Мы сидим в уличном кафе на бульваре Ротшильда, и Вайнтрауб угощает нас арабской выпечкой, которую мы запиваем горячей водой с плавающей в ней веточкой свежей мяты. «Если в воду добавить немного мёда, получается замечательно вкусно, к тому же гораздо полезнее кофе по-арабски. Для европейского желудка этот кофе чрезвычайно вреден. Лучше привыкайте к горячему мятному чаю. Никаких холодных напитков. Купите термосы и берите их с собой на работу».
МОЯ СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ
В ПОИСКАХ МОЕГО ПОТЕРЯННОГО БРАТА
Перевод с немецкого Киры Немировской
(продолжение. Начало в № 8-9/2025)
На следующее утро, едва забрезжил рассвет, Шимон опять появляется в палатке, чтобы разбудить меня. Ещё не совсем проснувшись, я плетусь в душ. Перед мытьём я должен аккуратно сложить на скамейке свою форменную одежду, а сапоги так же аккуратно поставить рядом со скамейкой. Шимон трижды сбрасывает мою одежду на пол. И каждый раз я должен складывать её заново. Сложенная одежда должна быть аккуратно расправлена и не свешиваться за край скамейки! Лишь на четвёртый раз Шимон, наконец, остаётся доволен.
Вода в душе довольно холодная. Но это освежает. Я постепенно сбрасываю сонливость. Шимон свистом подгоняет меня — поторапливайся! На этот раз я укладываюсь в положенное время. Потом короткое время, отведённое для завтрака — и снова наказание в виде строевой подготовки.
То же место, то же палящее солнце. Я вижу, что усатый уже соорудил себе палатку. Прежде чем уйти, Шимон советует мне — пей воду! По воозможности как можно больше!
«Пить здесь? Да ни одного глотка!» — протестую я.
«Ты должен пить. Иначе свалишься».
«Это твоя проблема», — говорю я упрямо.
«У моего сослуживца с собой переносной холодильник, в нём — бутылки с водой. Если не будешь пить, тебе будет плохо. Но рвать тебе будет нечем».
«Это твоя проблема», — повторяю я.
«Ну, как знаешь», — пожимает плечами Шимон. — «До вечера!»
Я думаю, что в этот раз мне будет тяжелее, и снова пытаюсь отвлечься, представляя себе брата. Его уже собирались зачислить в школу в Хемнице, но за полгода до начала занятий отец решил переехать в Берлин. По-немецки брат говорил с сильным саксонским акцентом, поэтому в берлинской школе у него были проблемы. Кроме того, брат был долговязый и тощий. В конце каждой недели он становился около дверной рамы ванной комнаты и карандашом проводил черту поверх своей головы. Он боялся вырасти слишком высоким. Мой двоюродный брат называл его «ходячим скелетом». В моей памяти брат остался четырнадцатилетним подростком, выглядевшим гораздо старше своих лет. Может быть, за прошедшие десять лет он стал ещё длиннее. А если это и в самом деле так, то не будь войны, мы бы, наверное, до сих пор жили на Эльберфельдерштрассе и ему приходилось бы, входя в двери, всякий раз наклоняться.
Пот течёт с меня ручьями. Мне нехорошо. Я чувствую, как потрескались мои губы. Если бы отец тогда послушался маму, мы все сегодня жили бы в Шанхае. А там, вероятно, я потел бы ещё больше, чем здесь. Моя одежда промокла от пота. Тело непереносимо зудит. Я уверен — если мне захочется почесаться, усатый пальцем не пошевельнёт, однако чувство гордости не позволяет мне сделать это.
Интересно, отменили ли в Берлине за это время продовольственные карточки? Лона не ограничивала бы себя в еде и располнела бы ещё больше. А Дмитриева курила бы одну сигарету за другой без перерыва. Да и Мартхен, может быть, не умерла бы от рака печени, если бы могла тогда питаться более здоровой пищей. Когда я смотрю на горизонт, то отчётливо вижу каждую мелочь. Но глядя на усатого, могу различить лишь его усы и волосы на голове. Наверное, мне нужны очки.
Кажется, я заснул стоя, и просыпаюсь, когда усатый снимает с моей головы шлем, выливает на неё целую бутылку воды, а потом снова нахлобучивает шлем.
Появляется Шимон. Уголком глаза я вижу, как усатый медленно качает головой.
«Сколько времени?» — тихо спрашиваю я.
Шимон подходит ко мне вплотную и наклоняет ухо к моим губам.
«Сколько времени?» — кричу я.
«Время пить чай», — отвечает Шимон и снимает с моей головы шлем.
Среди ночи я внезапно просыпаюсь с громким криком, похожим на звериный рёв. Соседи по палатке бросаются ко мне, один из них зажимает мне рот. Через несколько минут он убирает свою ладонь. «Где я?» — шёпотом спрашиваю я.
Сосед жестом показывает, что не понимает меня. Выпрямившись, я ощупываю свою койку, потом ложусь снова и засыпаю, но тут кто-то опять трясёт меня. С трудом открыв глаза, я вижу наклонившегося надо мной Шимона.
«Завтра ты можешь выспаться», — говорит он тихо.
Эти его слова я помню до сих пор.
«Им меня не одолеть», — со злорадным торжеством думаю я, сидя на следующий день в столовой. На столе передо мной — две пустые бутылки из-под воды. Сегодня я проспал почти до обеда.
