умалишенный мог вступить в НСДАП в 1943 году, 2 февраля, в день Сталинградского разгрома, но проиграли. Суд с этим аргументом не согласился, памятуя, что в партии состояло 12 миллионов немцев, и столько сумасшедших на одну нацию как-то уж перебор, и родовое гнездо им не вернул.
Перед домом лужайка — с раскладными стульями. Их расставляют по утрам так называемые лица, способные к самоходному передвижению, или обслуживающий персонал. Всё делается для тех, кто ещё может кое-как выйти на улицу без роляторов.
За лужайкой — ухоженный графский парк на английский манер: вроде как натуральный с виду, однако притворный по существу — кое-где искусственные руины никогда не существовавших замков, невдалеке памятник Шекспиру из дорогого карарского мрамора, смахивающий на кладбищенское надгробие, отчего нескорые местные уверены, что автор Гамлета здесь похоронен, и несут на могилу цветы.
Двое из тех, кто может ещё самостоятельно расставлять стулья, хотя оба из ощутимо пожитых, не путать с пожилыми, но ещё пока крепких, сидят рядком, греются на солнце, щурясь вдаль, ничего там подслеповато не видя, и аргументируют фактами на заявленную выше тему о еврейской разновидности и неповторимости.
Лев Перекорский говорит с интонацией некоторой отчужденности:
— Русский в Арктике — все равно русский, а еврей уже будет там арктический еврей.
— Аргументируй, — сигнализировал ему собеседник Шкипер.
— Хотя бы возьмем, к примеру, недавний случай, когда к нам привезли новую старушку. Жила себе в трехкомнатной квартире, по сегодняшним меркам, для нее слишком большой. Перевели сюда к нам — доживать. Фрау Туфельд совсем плоха, глуха, и оттого одичала. Поскольку ей обратно дорога заказана, надо было полностью освободить квартиру.
— Амалия Туфельд? — переспросил Михаил Шкипер с полуухмылкой — тот, что сидел рядом. — Нет такого предмета, который не подошел бы еврею для фамилии, — Антон Павлович Чехов, — уточнил он, — это та самая, что спрашивает, который час и не видел ли кто ее золотые часы на цепочке?
— Она самая, — ответил Перекорский и почему-то поморщился. — Так вот, — продолжал он, втягивая воздух носом среднеземноморской лепки, — разбором имущества дряхлых евреев, не имеющих детей и наследников, или рассорившихся с ними безвозвратно, занимается у нашего рэбе уполномоченный Натана Злотник, по кличке Алямс. Он всегда является чисто выбритый, в ослепительно белой рубашке, с похоронной кипой на лысине.
— Как там у Пушкина: «Ко мне постучался презренный еврей…» Алямс — не серьезный человек.
— Короче, представь, трехкомнатная квартира в тихом отдаленном уголке Бад-Хеслиха. Рэбе открывает дверь, ушлый Натан сразу шмыг в спальню. На туалетном столике возле неприбранной постели, с которой только что стащили подмышки фрау Туфельд, черная лаковая коробочка.
Дальше дело обстояло так: Натан схватил коробочку и открыл ее. Там лежали старинные карманные часы в золотом 18-каратном трех-крышечном корпусе. Причем, швейцарского производства, между прочим, 1898 года. Злотник тайком прослушал звон: репетир часов был в отличном сохранном и рабочем состоянии. Рэбе был в это время в гостиной, разговаривал по телефону и ничего не заметил. При перемещении боковой клавиши обнаружились три вида перезвона, обозначающие количество часов и пятиминутных временных значений. Перезвон серебристый, раскатистый, четкий. Циферблат эмалевый в прекрасной сохранности, стрелки ажурные, золотые. На крышке часов красивая, художественно исполненная монограмма из полированного золота высокой пробы: АТ — скорее всего, Алоиз Туфельд, — скорее всего, папашины часы, а то и вовсе деда, какого-нибудь Адольфа. Имя было в те времена модным среди евреев.
— Основные качества немецкого еврея — быстрота реакции, деловитость, компетентность и сообразительность, — сделал промежуточный вывод из первой части разговора Лев Перекорский.
Рядом с синагогой, как и положено, — еврейская лавка, где еврей Шлёма Мазл задорого продает заурядным евреям книги про знаменитых евреев, попутно религиозные книги и украшения с еврейской символикой. За стеклом заманчиво разложены серебряные брелоки, браслеты, подвески с Хамсой (рука Мириам) и Щитом Давида. Хозяин магазина израильтянин, хороший знакомый Натана. Туда Злотник отнес золотые часы и, немного поторговавшись, получил за них две тысячи евро. И Натан, и Шлёма знали, что часы стоят больше, но Мазл не спрашивал, как они попали к Алямсу, а тот ничем не показал, что его откровенно надули.
— Так это же форменное воровство, с одной стороны, — сказал собеседник Перекорского старичок Шкипер, — и скупка краденого, с другой стороны.
— Я бы даже сказал, откровенное мародерство чистой воды.
— Так точно, — согласился Шкипер с этим впору выбранным словом и добавил. — А ведь Натан вполне себе культурный, даже отчасти религиозный человек, а вот ведь сделал гадость как в порядке вещей и после даже не удивился самому себе.
— Вот именно, потому что для его сознания этот поступок вполне себе оправдан предвкушением пользы и барыша, и желанием половче приладить свою задницу к общему благополучию. Я скажу больше: рефлексия и самоанализ вообще не их иудео-тевтонского ума дело — это мой окончательный вывод, — подытожил Перекорский не без гордости и скорби одновременно.
— Да, — согласился Шкипер, — русский еврей будет не такой, а совсем даже другой.
— Как там у Пушкина? — Перекорский потыкал указательным пальцем в смартфон и достал из недр интернета цитату, — «…въехала в село плетеная крытая бричка, заложенная парою кляч едва живых; на козлах сидел оборванный жид, а из брички высунулась голова в картузе и, казалось, с любопытством смотрела на веселящийся народ. Жители встретили повозку смехом и грубыми насмешками. (NB. Свернув трубкою воскраия одежд, безумцы глумились над еврейским возницею и восклицали смехотворно: «Жид, жид, ешь свиное ухо!..»
