За годы своей взрослой жизни я почти поверила в Бога, но сейчас, на фоне творящегося в мире ада, мне все труднее верить в Него, а значит, все труднее представить, что когда-нибудь я снова увижу своего отца. Я знаю, что отдала бы все на свете за то, чтобы папа не был гением, а был бы самым обычным человеком, но при этом был бы жив.
МОЙ ОТЕЦ — ЛЕВ КОГАН
Отвечая на вопрос, что я знаю о папе, первое, что я могу сказать, — это его имя. Поверьте, в моем случае это уже немало. Узнать его у меня получилось только после смерти отца, в прямом смысле слова — на его могиле, когда мне было всего 12 лет. Конечно, самого папу я узнала раньше, намного раньше. Я помню его столько же, сколько помню себя. Помню свою безудержную детскую радость, когда узнавала, что сегодня он придет к нам. Помню, как мама готовилась к этим встречам, ее нарядный халат в голубой василек. Помню фигуру папы, казавшегося таким высоким для моего детского роста. Он стоял на кухне, а я смотрела на него снизу вверх — огромный силуэт, улыбка и добрые глаза. Сколько мне было тогда? Лет пять, не больше.
Я не знала, как объяснить для себя его исчезновение. В тот самый роковой день на его могиле мама путанно пыталась объяснить мне свою взрослую логику, хотя теперь я понимаю, что инфантильного в этой логике было гораздо больше, чем взрослого. Я начала задавать неудобные вопросы — так она мне сказала. Я стала спрашивать слишком много, и она испугалась. Я не понимала, почему папа такой старый, почему он не живет вместе с нами. Она не знала, как объяснить ребенку, что у папы формально есть другая семья, и что его даже зовут не так, как указано в моем свидетельстве о рождении.
Валерий — это имя моего дяди, маминого брата. В его честь она и «нарекла» моего придуманного отца. Ксения Валерьевна — так меня официально зовут с самого рождения. Этим поступком она пыталась защитить его — потому что любила. Может быть, самым трагичным в этой истории было именно то, что они на самом деле любили друг друга. Она испугалась моих вопросов и тогда попросила его больше не приходить. Она сама призналась мне в этом. И он согласился, потому что она его просила. Так я и осталась без отца — и уже навсегда.
Это была красивая история любви, и ее мне тоже рассказала мать. Рассказала все там же, на его могиле, когда папы уже не было на свете. Когда они встретились, на дворе было советское время, а папа уже был большим ученым. Звали его Лев Наумович Коган. Для моего региона, Урала, особенно для его академического сообщества, Коган был знаковой фигурой. Фактически, он создал философский факультет Уральского университета и возродил социологию после того, как она была объявлена большевиками лженаукой. Он был слишком известен, и развод такого человека был бы скандалом, с выволочками на партсобраниях и прочими неизменным атрибутами эпохи.
Со своей женой, прекрасной и глубоко порядочной женщиной Зиной Николаевной отец к тому моменту уже давно жил как с другом — искренним и преданным другом, но все же не женой. Я понимаю, что так обычно говорят все женатые мужчины, и потому никогда не поверила бы в эту историю, если бы не видела своими глазами чудесные отношения Зины Николаевны и моей мамы. Когда отец умирал, две эти женщины по очереди дежурили у его постели. Они вместе ходили на его могилу, и Зина Николаевна часто звонила маме, как лучшей подруге. Я лично отвечала на эти звонки по городскому телефону, я помню ее ласковый голос, помню, как деликатно она просила позвать маму. В нашей семье Зину Николаевну почитали до самой ее смерти, и смею надеяться, что мама для нее была близким человеком и стала ей хорошей опорой в старости.
Отец, как это часто бывает с людьми гениальными, был любителем жизни. У него было много женщин и до мамы, а Зина Николаевна со свойственной ей мудростью предпочитала этого «не знать». Она понимала главное: что муж не уйдет из семьи, не обречет ее на старости лет на публичный позор, без которого в то время не мог бы обойтись развод человека его положения.