Столовая полна народа. Все оживлённо переговариваются друг с другом. Однако ко мне никто не обращается. Сидящие рядом со мной молодые люди складывают в стопку грязную посуду и выходят, на опустевшее место садятся другие. Я вслушиваюсь в их беседу. Иврит, который я учил в Европе, лишь отдалённо напоминает язык, на котором разговаривают обедающие. Местный иврит звучит по-другому, как-то более энергично, уверенно. Однако звучание отдельных слов мне знакомо. Легче всего я распознаю согласные звуки. Поев, я ставлю поднос с грязной посудой и пустыми бутылками в шкафчик возле кухни, выхожу из столовой и прислоняюсь к стене барака — в тени от барака немного прохладнее. На деревянных ступеньках курит группа солдат. Кажется, палящее солнце этим парням нипочём. Я принюхиваюсь к запаху сигарет. Ну конечно, Navy Cuts. Дует лёгкий ветерок, и сладковатый запах табака смешивается с пьянящим запахом апельсиновых деревьев. Я ещё не привык к этому.
«Жаль, что вчера был безветренный день», — произносит на идиш кто-то рядом со мной. Это усатый, которого я не сразу узнаю. Он одет в лёгкий хлопчатобумажный костюм розового цвета, на шее галстук. «Ещё две недели». Усатый машет руками, как будто собирается улететь. «Через две недели я демобилизуюсь и смогу начать работать».
«Откуда взялся этот запах?» — спрашиваю я. Усатый делает глубокую затяжку. «Наш яффский табак. Его ни с чем не спутаешь — что-то особенное. А если он смешивается с запахом кипарисов и апельсиновых деревьев, то это — как наркотик, как гашиш».
«Ты что, гашиш куришь?» — интересуюсь я.
«Я как-то попробовал. У арабов».
«Ну и как?»
«Наш запах несравненно лучше». Усатый бросил окурок на землю и затоптал его. «Не хочешь передать со мной что-нибудь? Может быть, письмо?»
«А куда ты едешь?»
«В Тель-Авив».
«Нет, спасибо, не нужно».
Неожиданно он подходит ко мне вплотную. «Не будь ребёнком. Они просто не могут по-другому. Сам посуди — что им делать? Ты человек без гражданства. Отправить тебя обратно они не могут — ты же еврей. А каждый еврей имеет право на проживание в стране и право на получение гражданства этой страны».
«А если у него есть другое гражданство?»
«Но у тебя же нет другого!»
«Я ведь всего этого раньше не знал!»
«А если бы знал, не поехал?» Он изучающе смотрит на меня. «Что скажешь?»
Я нерешительно пожимаю плечами. Усатый поворачивается, чтобы уйти. «Что ты собираешься делать в Тель-Авиве?» — кричу я вдогонку.
«Хочу попробовать найти работу», — кричит он в ответ и исчезает за деревьями.
Вечером я опять сижу в бюро перед полковником и Шимоном. В который раз я даю им понять — напрасно стараются, в действующей армии я служить не хочу и не буду. У меня другая цель. Выслушав меня, Шимон предлагает мне следовать за ним. Он хочет отвести меня на новое место.
Мы молча идём рядом друг с другом. Шагаем мимо ограды из колючей проволоки, сворачиваем налево и останавливаемся перед двумя бараками. Они совсем маленькие, похожи на общественные туалеты. Шимон открывает один из них, делает рукой приглашающий жест — входи! «Здесь у тебя будет достаточно времени для размышления».
Ничего не соображая, я вхожу внутрь. Дверь захлопывается, и я слышу, как Шимон поворачивает ключ в висячем замке.
Через несколько минут я бросаюсь на дверь, отчаянно молочу по ней кулаками и кричу: «Вам не справиться со мной! Вы уже пытались это сделать!» И начинаю плакать от бессилия и ярости.
Поздно вечером мне просовывают в дверь толстое шерстяное одеяло, два бутерброда и бутылку воды. В темноте я не могу разобрать, кто это. Я вижу только гигантскую тень, заполняющую дверной проём.
Видит бог — мне не до еды. Я закутываюсь в одеяло, ложусь на жёсткий деревянный пол и пытаюсь заснуть. Просыпаюсь я от яркого дневного света, бьющего в открытую дверь. В нос ударяет уже хорошо знакомый запах местного табака, смешанного с запахом апельсиновых деревьев.
«Это ты, усатый?» — спрашиваю я.
«Меня зовут Маркус», — спокойно отвечает он. — «Я смотрю, ты к еде так и не прикасался». Я молча поднимаюсь, аккуратно складываю одеяло. Усатый терпеливо смотрит на меня.
«У тебя явно не все дома. Тебя когда-нибудь обследовали?»
«Я в порядке».
«Может, ты и в порядке, а вот с головой у тебя не всё ладно. Я спрашиваю — у психиатра ты когда-нибудь был?»
«Мне это без надобности».
«Думается мне — ты сумасшедший!» Он ставит передо мной поднос с едой. — «Вчерашние бутерброды я забираю, бутылку с водой оставляю тебе. Я принёс ещё одну. Тебе необходимо пить».
Он исчезает. Я слышу, как поворачивается в замке ключ. Спокойнее, только спокойнее, говорю я себе.
Ближе к полудню в животе у меня начинает подозрительно урчать. Я гляжу на половину посыпанного сахаром грейпфрута и обильно намазанный маслом хлеб, и мне хочется завыть. Но я держусь.
После полудня какой-то незнакомый парень громадного роста просовывает в мою дверь поднос с едой. От меню просто слюнки текут: закуска — хумус, потом курица с кнедлями из мацы и ананасовый компот.
Я сажусь в угол, лицом к стене, и начинаю легонько постукивать головой об стену. Не сбиваться с ритма! Стараться не потерять сознания! Но главное — не смотреть на поднос с едой.
Под вечер в моём желудке начинает урчать так громко, что я вообще не воспринимаю ничего другого. Открывается дверь. Это опять усатый. Он убирает поднос с остывшей едой и будто ненароком суёт мне под самый нос миску с горячей манной кашей, благоухающей ароматом сливочного масла. Я демонстративно не реагирую, и он ставит миску с кашей на пол. Я справляюсь с искушениями, как мне это ни тяжело.