— Не понимаю, почему русская классическая литература, — возмутился Шкипер, — которой приписывали всемирную отзывчивость, никак не распространяла эту отзывчивость на евреев и поляков, а любила, между тем, цыган.
— Согласен. У цыгана и повозка была бы другая, и сам он еле бы помещался на козлах по ширине, а в ухе была бы золотая серьга размером с бублик, как толстый намек на цыганскую роскошь.
— А ещё говорят, что Пушкин был по предку семит.
— Карл Маркс был тоже семит, а евреев не жаловал.
— Вот именно. Как говорится, от семита до антисемита всего четыре буквы.
— Твой Пушкин проиграл гусару на станции Боровичи 1600 рублей перед этим. Кто виноват? Пушкин? Да нет же. Тот, кто напротив тебя: на следующей станции Залазы увидел этапируемого фельдъегерем, — Перекорский снова нашел подходящую цитату: «Человек с черною бородою, в фризовой шинели, и с виду настоящий жид — я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие». А арестант-то оказался и не евреем, и не шпионом, а лицейским товарищем Пушкина. Кюхельбекером! Друзья сердечно обнялись.
— Но первая реакция-то? «Два неразлучных понятия» по тем временам, жид и шпион. Если бы я не знал, что это написал Пушкин, подумал бы, что Солженицын.
— Очень настораживает, — заметил Перекорский.
— И впечатляет.
— Нет, современный русский еврей не такой. Не пушкинского образца.
— А какой? — удивился Шкипер.
— Созданный советской властью: пьющий мерзавец, при этом витающий в облаках. Впрочем, как и непьющий. Да он может быть в сто раз хуже немецкого. Потому что он сперва нагадит с три короба, потом искренне удивится, глядя на себя. Он, в отличие от еврея-немца, будет каяться, а ещё и удавится напоследок. Ты помнишь этого бедолагу, как его — Боря Корнеплод, который у нас в доме на чердачной балке повесился?
— Розовощекий такой? Который по утрам бегал здоровья ради и гимнастических упражнений для?
— Он. А ты помнишь, из-за чего он повесился?
— Нет. Откуда ж мне знать? Спросить не успел.
— Представь себе, он повесился будто из-за енота из нашего парка.
— Да ладно?!
— Слушай сюда: он увидел утром раненого зверька. Сперва завёл с ним ласковую речь, улыбался, заигрывал, потом снял его на мобильник и пошёл к знакомому хуторянину показать фотку. Тот, взглянув, тут же изрёк по-немецки: — Waschbär! — то есть енот-полоскун по-ихнему. Ну и приговор хуторянина был жесток: «Его придётся умертвить! Он, видимо, выпал из дупла. Сейчас позвоню егерю».
Оказалось, что в лесочке, на окраине пшеничного поля, обосновалась целая семья енотов. Здесь, у них нет естественных врагов — только лишь человек. Еноты, во множестве размножаясь, причиняют хозяйству большой вред и, несмотря на запрет отстрела, егеря в особых случаях полномочны их уничтожать. И припугнул Борю Корнеплода — не бери енота на руки: «Схватит за палец, откусит в одно мгновение. Зубы у него как ножик — вжик-вжик».
Оставалось непонятным: если крошка енот вывалился из дупла кедра, то почему его бросила мать. Могла бы взять за шкирку, утащить подальше от опасности. Впрочем, и Боря Корнеплод мог так сделать.
Корнеплод в ожидании егеря вернулся к зверьку. Малыш спал. Почуяв человека, стал ворчливо хмыкать, а потом по-пластунски направился к кедру. Движение давалось ему плохо, лапки расползались в стороны. Спрятать его уже нельзя было по закону. И чтобы зверек не убежал, Боря Корнеплод преграждал крохе путь. Бедняга, превозмогая боль, то принимал агрессивную позу, то вытягивал шею, то злобно рычал. А в глазках — тоска, будто он угадывал свою судьбу. Вытянутая мордочка была изумительно красива. Белые надбровья, черный блестящий носик, кошачьи усики и стоячие ушки, отороченные беловато-серым мехом — и всё это было в младенчески милом облике.
Боря Корнеплод сбегал в замок, принёс оттуда ящик, и вместо того, чтобы посадить в него малыша и отнести куда подальше, накрыл зверька, чтобы не уполз.
— Пусть поспит перед смертью, — подумал с жалостью Корнеплод и чуть не заплакал.
Енот всхрапнул и погрузился в сон.
Мелодраматично мучила совесть:
— Под ящиком темно, я лишаю его напоследок белого света.
— Пулю в затылок — и все дела, — пошутил Шкипер.
— Я ж по-серьезному тебе говорю. Короче, енота в итоге прикончили, вспоров сонную артерию и пристроили в ателье для будущих скорняжных дел, а Боря Корнеплод после долго мучился судьбой невинно убиенного, сокрушаясь на первородный грех, на то, что со времен Адама и Евы люди стали жить хищниками, а после Кайна и Авеля ещё и братоубийцами, увидел в енотике окончательно родственную душу и так постепенно дошел от теории банальности зла Ханны Арендт до учения Вернадского, в результате чего, видимо, решил повеситься и отправиться в ноосферу, где блуждают молекулы Федора Достоевского, Владимира Вернадского, Константина Циолковского, Николая Федорова, училки Прасковьи Степановны из Заполярной Африканды и безымянного крошки-енота, невинно убиенного с помощью самого Бориса Корнеплода. Все ради того, чтобы сказать тому прости или ради соития с ним в единое целое в космическом пространстве, как две капли в одну при столкновении.
Оба приятеля затихли.
За лужайкой уже поля, перелески, а за ними бывший концлагерь, заботливо превращенный немцами в интерактивный музей, где можно потрогать чемоданы, парики и похожие часы, как у фрау Туфельд, только с другой монограммой на крышке. Подарок графа фон Регенхозена.