У отца еще до встречи с мамой уже был внебрачный ребенок, а вот моя мать, девушка довольно строгих нравов, ни в какую не хотела встречаться с женатым мужчиной. Не хотела до тех пор, пока папа не привел ее в дом и не познакомил с Зиной Николаевной лично. Тогда ей стало понятно, что, даже если официальная жена обо всем догадывается, она не собирается устраивать скандалы и мешать своему мужу обрести новое счастье на старости лет.
Эта картина выглядела довольно идиллично: мама сидела рядом с отцом в его кабинете, когда он работал, а Зина Николаевна приносила им чай. Она в ту пору занималась детьми, уже появившимися внуками и своей наукой, глядя сквозь пальцы на новое увлечение своего слишком любвеобильного мужа. У мамы же никогда даже не появлялось мысли о том, чтобы увести отца из семьи. Они скрывали свою любовь скорее не от папиной жены — этой глубоко мудрой и великодушной женщины, которую они оба старались беречь, а от посторонних сплетен и ревнивых поклонниц отца. Мама стала фактически его второй женой, последней его любовью длиной в двадцать лет.
Отец хотел, чтобы у мамы был от него ребенок. Мама понимала, что растить этого ребенка ей придется одной, и старалась сделать все максимально «по-взрослому»: закончить аспирантуру, чтобы иметь возможность прокормить дочь. В эти планы неожиданно вмешался крах Советского Союза и тотальная нищета, обрушившаяся в первую очередь на бюджетников: преподавателей и научных работников. Отец был не против помочь нам, но как я уже упоминала, мои вопросы напугали мать. И уж тем более напугало мое желание во что бы ни стало пойти вместе с ней к какому-то «Льву Наумовичу», который, я знала, часто ей звонил.
Как она признавалась мне после, она боялась, что в том самом Льве Наумовиче я узнаю происходившего ко мне в детстве отца, и раскрою ее тайну. Она встречалась с отцом, никогда не беря меня на эти встречи, а я не зная, почему, до слез настаивала, чтобы меня обязательно взяли. Зов крови был неумолим — как и мамино упрямство.
Став взрослой, я окончательно поняла, насколько глупым и жестоким был этот мамин страх. Даже если бы я поняла в детстве, кто именно был моим отцом, и рассказала об этом подружкам — что бы это могло изменить? Я училась в обычной средней школе спального района Екатеринбурга, мои одноклассники были простыми ребятами, как и я, росшими на улицах, во дворах и подворотнях. Они даже отдаленно не могли пересечься с тем утонченным интеллигентским кругом, в котором вращались мои отец и мать. Советское время давно закончилось, и эта пресловутая тайна ни на что не могла бы повлиять. Более того, для тех, кто знал мою мать и отца, мое происхождение было секретом Полишинеля. Слухи об их отношениях все равно ходили в их среде, а внешне я была так похожа на папу, что ошибиться было невозможно.
Я долго не могла простить мать за то, что из-за ее глупых страхов она фактически лишила меня отца, и отца — за то, что он не проявил волю и не потребовал встречи со мной. Иногда через маму он передавал мне книги, которые я зачитывала до дыр и потом носила с собой, как лучшие из игрушек. А затем он умер, и мать даже не дала мне с ним проститься. Впрочем, долго скрывать правду после этого она не смогла. Горе от смерти отца так подкосило ее, что вскоре она привела меня на кладбище и все рассказала. Там, у могильного холмика и черного памятника, и произошло мое первое настоящее знакомство с папой.
Тогда из множества газетных вырезок и статей о нем я узнала о том, как много людей по всему бывшему Союзу знали и любили моего отца. Ему посвящали мемуары, его называли магнитом доброты, вереница людей, желавших проститься с ним, несколько часов обходила его гроб. Где-то в том мире, куда мне никогда не было доступа, тысячи людей любили моего отца и были благодарны ему за что-то. Он помогал им в науке или в карьере, когда мне от него нужно было только одно — чтобы он был рядом. Столько лет я мечтала о том, чтобы увидеть его — чтобы затем в один миг понять, что никогда больше его не увижу.