На следующее утро дверь снова открывается, и в дверном проёме появляются Маркус и Шимон. Лицо Шимона выражает крайнюю озабоченность. Я хочу подняться, но чувствую, что не в состоянии это сделать. Но теперь мне ясно — Шимон не может справиться со мной и теперь будет вести себя по-другому.
Я с удивлением замечаю, как Маркус шёпотом повторяет Шимону: «Мы должны вызвать врача!» До моего сознания не доходит, на каком языке он шепчет это. То ли на идиш, то ли на иврите. Мои глаза закрываются сами собой. Зато мой желудок неожиданно успокоился. Я слышу, как Шимон предлагает Маркусу поставить передо мной поднос с завтраком. Видимо, он думает, что я ломаю комедию, притворяюсь. «Подождём до вечера». Я слышу, как они закрывают дверь. Я снова один.
Поздно ночью я чувствую — надо мной кто-то наклоняется. Это Маркус. Его борода щекочет мне лицо. Он обтирает моё лицо влажным платком. У моих губ появляется бутылка с водой. Я пью. Внезапно я чувствую резкую боль в желудке. Такое ощущение, что желудок сейчас взорвётся. Я отталкиваю от себя бутылку, сворачиваюсь клубком, чтобы унять боль. Не помогает.
«Эта вода — чистый яд!» — выдавливаю я из себя. Маркус снова подносит бутылку к моим губам. Я плотно сжимаю губы. Вода заливает моё лицо. Наверное, он надеется, что хоть немного попадёт мне в рот. Мой желудок постепенно успокаивается. Боль утихает.
Усатый снова убежал куда-то. А я снова на корабле. И хорошо переношу качку. Она действует даже успокаивающе. Потом я почему-то оказываюсь в Каульсдорфе, в доме Хотце. Русские солдаты вносят в дом корзины с черешней. Я лежу на старой, продавленной кушетке, выплёвываю черешневые косточки в раскрытое окно и одновременно пытаюсь писать пьесу в стихах. В стиле Шекспира. Шекспировский стиль мне удаётся выдержать, но в то же время я чувствую, что пишу совершенную чушь.
Я слышу чей-то тихий голос. Кто это? Хотце? Моя мать? Мартхен? Не нужно открывать глаза. И думать ни о чём не нужно. Эти проклятые комары. Жалят меня в зад. Почему? Ведь я же в брюках! Или нет? Неужели я лежу здесь голый?
Я вскакиваю и вижу перед собой человека в белом халате и со шприцем в руке. «Ничего страшного», — успокаивает он меня по-немецки. Рядом с человеком в белом халате — Шимон. «Ты четверо суток бредил. Ну и упрямый же ты парень! Когда тебя выпишут из лазарета, мы поговорим».
Я демонстративно отворачиваюсь. «Вероятно, тебя направят в отдел снабжения и перевозок». Шимон наклоняется надо мной. «Твой друг Эдди Фихтман уже в курсе», — говорит он и ласково проводит рукой по моим волосам.
Маркус сидит на краешке моей кровати и выразительно стучит пальцем по своему лбу. «А знаешь, ты парень с заскоком. Да ещё с каким заскоком!»
«Как ты съездил в Тель-Авив?» — спрашиваю я. Мой собственный голос кажется мне чужим, я не узнаю его.
«Я нашёл работу. В Яффе, в арабском ресторане. Начну на следующей неделе».
«В арабском ресторане? Так кто же из нас двоих с заскоком?»
«Это серьёзно. Я готовлю самый лучший хумус в этой стране. А мои лепёшки очень тонкие, почти прозрачные. Ну и как ты себя чувствуешь?»
«Да почти здоров. Всё отлично», — отвечаю я и тут же захлёбываюсь приступом кашля.
«Ишь как тебя скрутило! А знаешь почему? Потому что ты чокнутый! Столько времени совсем не пить!»
«А что же мне оставалось делать? Ведь только моим отказом от воды удалось по-настоящему напугать Шимона! Да кроме того, он же сказал: «Посмей только шевельнуться — я свяжу тебя!»
«Это была шутка».
«Ты же сам как-то подозрительно смотрел на меня каждый раз, когда я пытался почесаться».
«Это тоже была шутка. Не понимаешь ты еврейского юмора, дурачок!» Маркус говорит, что Шимон совсем недавно был здесь — хотел передо мной извиниться, но я отвернулся от него и притворился спящим. А кроме того, Шимон хотел попрощаться — его переводят в другое место.
Я недоверчиво смотрю на Маркуса. Тот кивает, как бы подтверждая сказанное. «Шимон считает тебя крепким орешком. Пожалуй, ты был единственным «немцем», вызывавшим у Шимона уважение. Так что перестань изображать больного. Завтра тебя отвезут в Тель-Авив. К врачу, специалисту по лёгочным болезням. Своим непрерывным кашлем ты сводишь с ума соседей по палате!» Маркус встаёт, пожимает мне руку. Из своей сумки он достаёт какой-то листок. «Когда поправишься, навести меня в Яффе. Это адрес моего ресторана. Думаю, тебе там понравится». Он кладёт листок с адресом на одеяло. Помахав мне рукой, Маркус выходит из палаты.
Ближе к вечеру я снова просыпаюсь. В кресле рядом с моей кроватью удобно расположился Эдди Фихтман. Он листает какую-то книгу. «Ну и натворил ты дел!» — глядя на меня, говорит Эдди. «Ты мог бы пораньше навестить меня», — ворчу я с недовольным видом. На самом деле я счастлив. Я давно не был так счастлив.
«У меня была пара проблем. У тебя, думаю, по-другому никогда и не было. А я теперь начальник, босс. В моём ведении семь грузовиков английского производства и куча запчастей к ним. Это в Рамат-Ган, недалеко от Тель-Авива»,
«Так какие же проблемы у тебя были?» — интересуюсь я.