— Как сказал мудрый Соломон, — Шкипер сделал умное лицо, — можно спереть часы, но никому не удалось украсть время.
— Вообще-то он не так сказал, — возразил Перекорский, — но и такая интерпретация сойдет.
Пахнет болотом, хотя его и близко нет. Из нескольких открытых настежь окон доносится старческая тишина.
Подводя общий итог, Перекорский сказал:
— Из двух этих случаев можно сделать один неутешительный вывод: и тот и другой негодяй, только один в силу ограниченных нравственных и умственных способностей не знает, что он мерзавец, а другой как раз знает, страдает, при этом рефлектирует и объясняет поступок сложной замысловатостью натуры и несовершенным устройством вселенной и незавершенностью гештальта.
— Впрочем, как обычный русский интеллигент, — добавил Шкипер.
— Только разницы ведь никакой нет — человек, хоть он и еврей, немецкий или русский, а все равно сволочь, каждый подстать окружающей его среде, — воскликнул в сердцах Перекорский, — неужели все так ужасно и запущено? Неужели нет ни одного такого, кого можно было бы привести, как положительный и назидательный пример?
Оба задумались. Полминуты пронзительно молчали.
— Может быть этот… да нет же… а этот… куда там…
Они перебрали всех, кого знали и кого смогли припомнить из собственного окружения и вне его.
— На ум приходит только Иисус Назарянин, Царь Иудейский, — сказал Перекорский и побледнел от собственной смелости.
— А пожалуй, ты прав, да-да! — с воодушевлением согласился с ним Шкипер, но вдруг смутился, — но ведь и Он придумал новую религию, подлец!
— Справедливости ради — религию придумал Савл, он же Павел, — решился поправить Перекорский, — но, с точки зрения фундаментального иудаизма, тоже подлец.
Чугунная тишина прервалась криком испуганного телевизора, включенного глухой Амалией Туфельд на полную громкость.
— Mahlzeit, — крикнула призренная старуха в окно, — пора на обед.
Она за две недели в богадельне освоилась и научилась узнавать время из новостей.
Глава 2
Введение в начало Еврейско-еврейской войны
Само собой разумеется, следующий рассказ о еврейской топонимике будет много масштабнее предыдущего о часах и еноте, а прочитанная глава пусть сойдет за предисловие. Участниками новой истории станут дети и родственники наших прежних героев, юные Глядецкий, Шкипер, Перекорский и многие другие, кто уже известен из повествований о немецком городке Бад-Хеслихе, или, наоборот, не знаком вообще.
Местоположение города в окружении Тевтобургского Леса, где стволы деревьев были увешаны черепами римских легионеров, само собой, повлияло на развитие событий и геройский дух действующих лиц.
Итак, все перечисленные персоны стали участниками крупномасштабного события, которое можно назвать Третья Иудейская или Первая Еврейская война. Их было много, и по ходу дела попробуем их сосчитать ради истины. Правда, о том как правильно называть случившееся происшествие, теоретики спорят до сих пор, будут полемизировать и дальше, пока им позволит опекун, старина Альцгеймер. Тем не менее, мы попробуем внести ясность на основании исторической науки и теории войн как таковых.
Сперва всё-таки заметим вот что: знание истории дело хорошее, однако хлопотное и неблагодарное в том смысле, что бесполезное. Кому когда эти знания помогли? Особенно, если учесть грубейшие ошибки исследователей в самой увлекательной части конфликтоведения — причины и поводы начала войны, а также — её последствий?
Именно этот багаж позволяет капитально усомниться в ценности будущего повествования. Что, как говорится, преумножает наши печали. Тем более, что об этой войне, кого из современников ни спроси, мало кому вообще хоть что-нибудь известно по содержанию. Слышали — да. А конкретно что? — таки нет. И хотя Первая Еврейская бесславно закончилась и никто толком не победил, хотелось бы сделать кое-какие выводы — её значение и последствия трудно переоценить, впрочем, как и недооценить.
Что о ней напишут дальние потомки и смогут ли счесть по достоинству? Сомнительно. Отсюда делаем такое неожиданное предположение — не только это событие, но много какие другие в мировой истории оказались бы за пределами исторической памяти вследствие их локальности, с одной стороны, или из-за отсутствия пристального внимания — с другой, в том числе со стороны случайного и грамотного свидетеля происшествия, типа нашего историка Чистоплюева, оказавшегося в нужный час в нужном месте. Что тоже, по-своему, преумножает печали.
Сама собой напрашивается и обратная догадка: многие события, ставшие глубочайшими зарубками в истории человечества благодаря современнику, свидетелю и сочинителю, по нашим нынешним меркам, вряд ли заслужили скромной заметки в республиканской, областной или краевой газете, разве что пару строк в соцсетях. Например, широко прославленное Ледовое побоище, где мужики утопили 400 рыцарей и 50 взяли в плен. Однако, именно оно стало символом великой победы, сравнимой чуть ли не со Сталинградской битвой в 1943 или взятием у французской 33-й добровольческой пехотной дивизия СС «Шарлема́нь» нацистского Рейхстага в 1945 году.
«Почему, по какой причине одно событие становится предметом истории и мифологии, а другое канет, как говорят, в реку забвения, — остается загадкой, которую стоит разрешить, — написал на полях событий известный в Бад-Хеслихе историк Чистоплюев-Глянценшпук, — и продолжил, беря начало мысли сильно издалека:
В еврейской истории хорошо известны две Иудейские войны.[1]
И далее он продолжал: «Обе войны подробно описаны историками и писателями. И хотя повторение, как считают ученые отцы, мать учения, хотя повторение среднего рода, а мать женского, впрочем, как и Киев — тоже мать, но у нас здесь не поучительно-назидательный трактат по грамматике (хотя и по грамматике тоже, но об этом потом), а всего лишь констатация фактов и описание новейшего исторического события с попыткой извлечь хоть какую-то пользу из эпохального опыта.»