Парадоксально, но, уйдя из жизни всех остальных людей, отец прочно вошел в мою. Я читала его философские книги и, чтобы их понять, принялась читать те книги, о которые он упоминал в своих работах. В тринадцать лет я прочитала «Фауста» Гете в переводе Пастернака и «Мастера и Маргариту» — за несколько лет до того, как ее проходили в школе. В конце жизни Коган писал о добре и зле, о времени и вечности. Интересно, что будучи атеистом, он в своих книгах высказывал порой вполне религиозные идеи. Я, тоже будучи в детстве абсолютной атеисткой, видела только один способ его вернуть — стать его продолжением. Книги отца превратились для меня в настоящий моральный компас. Я разговаривала с ним через эти книги, я пыталась узнать, каким он был, и больше всего хотела прожить так, чтобы отец мог мною гордиться.
Я была молодой и гордой, и потому пошла учиться на юриста — в тот вуз, где маму никто не знал, чтобы не иметь никакого блата и чтобы никто даже случайно не догадался там о моем происхождении. По какой-то странной то ли инерции, то ли гордости я продолжала хранить эту бессмысленную тайну и после смерти отца. Мне важно было всего добиться самой и знать, что я ни в чем ни разу не воспользовалась его именем.
Но даже там, в коммерческом вузе, на юридическом факультете мне встречались преподаватели, которые рассказывали нам… смешные истории, которыми прославился Коган. Его устные рассказы стали своего рода легендами. Душа любой компании, хулиган и балагур, отец фонтанировал жизненными силами, которых, казалось, хватило бы на сотню человек. Его истории пересказывали в самых разных аудиториях по всему городу через много лет после его смерти. Забавно, что я тоже с детства любила рассказывать смешные истории, и рассказываю их до сих пор. В 2021 году мне удалось даже выпустить книгу сатирических рассказов.
У меня не было образования социолога или философа, но в какой-то момент, когда я по семейным обстоятельствам временно оказалась в США, я почувствовала в себе способности к социальной аналитике — на стыке социологии и психологии. Я понимала суть политических процессов, видела, как люди мыслят, став одновременно «русистом» для американцев и «американистом» для русскоязычной аудитории. Я списывала это на аналитические способности, которые смогли развиться под влиянием юридического образования.
Знающие люди в США уверяли меня, что без признаваемого на Западе образования (а юридическое образование — одно из немногих, в принципе не конвертируемых за рубежом), без научной степени или как минимум связей с американской научной средой попасть в ведущие западные аналитические центры невозможно. Те, кого привозили в Америку в детстве или в ранней молодости, выбирали путь стажеров или интернов. Мне же удалось стать экспертом ведущих аналитических центров буквально «с улицы», не имея красиво составленного резюме и предъявив им только результаты своей прежней работы за много лет. Уже потом люди сказали мне, что этот случай был, возможно, первым в истории США. Формально я не стала социологом, но работала в сфере, предельно близкой к ней, только не в своем Екатеринбурге, а в далекой и предельно конкурентной Америке.
Уже в США я узнала, что переводы книг Когана хранятся в библиотеке Конгресса, и их переводили еще в советское время, когда не существовало никакого интернета. Один пожилой американский эксперт, который поначалу, когда я писала в основном на русском, переводил мои статьи, переводил в свое время и его. Коган был своего рода революционером, заговорившим в советское время о культуре через призму самореализации личности, а не коллектива, как тогда было принято. На это обратили внимание даже американцы. Сама того не зная, я действительно смогла продолжить дело своего отца, ни разу для этого не воспользовавшись его именем. Нас с ним переводили одни и те же американские эксперты, мы писали об одном и том же российском обществе, только в разные его годы.