«Об этом и говорить не стоит. Сначала — проблема с сапогами. Я хотел носить мою собственную обувь, но мне полагается носить сапоги военного образца. Я перемерял кучу сапог, которые были на складе. И все были мне слишком велики. Должно быть, у всех местных мужчин ноги гигантские». Откинув моё одеяло, Эдди критическим взглядом смотрит на мои ноги. «Ну да», — одобрительно произносит он. — «Если сорок лет подряд ходить по пустыне»…
Я хочу пнуть его ногой, но он стремительно отшатывается, опять садится в кресло и скрещивает ноги. «А что было дальше?» Оценивающим взглядом я смотрю на его миниатюрные сапоги. «Эти сапоги мне сделали в Хайфе. На заказ. И сделал их сапожник из Будапешта. Настоящий Мафусаил! Он битый час ползал по полу вокруг меня и что-то измерял». Эдди с гордым видом вытягивает ноги. «Классная работа, правда?»
Я щупаю кожу, из которой сделаны сапоги. «Действительно, отлично. И кожа мягкая!» — восхищаюсь я.
«Но это получилось не сразу. Я три дня ходил в сапогах, которые были мне очень велики. Я набил эти сапоги газетной бумагой и до крови натёр пальцы ног. Ты думаешь, на складе мне подобрали подходящие сапоги? Ничуть не бывало! А ведь обещали. Видит бог — после многократных обещаний я потерял терпение. А чтобы оплатить частный заказ, для этого, видите ли, у государства нет денег. Я виноват в том, что мой рост ниже среднего. Заведующий складом заявил: все претензии — к моему отцу. Он, наверное, недостаточно старался, когда меня делал».
Мне становится ужасно смешно. Чтобы скрыть это, я быстро натягиваю на голову одеяло, но Эдди так же быстро сдёргивает его. «Чего смеёшься? Сейчас ты у меня получишь!»
«Я больной!» — пытаюсь крикнуть я, но мой голос срывается, и Эдди снова садится в кресло.
«Тебе с таким голосом только на сцене выступать».
«И что было дальше?» — интересуюсь я.
«Да ничего особенного! Я просто вытащил этого типа из-за стойки и пару раз стукнул его о стойку головой. На моё счастье на складе в это время был ещё один человек, который подтвердил, что этот хам оскорбил меня. Он сунулся в больницу, но его на другой же день оттуда выперли. Мне рассказывали, что у него сотрясение мозга, но я уверен, что этот тип симулировал».
«Ну и наглый же ты! Разве так можно обходиться со своими, с евреями?»
«Хамов нужно ставить на место!» — невозмутимо замечает Эддми.
«Завтра меня повезут в Тель-Авив, к врачу», — меняю я тему разговора. — «Думаю, у меня что-то с лёгкими».
Эдди выпрямляется в кресле. «Не говори ерунды».
«Я кашляю как чахоточный. А почти сразу после войны у меня было горловое кровотечение. Тогда у меня диагностировали туберкулёз верхушек лёгких».
«Так что же ты не сказал об этом сразу, как только мы сюда прибыли?» Эдди пододвигает кресло ближе к моей кровати. «Да ты просто болван, вот что я тебе скажу».
«После того раза я поправился. Доктор Коэн, который лечил меня в Берлине, сказал, что я совершенно здоров. Я пролежал в еврейской больнице три недели. Мне каждый день делали уколы кальция. Пока один русский офицер не пригласил меня в оперный театр. В тот вечер шёл «Парсифаль». Представление длилось пять часов. Василий — так звали моего русского друга — был в совершенном восторге. А на следующее утро доктор Коэн мне сказал — если я смог просидеть в театре целых пять часов, то в больнице мне нечего больше делать».
«Значит, ты не знаешь, выздоровел ты тогда или нет».
«Нет, знаю. Доктор Коэн никогда не выписывал из больницы недолеченных».
Доктор Йоханаан Вайнтрауб сидит в своём кабинете за письменным столом. Мы с Эдди сидим напротив. Доктор внимательно читает разложенные на столе бумаги.
«Здесь написано, что вы говорите по-немецки».
«И по-датски. И ещё немного на иврите», — добавляет Эдди.
«Немного?» — спрашивает доктор. — «Ну что же, это уже хорошо. Лично я не знаю ни одного слова. А вы оба давно здесь?»
«Четырнадцать дней».
«Всего четырнадцать дней? Вот уже действительно, чёрт знает что такое», — удивляется доктор. — «Так кто же из вас двоих нуждается в моей помощи?»
«Я».
«Значит, вы говорите по-датски?»
«Нет, только по-немецки».
«Говорите только по-немецки, хотя сюда приехали из Дании?»
«Из Дании приехал я», — вмешивается в разговор Эдди. — «Это он приехал из Германии».
«Но вы же и по-немецки говорите!»
«Да, конечно. Вы же слышите!»
«Ну хорошо. Значит, вы немец из Дании».
«Мои родители родом из Германии, а сам я родился в Дании».
«Ах вот оно что. Осмелюсь спросить, из какой части Германии ваши родители?»
«Из сегодняшней восточной Германии».
«Ясно. Вы оба там и познакомилсь, да?»
«Нет. Мы познакомились во время поездки в Израиль». Эдди постепенно начинает терять терпение.
«Как бы он не сорвался» — думаю я со страхом. — «Мне нужно вмешаться, и как можно быстрее».
«О моей болезни подробно написано в бумагах, которые я вам привёз», — начинаю я. «У меня были довольно сильные приступы кашля, и несколько дней мне пришлось пролежать в лазарете».
«Это мне ясно. Неясно только одно — откуда вы приехали. Не из восточной Германии?»
«А разве это играет какую-то роль при лечении?»
«Да, играет. И довольно большую роль. Видите ли, я неохотно лечу людей из Третьего Рейха».
«Из Третьего Рейха?»