Из всего этого важен тот факт, что еврейский народ уже в древние времена не отличался законопослушанием и кротким нравом в отличие от соседей по Римской империи. Неслучайно в этих землях начальство держало удвоенное количество легионеров и провианта на случай ведения усмирительных войн с нервным и неугомонным населением.
«Моё обостренное чувство справедливости не позволяет новую войну назвать Иудейской, — пишет историк Чистоплюев, он же Глянценшпук, — язык никак не поворачивается, перо не скрипнет и клавиша не щёлкнет. И вот почему: две предыдущие — слыли именно иудейскими, имели религиозную подоплёку и характер, были направлены против римского владычества и угнетения иудеев, объединенных одним Богом против внешнего врага — против поганых язычников. То есть за единобожие против политеизма и идолопоклонства.»
— Между прочим, политеизм в Коране представлен термином ширк (от араб. شرك «шарик» — товарищ), буквально: «придание Богу сотоварищей (равных)», то есть обыкновенная «шариковщина». Привет от меня, Михаил Афанасьевич Булгаков, — сказал Глянценшпук вслух, потирая руки, — вывел я тебя на чистую воду по части происхождения собачей клички Шарик в незримом контексте широко популярной повести.
«Нынешняя же война имеет ту особенность, что в ее основе нет и не может быть религиозного иудейского базиса и надстройки ввиду почти поголовного вульгарного полиатеизма среди разных субэтносов, объединённых в понятие «некошерный иудейский народ», когда еврейское сообщество, больше основанное не на вере, а на приблизительных обычаях, например, есть мацу на Пасху и напиваться на Пурим, не вдаваясь в подробности происхождения праздника, к тому же в блаженную эпоху отсутствия угнетения со стороны окружающих племён на почве культа. Так сказать, налицо имеем «гибридный еврейский народ», перенявший замашки и повадки окружающих более значительных племен и народов, рассуждающий на кухне по вечерам о сокрытом значении православной Троицы, о духовном покровителе сантехников Иване Смесителе и достоверности Евангелия от Булды[2], найденного историком Глянценшпуком в городской библиотеке Бад-Хеслиха в 1985 году.
Вообще-то, Бад-Хеслих в то время — самый обыкновенный германский городишко, в котором и случается только, что по утрам развозят свежие булочки, днём замороженные овощи и ходят лечиться к доктору Тауберту от всех болезней и до сих пор Адольф Гитлер пребывает в списке почетных жителей. По мнению бургомистра города, который вступился за сохранение имени фюрера в списках почета, это необходимо для «полноты истории».
Через весь город проходит одна извилистая улица, соединяющая обе конкурирующие между собой церкви. На этой же улице ратуша, две пиццерии, два ресторана, немецкий и китайский, и два бюро двух партий, одна из которых преимущественно из предпринимателей, другая — от учителей. В Бад-Хеслихе знают, что если победила первая партия, то жди строгостей и ремонта дорог, если вторая — то будут всеобщие послабления, дороги превратятся в негодность и дети перестанут ходить в школу и слушать родителей.
Одна из партий обязательно побеждает другую, но городские всегда путают, какая победила, и обыкновенно спрашивают фрау Боймер. Она всегда в курсе и известна тем, что за левых и очень любит детей.
Есть ещё и СДПиП — Свободные Демократические Присоски и Прилипалы, эта партия всегда в коалиции, когда кому-то не хватает 5% до власти, прикрепляется своей присоской к крупным политическим акулам, бывает, что на долгое время, и питается мелкими паразитами с кожи своих хозяев. В идеологическом смысле вполне съедобна, но промыслового значения из-за малочисленности не имеет.
На окраинах, восточной и западной, гнездятся две радикальные партии. Ими руководят старичок по кличке Вальтер Ульбрихт и лысый дядя лет сорока с позывным Мёртвая Голова. У них по два-три сочувствующих, однако в городе их не любят, потому что одна партия была у власти и ничего толкового из этого не получилось, другая тоже была, но при ней сначала было очень хорошо, а потом совсем плохо.
Город посылает двух депутатов в ландтаг и бундестаг. Депутат земли приезжает в конце недели покататься на велосипеде, вдыхая целебный воздух, депутата страны со времён выборов не видели ни разу.
Если кто ещё до сих пор не знает, поперек города стоят две оздоровительные стены для позитивного влияния на лёгкие и дыхательные пути прогуливающегося вдоль организма: вдыхание аэрозоли, образуемой при распрыскивании, полезно при легочных заболеваниях.
Эти Залине/Saline — главная достопримечательность города. Устроены они так: на верх с помощью насосов поднимается солёная вода из подземных источников, стекающая потом по вертикальной поверхности стены, образуя сталактиты от соленых капель. В поверхность стены воткнуты множество веточек для повышения степени разбрызгивания воды. Примерно в радиусе 100 метров создается морской микроклимат и вдыхание такого воздуха очень полезно и создает иллюзию бесконечного блаженства и вечности жизни. Две стены соединены аркой. Через неё можно пройти на другую сторону, в парк, не обходя сооружение кругом. В центре парка давно был возведен памятник пуделю, совершившему подвиг во время «Тридцатилетней летней войны», когда злоумышленники хотели подорвать арку и завалить проход из одной части курорта в другой.[3]
На этом следует остановиться подробнее. Пудель героически погасил шнур струёй, изящно подняв заднюю лапу. Огонь нехотя погас, арка оказалась спасена, а псу установили памятник из песчаника, практически на месте подвига. Со временем камень потемнел, черты морды несколько изменились, и пудель стал больше походить на льва, вводя в заблуждение туристов, полагавших по незнанию, что это обыкновенная парковая скульптура без всякого исторического, культурного значения и дешевая подделка под античность.
В другой части города — второй памятник животному — хряку Рюдигеру, а по-русски Борьке, единственной двухсотой жертве Русско-турецкой войны 1994 года.