Отец писал стихи, и хотя они были известны немногим, в Екатеринбурге небольшим тиражом выпустили сборник его поэзии. Мои стихи входили во многие сборники на русском, украинском, английском и французском языках. Их переводили серьезные издательства и именитые переводчики. Отец не писал прозу, я была первой в нашей семье, кто стал писать книги. Они выходят в разных странах и их тоже переводят на другие языки. Словом, во многом бессознательно, я старалась повторить и приумножить каждый из отцовских талантов.
У отца не было связей с Израилем — по крайней мере, я никогда не слышала о них. Однако некоторые из моих книг были изданы в Израиле, и одну из своих взрослых «сказок для беженцев», самую философскую, я посвятила отцу и опубликовала на сайте израильского журнала. Там говорилось о том же, о чем писал в своих последних книгах отец: о вечности и времени — но только уже другим, художественным языком.
Даже после его смерти мы словно соревновались с ним в достижениях. В 2016 году в родном Екатеринбурге открыли музей Когана, а через несколько лет его снабдили и виртуальным музеем. Я пыталась покорить другие страны и рассказывать о Когане там, где о нем еще не знал никто. А еще хотела воплощать некий заданный мир моральный идеал и всегда поступать правильно. Я пыталась прославить его имя там, где оно еще не было прославлено, чтобы выразить тем самым мою любовь к нему. Я не помнила его живым, но хотела сделать для сохранения его памяти больше, чем те, другие, которые так хорошо его знали, но не несли в себе его крови, его ген, его живого продолжения.
За годы своей взрослой жизни я почти поверила в Бога, но сейчас, на фоне творящегося в мире ада мне все труднее верить в Него, а значит, все труднее представить, что когда-нибудь я снова увижу своего отца. Я знаю, что отдала бы все на свете за то, чтобы папа не был гением, а был бы самым обычным человеком, но при этом был бы жив. Ни один из его талантов не принес мне счастья, навсегда оставшись лишь грузом ответственности. Я действительно старалась поступать правильно, по совести, и это заставило меня потерять все. Я хотела стать достойной его имени, и теперь, после всех жертв и достижений, все больше думаю о том, стоило ли оно того?
Только с годами я поняла, что имела право на его имя и на его любовь просто по факту своего рождения. Я — его дочь, и мне не нужно было становиться копией Когана, чтобы доказать себе это. Никакие взрослые интриги и чужие тайны не имели права лишать меня отца.
Я знаю, что где-то у него есть и законные дети — намного старше меня. Его старшая дочь, Татьяна, в девичестве Шукстова (именно такой была фамилия Зины Николаевны) живет где-то в Санкт-Петербурге, и у нее тоже есть семья. Я не знаю ни имен, ни фамилий этих людей, но может быть, им будет интересно узнать, что за рубежом у них есть родная тетя/двоюродная бабушка, которая хотела бы с ними познакомиться. Кто-то, в чьих жилах течет та же самая кровь. По крайней мере, теперь, пройдя путь от уральской провинциальной глуши и нищеты 90-х годов до карьеры на мировом уровне, я могу сказать: я ни разу не воспользовалась именем моего отца. До сегодняшнего дня я даже не признавалась публично в том, кто он.
В конце этого очерка, отвечая на вопрос, что я знаю о папе, я могу сказать главное: я знаю, что по-своему он меня любил. Именно это на самом деле важнее всех его достижений и титулов. Если наши мертвые и правда не умирают до конца, главное, что я хотела бы сказать папе, когда увижу его после смерти, это то, как безумно мне его не хватало. И нет, мне уже не так важно, будет ли папа мною гордиться. Я хотела бы услышать от своего отца, что он примет меня любой, со всеми моими недостатками ошибками, что он всегда любил меня и не хотел меня бросать. И я окончательно поняла, никакие достижения этого мира не способны воскрешать из мертвых.
Так что я знаю о папе? То, что он пытался быть хорошим человеком, хоть у него и не всегда это получалось. То, что он, как и любые другие люди, смертен. А еще то, что он и есть мой единственный настоящий отец — Лев Наумович Коган.