«Да, именно. Но, слава богу, Третьего Рейха больше нет. И ещё — меня связывает мой долг и клятва Гиппократа. А теперь перейдём к делу. Вас мучают приступы кашля». Доктор попрежнему не отрывает глаз от разложенных на столе бумаг. «Другие жалобы есть?»
«У меня пропал голос».
«Вы преувеличиваете. Ваш голос не пропал. Иначе вы не смогли бы со мной разговаривать. Просто у вас была довольно сильная простуда».
«Из Третьего Рейха», — повторяю я и качаю головой. — «Вы будете меня обследовать или нет?»
«Конечно. Я должен это делать».
Он встаёт и сухо бросает: «Идёмте со мной». И как бы между прочим спрашивает: «Так откуда вы приехали?»
«Из Берлина!» Я почти кричу.
Доктор останавливается. Его гладкое, чисто выбритое лицо неподвижно. В его глазах — давняя скрытая боль. «Из Берлина», — бормочет он. — «Это совсем другое дело. Ведь Нью-Йорк это тоже не США, не правда ли?» Он медленно возвращается к письменному столу, садится в кресло и пристально смотрит на меня. Смотрит так долго, что нам с Эдди становится не по себе. Неожиданно он начинает плакать. Слёзы катятся по его щекам и падают на полированную поверхность стола. «Из Берлина», — снова бормочет он. — «Это совсем другое дело».
Эдди смотрит на меня. «Думаю, мы здесь лишние», — шёпотом говорю я. Эдди поворачивается к Вайнтраубу: «У вас всё в порядке?» Вайнтрауб качает головой и бормочет что-то про старуху-уборщицу, которая плохо работает, да к тому же приехала из Варшавы. «Пыль», — громко говорит он и вытирает платком глаза. — «Если бы я время от от времени сам не наводил чистоту, здесь всё заросло бы грязью».
Вайнтрауб подходит ко мне вплотную, заглядывает в глаза. «Так откуда ты?» — тихо спрашивает он.
«Из Берлина», — кричу я и оглядываюсь на Эдди, ища помощи. — «Я ведь уже вам это говорил».
«Берлин — большой город. В какой части Берлина ты жил?»
«В последнее время мы жили в Вильмерсдорфе, а перед этим — в Каульсдорфе, а ещё раньше — в Моабите, на Эльберфельдерштрассе».
«В каком месте Вильмерсдорфа?» Губы доктора дрожат — вот-вот снова расплачется.
«На Элизерштрассе»… Я не успеваю закончить фразу — быстрым движением руки Вайнтрауб зажимает мне рот. Всё его тело сорясает дрожь. «Мой врачебный кабинет был на Литценбургер. Рядом с почтой. Ты ведь знаешь это место?» — шепчет он. Отступив на шаг, он выжидательно смотрит на меня.
«Здание почты сохранилось», — говорю я как можно спокойнее. — «Но соседние дома, насколько мне помнится, как бритвой срезало».
«Как бритвой, говоришь?»
«Ракеты класса «воздух — воздух». Так было всякий раз».
Он снова вытирает глаза носовым платком, снова садится за письменный стол. «И как часто у тебя были проблемы с лёгкими?»
«У меня был туберкулёз верхушек лёгких. Закрытый. А лечил меня доктор Коэн. В больнице на Иранишерштрассе».
Он снова пристально смотрит на меня. Только бы опять не расплакался! Но, кажется, он взял себя в руки. «Неужели еврейская больница всё ещё существует?» — уже спокойно спрашивает он.
«Да», — отвечаю я. — «Нацисты использовали эту больницу как сборный пункт для больных евреев, чтобы оттуда транспортировать их в газовые камеры».
Вайнтрауб вцепляется за край стола так судорожно, что побелевшие от напряжения суставы пальцев белыми островками выступают на загоревших дочерна руках. «Я хорошо знал всех врачей больницы. Врача по фамилии Коэн там не было».
«Его привезли с собой американцы. Сам он был из Чикаго, но прекрасно говорил на берлинском диалекте».
Вайнтрауб рассеянно кивает и осведомляется, как я попал в эту больницу.
«Меня с горловым кровотечением отвезли в ближайшую больницу. Там диагностировали открытую форму туберкулёза. Но моя мать не поверила тамошним врачам и постаралась устроить меня в еврейскую больницу на Иранишерштрассе. В еврейской больнице лежали раненые американские солдаты, поэтому для лечения там были совсем другие возможности».
Вайнтрауб снова рассеянно кивает.
«И в этой больнице коллега Коэн взял над тобой шефство? Так?»
«Да».
«Ты можешь вспомнить, как тебя лечили?»
«Коэн сделал рентген моих лёгких и спросил, делали ли мне рентген в той, первой больнице. Он сказал, что открытой формы туберкулёза у меня наверняка нет. Но, может быть, они в приёмном покое что-то напутали, А может быть, вместо грудной клетки я подставил им задницу. Он был большой шутник, этот доктор Коэн. И потом мне делали уколы кальция, много уколов. И хорошо кормили».
Поднявшись с места, Вайнтрауб берёт меня за руку и ведёт в кабинет рентгеноскопии. «С этим шутить нельзя», — с серьёзным видом говорит он. Потом он просит меня снять рубашку, надевает на меня свинцовый передник и задвигает меня за какую-то ширму.
«Да, там был туберкулёз», — через некоторое время говорит он. — «На верхушках лёгких — небольшие рубцы, обызвествление».
Вайнтрауб снова ведёт меня в свой кабинет и берёт со стола допотопный стетоскоп. Он внимательно прослушивает мои грудь и спину, качает головой и спрашивает, действительно ли я хочу остаться в армии. Я молча пожимаю плечами.
«Сейчас я напишу ходатайство о твоём немедленном освобождении от военной службы и пошлю его твоему начальству. Было бы безответственно оставлять тебя в армии».