Словом, город так удачно устроен, что почти всё в нем составляет взаимозаменяемую пару. Место противоречиво ещё и тем, что здесь родились самый известный немецкий пацифист в прошлом веке и самый воинственный министр обороны современности, метко переназначенный народом в «министра наступления».
Поначалу основным населением города были немцы. Кроме них в городе в те времена проживали двенадцать турок, семь греков, считая только что родившегося Харлампия, три еврея и один старый узбек, который в войну попал в плен, работал по строительству городского плавательного бассейна и по своим каким-то, только ему известным, причинам, назад не вернулся. Узбек ходит в халате и тюбетейке, вечерами сидит возле дома и курит анашу, или, как принято говорить в Германии, — гашиш. Наркоманы со всей округи называют его «дедушка» и покупают курево для развлечения. За это старик однажды побывал в полиции. Там выяснилось, что шарики, которыми торговал узбек, всего лишь газонная трава пополам со слюной. И его раз и навсегда отпустили.
Два еврея появились после войны из Польши.
Третий, местный, чудом уцелел с войны, и на него в пропагандистских целях всегда указывает «Мёртвая Голова». Евреям выделили четырёх-квартирный социальный дом, где они живут все вместе. Четвертым — по известному уже закону парности и гармонии города Бад-Хеслих — живёт бывший лагерный надзиратель господин Кальтмиттер. Он утверждает, что был активным участником антифашистской борьбы и всячески саботировал приказы и инструкции начальства. Бывало, он пускал газ в газовую камеру не полностью, а наполовину, за что был неоднократно наказан и чуть было не угодил под трибунал. Его пенсия, в четыре раза больше пособий евреев, вызывает у них уважение.
События в Бад-Хеслихе случаются редко или почти не случаются. Однажды город чуть не стал жертвой террористов из РАФ, но они не успели сойти с поезда, как на них набросились яростные полицейские и всех перебили. Так что террористы до города не дошли, и горожане так и не узнали об их гнусных замыслах.
Так вот, в Бад-Хеслихе, отнюдь не богатом на события, произошло следующее: ратушу посетил молодой человек 33 лет. Он был в белом хитоне и терновом венце. Тут мы переходим к самому Евангелию от Булды:
— Иностранцы платят налоги в кабинете напротив, — сказал чиновник, господин Пёпельман, не подымая глаз с сандалий вошедшего.
— Я, собственно, по другому поводу, — застенчиво произнёс посетитель, — я по поводу политического убежища.
— Это другое дело, — чиновник достал из шкафа формуляр:
— Ваше имя?
— Иисус, — ответил молодой человек и, подумав, добавил, — из Назарета.
— Фамилия?
— Иисус почесал затылок под нимбом:
— Место рождения?
— Вифлеем. Иудея.
— Гражданство?
Иисус непонимающе глядел на чиновника. Тот снял трубку и позвонил куда-то. Разговор длился томительно долго. Видимо, там тоже куда-то звонили. Потом чиновник положил трубку и с уверенностью сказал:
— Гражданство у вас иудейское. Профессия, род занятий?
— Пророк.
Чиновник опешил и, не мигая, уставился на посетителя.
— Мессия, — как бы пояснил Христос.
— Специально учились?
— Нет, это у меня от Б-га, — скромно пояснил Иисус.
— Сожалею, — сказал чиновник Пёпельман, — но эта профессия Министерством культуры не признается. Ремеслу не учились?
— В детстве отец учил меня плотничать. Мой отец плотник.
— Вот это другое дело, — обрадовался чиновник. Он записал и стал заполнять другой лист.
— Вероисповедание?
— Иудейское.
— Преследовались за убеждения?
— Да.
— Когда и кем?
— Преимущественно всеми.
— Причинённый вам ущерб?
— Иисус вытянул вперёд руки. Чиновник поморщился.
— За что пострадали?
— За веру. Я стал было своё учение проповедовать.
— Так вы, значит, не иудей? — почему-то обрадовался чиновник.
— Ну да, то есть не совсем иудей. У меня своё учение, своя Вера.
— Если вы не иудей, то кто же вы?
— Если хотите, то запишите Веру по моему имени, — посоветовал Иисус.
Чиновник задумался, что-то про себя прошамкал и, записав, уточнил:
— Католик или протестант?
— Дальтоник.
— Ну, это не очень важно. Это не лечится. Вот если бы вы чем другим болели.
— Нет, я, в принципе, здоров.
— Вот и прекрасно! — воскликнул чиновник и стал заполнять следующую страницу.
— Мотив, по которому вы покинули Родину?
— Нет Пророка в своем Отечестве, — грустно ответил Христос.
— Цель приезда в страну пребывания?
Иисус скромно потупил взор:
— Второе пришествие.
— То есть вы хотите сказать, что однажды здесь были?
— Да.
— Тогда когда, в каком году и где именно?
— Точно сказать не могу. Мне казалось, что я здесь уже тысячу лет.
— Документы, подтверждающие ваше пребывание на территории нашей страны, у вас есть?
Иисус виновата опустил глаза.
— Есть ли кто-нибудь, кто мог бы подтвердить ваше пребывание?
— Могут подтвердить верующие.
— Сколько их?
— Точно не знаю.
— Двоих найдёте?
Иисус вспомнил про учеников и… промолчал.
Чиновник тем временем продолжал заполнять четвертую страницу.
— Каким образом прибыли в страну?
— Странным.
— Точнее.
— Странствовал.
— Находились ли вы в странах, граничащих со страной заявления?
— Да, — ответил Иисус.
— Где именно?
— Я шёл с юга.
— Понимаете ли, господин Христос, — сказал после некоторой паузы чиновник, — по новому параграфу, мы не имеем права давать убежище лицам, прибывшим из других демократических стран, — он снова куда-то позвонил и, переговорив, уже со всей категоричностью заявил: — Нет, остаться у нас вы не имеете ни малейшего шанса. Советую попытаться получить убежище в соседней Голландии.