«У меня действительно всё в порядке?» — с подозрением интересуюсь я.
«Об этом мы поговорим позже. Сначала я напишу ходатайство. А потом мы втроём пойдём пить чай. Я должен узнать от тебя ещё кое-что».
«О Берлине?» — осведомляется Эдди с любопытством. На гладком лице доктора я замечаю что-то похожее на улыбку.
«Почему бы и нет? Тем более что у меня обеденный перерыв».
Мы сидим в уличном кафе на бульваре Ротшильда, и Вайнтрауб угощает нас арабской выпечкой, которую мы запиваем горячей водой с плавающей в ней веточкой свежей мяты. «Если в воду добавить немного мёда, получается замечательно вкусно, к тому же гораздо полезнее кофе по-арабски. Для европейского желудка этот кофе чрезвычайно вреден. Лучше привыкайте к горячему мятному чаю. Никаких холодных напитков. Купите термосы и берите их с собой на работу».
Он смотрит на Эдди. Эдди объясняет Вайнтраубу, что приехал сюда добровольцем на один год. Он хочет помочь молодому государству, а через год планирует вернуться в Данию. «Как можно хотеть вернуться в Данию?» — удивляется Вайнтрауб. Эдди невозмутимо объясняет — в отличие от Берлина Копенгаген почти не разрушен. Кроме того, это очень красивый город. Копенгаген гораздо красивее, чем Берлин в прежние времена. Во всяком случае, так всегда утверждала мать Эдди. Берлин никогда не имел единого стиля — в городе всё выстроено вперемешку, без разбора.
Уголки губ Вайнтрауба подозрительно опускаются. «Берлин всегда был культурным центром Европы, если не всего мира!» — запальчиво говорит он. От волнения он начинает лихорадочно уписывать арабскую выпечку. Мы с Эдди с удивлением наблюдаем, как во рту доктора исчезает кусок за куском. Не переставая жевать, Вайнтрауб подвигает свой стул поближе ко мне. «А ты? Останешься здесь или вернёшься обратно?»
«Я и сам не знаю. Сначала я хочу найти старшего брата».
Я рассказываю доктору о нашей берлинской жизни во время войны, о том, как мы с матерью скрывались от гестапо. Вайнтрауб поднимает свою чашку, словно бокал с вином. «Всего хорошего!» — говорит он, прощаясь с нами.
По бульвару Ротшильда мы идём в сторону филармонии. Перед тем как перейти на другую сторону улицы, мы оба, как по команде, оглядываемся. Вайнтрауб сидит между двумя пустыми стульями и смотрит нам вслед. Его лицо как-то подозрительно блестит.
«Опять начал плакать!» — догадываюсь я. Эдди согласно кивает. Почти бегом мы направляемся к нашему «джипу».
По дороге в Рамат-Ган Эдди рассказывает о том, что ожидает меня на новом месте. «Я позабочусь, чтобы тебя прикрепили ко мне как сопровождающего поездки. А своему начальству я объясню, что это — как раз такая работа, которой тебя сейчас целесообразнее всего загрузить».
Наш «джип» мчится по дороге с бешеной скоростью, громыхая дверцами кабины. Коротышка Эдди — просто комок мускулов, однако машину ведёт безо всякого напряжения. Его угольно-чёрные глаза неотступно следят за улицей, но я не могу избавиться от ощущения, что он, разговаривая, одновременно смотрит на меня. Эдди толкает меня кулаком в бок. Толкает очень легко, очень осторожно, но у меня сразу перехватывает дыхание. «Вот увидишь — мы справимся».
Ну что ж, всё складывается хорошо. Может быть, я смогу уговорить Эдди в одной из совместных поездок высадить меня в Хайфе. В этом городе живут Клаузнеры, мои дальние родственники. У самого Клаузнера в Хайфе небольшой продуктовый магазинчик. Надеюсь, что Клаузнеры знают что-нибудь о брате. А может быть, они помогут мне разыскать и других родственников. Я знаю только, что двоюродная сестра матери носит фамилию, которая была у матери до замужества. Её отец был братом моего дедушки. Он должен уже быть глубоким стариком, если ещё жив. Да и жив ли он? Мать об этом не знает. Она помнит, как ещё в начале двадцатых её двоюродная сестра с отцом уехали в Палестину.
Мои размышления прерывает Эдди, который лихо въезжает в открытые ворота и, не снижая скорости, останавливает машину у самого гаража. Думаю, здесь уже привыкли к его автолихачеству.
Через три дня мы с Эдди отправляемся в первую совместную поездку. Мы должны доставить в танковое подразделение запчасти для танков американского производства. Запчасти совсем новые, что называется, с иголочки. Ящики с запчастями хранятся на складе в строгой секретности, они закрыты и опечатаны.
«Ты уверен, что в ящиках запчасти, а не боеприпасы?» — спрашиваю я.
Эдди только плечами пожимает.
«Чёрт побери! Могли бы для моей первой поездки выбрать что-нибудь более безобидное!» — ворчу я недовольно.
«Тогда мне не нужно было бы ехать в Хайфу», — возражает Эдди.
В этот раз он едет с большой осторожностью. Может быть, он знает, что везёт боеприпасы? В таком случае нам наверняка дали бы ещё одну машину для сопровождения.
Мы проезжаем мимо какой-то стройки. Я вижу, как рабочие, стоя по цепочке, передают друг другу кирпичи. Почти на всех — пиджаки, некоторые даже при галстуках. «Немцы», — смеётся Эдди. — «Жара, а они в пиджаках. Сразу видно — «йеки». И почти все — образованные. Здесь даже шутка есть про таких, как эти, которые кирпичи друг другу передают. Если прислушаться повнимательнее, можно услышать, как они при этом говорят: «Пожалуйста, господин доктор, спасибо, господин доктор; пожалуйста, господин доктор, спасибо, господин доктор». Готов побиться об заклад, что именно так оно и есть».
Наконец мы въезжаем в Хайфу. Наш «джип» поднимается в Хадар. В этой высоко расположенной части города живут Клаузнеры. Внезапно мы видим — прямо посреди проезжей части стоит какой-то мужчина. Когда мы, затормозив, останавливаемся прямо перед ним, он даже с места не двигается. Мужчина пристально смотрит в нашу сторону. Такое ощущение, что мужчина смотрит не на нас, а куда-то сквозь нас.
На правой стороне улицы я вижу магазин. На вывеске написано: «Клаузнер. Продовольственные товары».
«Эдди, выпусти меня. Это то, что мне нужно».
«Ты уверен?» Эдди пристально смотрит на меня. Совсем как человек, стоящий перед нашей машиной.
«Абсолютно уверен. Ну, я выхожу. Обратно в Рамат-Ган доберусь сам».
«Постарайся вернуться до наступления темноты» — говорит Эдди. Тяжёлый «джип» даёт задний ход и осторожно объезжает стоящего посреди улицы человека.
«Будь повнимательнее с этим типом!» — кричит Эдди из открытого окна машины. — «Вдруг он «кольт» выхватит!» Включив зажигание, Эдди трогается с места.
Теперь я могу рассмотреть человека поближе. Я заглядываю в его большие карие глаза, неотрывно смотрящие в пустоту, осторожно трогаю за плечо. Он не реагирует. Уголком глаза я вижу, как из магазина кто-то выходит. Странный человек поворачивается лицом в сторону магазина. Я беру его за плечо и веду к тротуару. Он не сопротивляется. У тротуара он снова неподвижно застывает. Прохожие смотрят на меня, добродушно улыбаясь. Так кто же здесь сумасшедший? Я или этот тип?
У дверей магазина стоит какой-то человек. Я хочу спросить его — что это за парень и почему он стоял на проезжей части улицы. «Ты перевёл его не на ту сторону», — говорит человек у дверей, прежде чем я успеваю задать вопрос. Он протягивает мне руку: «Клаузнер».
«Деген».
«Вот это приятная неожиданность!» Он не выпускает мою руку. «Ты, стало быть, брат Арье?»
«Нет».
«Разве ты не Макс-Михаэль Деген из Германии?»
«Да, это я».
«Значит, ты сын Анны-Розалии и Якоба и брат Арье».
«Почти всё верно. Вот только брата с таким именем у меня нет».
«Прости. Совсем забыл, что ты не знаешь. Конечно, твоего брата звали Адольфом. Как и меня. Но теперь он носит другое имя».
«Ничего страшного. Я хорошо понимаю — немецкие евреи не хотят носить это имя», — говорю я. Клаузнер открывает двери магазина: «Ну, входи!»
«Не обижайтесь, господин Клаузнер, но сначала мне хотелось бы узнать, почему никто не хочет помочь этому бедняге?»
Улыбка Клаузнера становится ещё шире. Он ещё раз пожимает мне руку. «Ты даже представить не можешь, как приятно, когда ко мне снова обращаются на «вы». Хотя покупатели знают, что я плохо говорю на иврите, и общаются со мной на идиш или на немецком, но всегда говорят мне «ты». Они, наверное, уже привыкли к тому, что вежливой формы обращения в иврите нет».
«В английском языке тоже нет», — возражаю я. — «Но от этой вежливости можно отказаться, если это не вредит торговле».
«Верно, верно. Ты совершенно прав. Кстати, можешь говорить мне «ты». Я, правда, не твой кровный родственник, но тем не менее прихожусь тебе дядей. А о Цви Мадине — так зовут человека на улице — можешь не беспокоиться. Он ещё какое-то время будет там стоять. А потом снова здесь появится».
«Неужели он так и будет там стоять?»
«В нашем квартале этого человека знают все. Поэтому водители здесь всегда включают низкую скорость. Этот мужчина — мой компаньон, на иврите — «шутаф». Очень славный человек. И в отличие от меня прекрасно говорит на иврите. До эмиграции он работал в финансовой сфере. А через два года после приезда он получил это редкое заболевание. Никто не знает, чем оно вызвано». Клаузнер закрывает дверь магазина. «Цви Мадин очень помог мне с этим магазином. Я познакомился с ним во время учёбы на торгово-промышленных курсах. До войны он жил в Ганновере. Он никак не хотел покидать родной город. Но в конце концов был вынужден использовать последний шанс и бежал в соседнюю страну. Почти все его еврейские родственники погибли в газовой камере. Жена-немка к тому времени уже развелась с ним, больше он не женился. Этот человек всегда давал мне полезные советы. Ведь о налогах я никакого понятия не имел! Налог с оборота, подоходный налог, промысловый налог.. В этих делах от меня и сегодня никакого толку! Всё делает он. Когда меня нет на месте, он заменяет меня. Посмотри — он всё ещё стоит там, где ты его оставил. Хуже, когда это происходит с ним во время обслуживания покупателей. Иногда во время моего отсутствия покупатель просит его достать товар с верхней полки. А для этого он должен воспользоваться лестницей-стремянкой. К примеру, покупатель просит его достать овощные консервы, а консервы эти стоят на самой верхней полке. И если на лестнице с ним происходит приступ, этот покупатель зовёт на помощь. А потом все стоят и удивляются, как он в таком состоянии удерживается на стремянке!»
«А покупатели всегда так делают, когда тебя нет?» — интересуюсь я
«Да. Они заставляют искать его эти консервы, пока с ним не случится приступ. Если он достаёт местные консервы, они хотят импортные, и наоборот».
«Может, они хотят что-то украсть?»
«Нет. Такого ещё не было.Зачастую он стоит на лестнице с банкой кукурузных консервов до тех пор, пока я не приду».