Христос вышел из ратуши и пошел направо, по той самой кривой улице, по направлению к границе. Он прошёл по Бад-Хеслиху, и никто его не остановил и не окликнул, только фрау Боймер, которая, как известно, очень любит детей, а также видит и знает всё, рассказывала соседке, что видела узбека, который наконец купил себе новый халат и тюбетейку.
Явление Христа Бад-Хеслиху осталось незамеченным. Иной читатель усомнится и скажет: «А что понадобилось Христу в Бад-Хеслихе, тем более в ратуше, ведь ни хлеба, ни постели, ни одежды, ни тем более холодильника ему не надо? Да и зачем ему вообще сдаваться в Азюль?»
Но отвечу, что пути Господни неисповедимы. Появись Христос в одной из двух церквей, все бы сразу закричали:
— Вот Он, явился!
Хотя тоже неизвестно. Ведь заезжал же когда-то в Бад-Хеслих сам Фридрих Шиллер. И кто это заметил?
***
Это краткое изложение Евангелия от Булды, о котором неугомонно спорят на кухнях евреи в Бад-Хеслихе. По мнению Чистоплюева, содержание находки хорошо объясняет, о каком городе и о каком народе, собственно, речь. Со времен написания Благой Вести здесь произошло много событий, а изменения свершились такого масштаба, что Бад-Хеслих из монокультурного, полуспящего города с пивными, закусочными, картофельными оладьями, свиными рульками и жареными сосисками в ресторанах, превратился в мультикультурный Вавилон с ночной жизнью, с Макдональсом, бастурмой, кебабом, синагогой на сто посадочных мест, дискотекой «Пентагон» — как раз здесь в 1994 году вспыхнула и закончилась Русско-турецкая война, подробно описанная историком.
С появлением в городе Новой Синагоги, в которую, по известной традиции, прихожане Старой Синагоги ни ногой, для чего она была, собственно и построена, изменился и иудейский ландшафт. О таком повороте событий в период написания Евангелия даже в бреду пофантазировать никто не мог.
Вот тут хочу напомнить, на каком основании историк ввел новую терминологию относительно еврейского народа в Бад-Хеслихе, назвав его «гибридным».
«Более того, — вносит он дополнительно и такое примечание, — что удивительно, случилась война в эпоху относительного финансового благополучия, в ещё жирные годы пищевого и материального достатка, при наличии у евреев собственного государства Израиль на восточном берегу, как когда-то ошибочно писали, Окраинного моря, на периферии арабского мира и Европы, за процветание которого далеко не все потомки Авраама и Исаака готовы положить свой тучный животик, предпочитая для проживания флегматические или совсем летаргические страны Фондерляндии, Штаты Америки и Канаду.»
Далее он рассуждает так: «Между тем, ещё в Вавилонском Талмуде было сказано, что в те времена, когда у евреев было свое государство, отстоять его помешала «беспричинная вражда» между ними. В результате чего и были разрушены и Первый храм, впрочем, и Второй.»
— И это совершенно справедливо, — делает вывод Глянценшпук, — потому что нечего пребывать в контрах промеж собой.
Так вот, подытожим всё, сказанное историком: стало быть, Иудейские — это религиозные войны. Как известно, всего несколько лет евреи жили при царе Соломоне в мире. Но потом снова стали воевать друг с другом. Войны евреев между собой у историков иудейскими не числятся, не подсчитываются и арифметически — потому что замучаешься считать.
Почти через час размышлений раздались шаги в коридоре и историк услышал слова, полагая, что говорит Провидение:
— Между прочим, причины и характер еврейских войн — еврейские внутренние, идейные, междоусобные, хозяйственные и финансовые разборки. Заметим, ни Вторая мировая война, ни война с мандатными властями не помешали еврейским подпольщикам ограниченно воевать друг с другом, — это уже отсебятина известного нам Перекорского, зашедшего в комнату Глянценшпука, однако, как лыком в строку.
Перекорский напрямую — Глянценшпуку:
— Скажу прямо — прошли десятилетия, прежде чем историкам удалось нарушить заговор молчания об одной междоусобной войне и по крупицам составить список из пятидесяти своих, включая пять женщин, приговоренных к смерти по подозрению в «предательстве», в «доносительстве», в «шпионаже», в «идеологическом отклонении», которых расстреляли подпольные организации Хагана, «Эцель» и «Лехи». И только одного приговоренного не расстреляли, а тихо утопили в реке Яркон, как несчастную Муму.
«Спустя много лет шестерых из пятидесяти, входивших в «расстрельный» список, реабилитировали, — записал у себя в дневнике историк, следуя рассказу гостя, — так что современная вражда, как оказывается, между евреями не первая. Но назвать её Первой Еврейской войной следует не столько благодаря масштабу и мировому резонансу, а из нежелания пересчитывать предыдущие конфликты, малые, средние и многообещающие, чтобы присвоить ей достойный и справедливый порядковый номер.»
А вслух он сказал вот что:
— Однако, скажем так: не стоит и преуменьшать значение Первой Еврейской войны, которой, возможно, будет посвящена статья в школьном учебнике какого-нибудь XXIII века. Вероятно, в Бад-Хеслихе поставят памятники полководцам обеих армий, возможно, что кому-то из них на коне, как Нерону. А может, и нет. Но и преувеличивать тоже не рекомендуется, чтобы не засорять девственные мозги школярам. Главное, зафиксировать, кто в ней доблестно победил, победил ли вообще, и какие уроки и выводы можно в итоге назвать исключительными, — считает историк, — а какие нет.
Глянценшпук далее делает примечательный вывод:
«Итак, по книгам хорошо известны две Иудейские войны, обе — с внешним врагом. Однако мало кому известна война, когда массово пошел еврей на еврея. И в этом её уникальность и именно о ней пойдет речь», — так завершил мысль известный только нам историк, некогда описавший малоизвестную Русско-турецкую войну 1994 года, как Иосиф Флавий или Леон Фейхтвангер Иудейские войны, правда, в менее художественной форме и менее масштабно. Впрочем, все в соответствии с событием и талантом. Титанам под силу гигантские события, а литературным и научным пигмеям — происшествия помельче, вроде нашего.