Я смотрю в окно — человек все ещё стоит там, где я его оставил.
«Я приготовлю сейчас кофе со взбитыми сливками», — говорит Клаузнер. — «Ты ведь любишь кофе со сливками? Пойдём в подсобку! Там можно спокойно посидеть. И оттуда я прекрасно вижу торговое помещение». «Не опасно ли оставлять твоего компаньона одного на улице?» — интересуюсь я. — «Он всё ещё стоит там. Как вкопанный. Даже не верится, что он снова начнёт ходить».
«Да ты сам увидишь. Через некоторое время он придёт сюда как ни в чём не бывало. Я сделаю кофе и для него тоже. Он большой любитель кофе. Типичный «йеке», -говорит Клаузнер. И добавляет серьёзно: «Привычка пить кофе — это как наркотик. А я, наверное, за свою жизнь его слишком много выпил. Мой врач уже давно предостерегает меня. Когда-нибудь это сведёт меня в могилу. Но что же ещё делать нам, разве предостережения врача могут чем-нибудь помочь мне и моему компаньону? Бывает, причём довольно часто, что мы сидим здесь часами — и ни одного покупателя! Мы не курим, спиртное тоже не любим. А раз не это, тогда будет что-нибудь другое. Обязательно!»
Оглушительно шумит кофе-машина. И наконец, я подхожу к тому, что иглой засело в моём мозгу: «Не знаешь, как мне найти брата? Я много лет не имею о нём никаких сведений. Я очень хочу отыскать его!»
Клаузнер говорит, что в последний раз он видел моего брата зимой 48-го, перед отправкой к месту боевых действий. Нужно было очистить от войск противника подступ к еврейской части Иерусалима. Иорданцы тогда ввели в бой свои отборные войска, которые прошли подготовку у англичан. Англичане в то время даже командовали частью этих войск.
Клаузнер ставит на стол вазочку с сахаром и три большие чашки. «Иногда у меня было ощущение, что англичане вели неправильную войну. Собственно говоря, они вполне смогли бы ужиться с нацистами». Наполнив чашки горячим кофе, Клаузнер спрашивает, не хочу ли я сливок.
Через некоторое время в магазине и в самом деле появляется компаньон Клаузнера. «У тебя гости?» — спрашивает он неожиданным басом, который никак не сочетается с его щуплой фигурой.
«Садись», — бодрым голосом приглашает его Клаузнер. — «Это брат Арье. Совсем недавно из Германии приехал. Ну, что ты на это скажешь?»
Компаньон протягивает мне руку. «Очень приятно. Твой брат — ужасный юморист. Надеюсь, с ним ничего не случилось. Мы ничего о нём не слышали с момента перемирия. Ему давно уже следовало бы у нас показаться».
«Прекрати», — прерывает его Клаузнер. — «Не пугай мальчика». Он наливает кофе в третью чашку и подвигает её своему компаньону.
«Откуда в подразделении знают, кого нужно уведомить, если с Арье что-то случилось?
Он наверняка не давал им твоего адреса», — невозмутимо продолжает рассуждать «шутаф». «Вероятно»…Его голова начинает медленно раскачиваться из стороны в сторону, и я думаю, что сейчас у него опять начнётся этот ужасный приступ. Но ничего не происходит. Бережным движением «шутаф» берёт в руки чашку с кофе . Голова его снова начинает раскачиваться, но, несмотря на это, он безошибочно подносит чашку к губам. Я делаю непроизвольное движение, чтобы помочь ему. Он с удивлением смотрит на меня и так же бережно ставит чашку на стол. «Кажется, мы знаем друг друга!» — неуверенно произносит он. — «Я помог вам перейти улицу», — быстро говорю я. «Шутаф» удивляется ещё больше. «Я перевёл вас с проезжей части на тротуар», — добавляю я.
«А что я там делал?» — спрашивает он и непонимающе смотрит на Клаузнера.
«Ты опять перепутал свою спальню с проезжей частью», — спокойно говорит тот.
«Ах, боже мой!»
«Не жалуйся. Лучше будь доволен. Ведь ты можешь спать везде, а я и в своей собственной постели не могу заснуть». Клаузнер поворачивается ко мне. «Скажи, где ты оставил свои вещи?»
«Я оставил вещи в своём подразделении — я служу в армии». Я снова обращаюсь к компаньону Клаузнера: «Так кто же знает, где мой брат?»
«Может быть, это знает двоюродная сестра твоей матери, которая в Петах-Тикве живёт», — говорит Клаузнер.
Я спрашиваю — не может ли он дать мне адрес этой женщины? «Охотно!» Клаузнер записывает адрес на листке бумаги.
«А в каком киббуце брат жил?»
«В последнее время он жил в киббуце Мишмар Ха-эмек», — говорит «шутаф».
«Ошибаешься», — обрывает его Клаузнер. — «Он жил в Мисре».
Оба начинают спорить о том, в каком киббуце жил мой брат. «Шутаф» уверяет, что мой брат жил в киббуце Мишмар Ха-эмек, а Клаузнер убеждён, что брат жил в киббуце Мисра. «В последнее время Арье приезжал к нам из Афулы — это как раз там, где Мисра». Клаузнер встаёт. «Когда ты ел в последний раз?» — обращается он ко мне. Но мне не до еды — я слишком взволнован. Я говорю, что совершенно не голоден. Однако мне вручают увесистый пакет с едой и почти насильно заставляют выпить большой стакан апельсинового сока.
Выпив сок, я уже собираюсь уходить, но Клаузнер неожиданно предлагает — после увольнения из армии я могу поселиться у него, когда захочу. Ведь не хочу же я стать профессиональным военным?
Славный малый этот Клаузнер, размышляю я на обратном пути. Правда, немного странный, но в общем, вполне ничего себе. И совершенно не похож на свою сестру, мою лондонскую тётку Натали с её слащавой улыбкой.