Опять-таки, дело действительно идет не о крупномасштабных битвах, приведших к гибели сотен тысяч или миллионов, армейских баталий, танковых сражений и ковровых бомбардировках, а о конфликте, с незначительными потерями в живой силе и технике, однако недооценивать это событие в контексте всеобщей еврейской истории никак нельзя, потому что это первый мощный междоусобный конфликт неглупого, по мнению других народов, немногочисленного этноса на чужой территории и перед посторонней общественностью, наблюдавшей за всем не без юдофобского удовольствия.
По правде, не первый раз термин «еврейско-еврейская война» употребляется для обозначения гражданских или религиозных конфликтов внутри еврейского народа, особенно в древности: Первый иудейский бунт (66–73 гг. н.э.) — во время восстания против Рима между разными еврейскими группами (зелоты, сикарии, священники и пр.) происходили кровавые распри. Особенно жестокие столкновения были в Иерусалиме, когда разные фракции уничтожали друг друга даже в преддверии разрушения Храма римлянами. В Хасмонейский период (II–I вв. до н.э.) — борьба за власть между потомками Маккавеев, а также между сторонниками разных религиозных течений была не без жертв. Однако, оба конфликта, как известно, были на своей Земле Обетованной.
— Меня спрашивают, почему это не гражданская война? — задает себе вопрос историк и как многие ученые сам себе отвечает: — Формально в гражданской войне участвуют граждане одного и того же государства. В нашем же случае ратовали обладатели паспортов многих стран, а порой и двух-трех одновременно. Раньше бывало так: на чужих территориях евреи сражались друг против друга будучи гражданами разных государств на службе в армиях непримиримых противников. И не исключено, что немецкий Абрам мог ненароком застрелить французского Мойшу при Арденнах, не зная, что стреляет в соплеменника, потому что тот был во вражеском камуфляже, без шестиконечной звезды различия, и с окопного рубежа общие родовые признаки — глаз, носов и ушей было не различить.
«Бывали, конечно, и предатели, поступившие на службу к врагам еврейского народа под угрозой смерти или за деньги, — и такое тоже бывало, — писал дотошный историк Чистоплюев. — Но здесь мы имеем дело с совершенно уникальным явлением, когда без всякой надобности и угрозы извне, будучи гражданами или с видом на жительство одного вполне пацифистского на то время, по крайней мере на словах, практически полусонного государства, в котором руководящие политики считали до некоторых пор позором служить в собственной армии, евреи добровольно, то есть без всякого на то принуждения, и даже с образцовым энтузиазмом стали друг против друга в свирепой позе ненавистников и борцов, обнаружив в себе искренних патриотов, но вовсе не Эрец Исраэль, а каких-то исторических, лингвистических и политических атавизмов вчужестранных палестин.»
«Итак, новая война пришла откуда не ждали. Не в том смысле, что мы её не ждали с одной стороны, а она как бы пришла с другой. Люди её вообще не ждали, а откуда она пришла, там была раньше исключительно тихая да благостная гладь», — писал далее о начале боевых действий историк Чистоплюев, сменивший в Германии фамилию обратно на исконную Глянценшпук, широко известный хроникой предыдущей, Русско-турецкой войны 1994 года, — война нам была не нужна.»
— А кому и когда война, простите, бывает нужна? — спросил случайно проходивший мимо Перекорский и сам пафосно ответил. — Никому никогда! — кстати, таким образом косвенно подтвердив то мнение, что еврея может быть много даже там, где его вообще не должно было быть.
Но летописец продолжал гнуть линию в своем духе, одновременно подражая главнокомандующему КПСС генералу Леониду Брежневу и поручику имперской армии Льву Толстому, генералиссимусу русской словесности:
— Все войны похожи одна на другую, но все начинаются по-разному, хотя тоже одинаково. То есть в результате пустяка. Как правило, с ничтожной провокации. Будь то убийство эрцгерцога Фердинанда или с карнавального нападения переодетыми в поляков истинных арийцев на территорию родного рейха. И заканчиваются одинаково дорого — истреблением цвета нации, взаимной усталостью, истощением противоборствующих сторон, вмешательством могущественной третьей силы, в итоге — мирным договором, репарациями, контрибуциями, потерей или приобретением территории посредством человеческих жертв.
И ещё он сделал дополнительный вывод:
— Начать войну легко, военная наука проста, зато воевать сложно, а как закончить — вообще теорема Ферма.
— За что здесь-то! воюем? — восклицает в риторическом недоумении Чистоплюев, — территория ведь немецкая, чужая, и никому она не светит в репарациях и поиметь. Разве что если взять в ипотеку маленький участок под дом и курятник. Но ведь не за то воюем.
И далее:
— Стало быть, битва была исключительно за идею, — делает он в своем труде вывод. — Отсутствие территориальных интересов как раз и подчеркивает гибридный характер войны, так же как поссорились однажды Борис Абрамович с Романом Аркадьевичем, и не где-нибудь, а в Лондонском высоком суде — налицо война как культурный и правовой спор.
Отсюда он делает такой ехидный, лукавый вывод с ксенофобским душком: «А какой у нас теперь народ, такие у него и войны».
***
И ведь действительно, этот конфликт, как и в предыдущих войнах, возник тоже из-за пустяка, который легко можно причислить к мелкой провокации, происшествию или анекдоту. Из неопубликованной книги Чистоплюева — Глянценшпука европейский манер. Вот как это было. Начало цитаты:
«В тот памятный день к известному всему Бад-Хеслиху магазину[4] Вальдемара Остермана подкатил лимузин с людьми непонятного и неприятного происхождения, то есть с нездешними лицами и регистрационными номерами. Из него вышли четверо, хотя и говорящих по-имперски, а старший ни с того ни с сего громко предъявил претензии работнику магазина, почему название «Берёзка» написано с грубой, даже в некотором смысле оскорбительной ошибкой.
— Какая-такая ошибка? — удивился Коля Шульц, один из знаменитых в городе шести братьев, находившийся в магазине на правах рубщика мяса, разделывающего туши съедобных и малосъедобных животных на соразмерные кастрюлям и ртам порции. Он временно оторвался от дела, расправил плечи и вышел на улицу с топором и косо посмотрел на вывеску ради интереса.
— Все верно, — буркнул Коля и пошел назад, на рабочее место.
— Верно оно может и верно, только неверно, — услышал Коля вдогонку замысловатую, по его понятиям, речь.
— Некогда мне с вами тут размышлять, — напрягся Шульц, едва подбирая слова кроме матерных, которые лились потоком, — мне ещё одну говядину и одну свинину надо рубить, — и почесал топором бровь.
— Уходим, — сказал старший, принявший слова и обращение Коли к топору за угрозу.
— Ну, погоди, — пригрозил второй из машины, — мы ещё вернемся.
— Если не мы сами, то придут следом наши побратимы, и тебе хана, — поддержал его ещё один, напуская на себя жестокий вид. Однако следом вся четверка быстро убралась в «мерседес» и со свистом колес удалилась.
Потом, разрубая топором очередную тушу свиньи на конскую колбасу «Подойди — Попробуй», Коля недоумевал по поводу случившегося, и даже несколько раз выходил на простор, посмотреть на вывеску на магазине и даже на указатель на съезде с дороги. И там и там было написано «Берёзка». Вечером мясник рассказал историю брату Вове как анекдот, но тот что-то заподозрил, хотя и не сказал что. Может, пока и сам не совсем понимал, в чем дело, но услышал про братву и почувствовал тревогу. И затосковал:
— Ты там ничего подозрительного не разглядел? — стал допытываться Вова, собрав всех братьев за круглый стол на терраске под водочку и закуску.
— Рассказывай, — засуетились братья.
— Да вроде нет. Иудеи, — Коля, как латентный юдофоб, с трудом мог произносить слово еврей.
— Какие ещё иудеи? — спросил Вова Шульц.
— С чего ты взял, что иудеи? — заголосили братья чуть ли не хором.
— Такие, что к нам со дня открытия магазина всегда за салом ходят, салоеды[5], — со знанием дела подтвердил Коля, — считай без малого сорок лет.
— Евреи что ли?
Коля кивнул головой и покраснел.
— Этих ещё не хватало, — подытожил Вова Шульц и расстроился окончательно. — Евреи в городе на особом положении — только тронь!
Может, воспоминания о прежней Русско-турецкой войне, а может, и возраст — все же тогда братья были на двадцать с лишним лет моложе, может и тот факт, что конфликт в городе мог разрастись в международный — кто только в город Бад-Хеслих, этот Новый Вавилон, ни понаехал из ближнего, дальнего и совсем экзотического зарубежья; факт тот — братья Шульц решили повременить с мобилизацией ресурсов и личного состава из товарищей, а посмотреть, не уляжется ли все как-нибудь само собой.
«Мерседес» был действительно с нездешними номерами, но за рулем по описанию мясника — отставной корреспондент имперского телевидения, а ныне инста-блогер Григорий Азеф-Гапонский[6], попросивший владельца лимузина Потапа Шлимазла порулить. Стало быть, именно Азеф-Гапонский затеял всю эту историю, но о нем подробности потом», — конец цитаты.
С этого всё началось.
Примечания
[1] Первая Иудейская — восстание иудеев в Стране Израиля (66—73 годы) против владычества Римской империи. Мятеж был описан еврейским историком Иосифом Флавием, озаглавившем свой труд «Иудейская война». Вторая Иудейская война (115—117), а по сути очередной бунт, охватила восточные провинции Римской империи: Киренаику, Мармарику, Египет, Кипр, Палестину, Месопотамию. Это было вторым в серии выступлений против римлян, которые привели в итоге к уничтожению иудейской государственности во времена Второго Храма.
[2] «Евангелие от Булды» — было найдено в Бад-Хеслихе сравнительно недавно. Судя по имени автора имеет западно-славянское происхождение. Историк Глянценшпук утверждает, что это послание можно рассматривать как «благую весть», но только в узком смысле и ни в коем случае не путать с четырьмя предыдущими каноническими книгами.
[3] По мнению историка Чистоплюева-Глянценшпука, версия ошибочная и не выдерживает серьёзной критики. Использование лечебных воздушных минеральных ванн начинает успешно практиковаться во время французской оккупации города Бад-Хеслиха в 1811 году для солдат, то есть в период Наполеоновских войн.
[4] Магазин «Берёзка» появился в городе много позже открытия «Евангелия от Булды», ставшего огромным событием в истории Бад-Хеслиха, однако его известность и популярность среди населения города мало уступает находке неканонической Благой Вести.
[5] Евреи-салоеды — яркие представители южно-имперских иудеев, которые считают, что Господь запретил есть баранину, наделив её стойким и неприятным запахом. Они же потомки средиземноморских племен, участвовавших в распространении иудаизма с христианским уклоном в начале Новой эры под руководством Апостола Павла (евр. Саул); именно они перенесли законный выходной с субботы на воскресенье, что в некотором смысле, логично исходило из их учения. Одновременно с этим они с голодухи отменили кашрут, оценив кратность плодовитости свиньи количеством сосков, питательные и целебные свойства сала. В двух авраамических религиях салопоклонники считаются кашрут— и халяль-отступниками, впавшими в великий грех свиноедства. Со временем Салоедение развилось как философское учение. Возник Саломир — общество, основанное на салоедении. Появились новые имена и фамилии как Саломон, Салолев, Салозуб, Салогусь, Салорыб, Салодуб, Салогуб, Саломер, Салолюб, Салогриб, Саломойский, Салоев.
[6] Григорий Азеф-Гапонский — известен в Бад-Хеслихе как лауреат всеимперского конкурса авторской и военно-патриотической песни.
