ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Уже на следующий день, во вторник 7 сентября, поезд отвозил Хиллесумов и около тысячи других еврейских узников в лагерь Биркенау, Мишин рюкзак был заполнен партитурами и нотными тетрадями. Когда поезд тронулся, он помахал рукой провожавшим, это было последнее живое свидетельство о Мише.

Юлия Могилевская

МИША ХИЛЛЕСУМ, ВЫДАЮЩИЙСЯ ПИАНИСТ, ПОГИБШИЙ В ХОЛОКОСТЕ

Многообещающий пианист, голландец с русскими корнями, Михаил Хиллесум уже в юном возрасте достиг совершенства в игре на фортепиано. Вторая мировая война помешала его становлению как исполнителя и композитора. Из-за врождённой душевной болезни в период немецкой оккупации ему приходилось особенно трудно. Тем не менее он отказался от места в привилегированном лагере и последовал за родителями в Освенцим. Взял с собой нотные книги и тетради, потому что не мог жить без музыки.

Вундеркинд

Миша родился 22 сентября 1920 года, он был третьим ребёнком Луи Хиллесума и Ривы Бернштейн. Очевидно, своим русским именем он обязан матери, уроженке города Сураж Черниговской губернии, покинувшей родину в 1907 году из-за антисемитизма и погромов. Двадцатипятилетняя Рива поселилась у знакомых в Амстердаме. По воспоминаниям очевидцев она всегда отличалась решительным и импульсивным характером. Её муж, голландец Луи Хиллесум, напротив, был человеком спокойным, положительным и сдержанным. Они заключили брак в 1912 году, об истории их знакомства свидетельств не сохранилось. Луи, получивший университетское образование и кандидатскую степень, был преподавателем классических языков. Найти постоянную работу с такой специальностью было непросто, он зарабатывал в основном частными уроками, так что семья жила небогато.

У супругов родилось трое детей: Этти, Якоб и Миша. Этти Хиллесум получила мировую известность благодаря своему знаменитому дневнику. О Мише до недавнего времени голландцы знали мало, о нём заговорили лишь после публикации его биографии в 2012 году. Упоминая о нём, люди до сих пор по привычке называют его братом Этти. Это возмущает Яна Виллема Регенхардта, автора биографии Михаила: «Этти должна войти в историю как сестра Миши, а не наоборот!». К этому мнению присоединяются много музыкантов и музыковедов.

«Невероятно, что Миша, ещё будучи ребёнком, вытворял на фортепьяно», — вспоминала в 1984 году подруга семьи Лени Волф. «Его маленькие, обычно грязные пальчики безудержно скакали по клавишам. В шесть лет он исполнял Бетховена, Шуберта и Моцарта. Его любимым композитором был Шопен. Иногда он садился на пол и продолжал играть, подняв руки кверху, не видя клавиш. Или играл с закрытыми глазами. Казалось, что он и инструмент составляют единое целое. Он был милым ребёнком с нежными чертами лица, любимцем матери».

Возможно, свой талант Миша унаследовал от отца. Луи Хиллесум в детстве хорошо играл на скрипке и мечтал стать профессиональным скрипачом, однако этому помешала болезнь глаз. Все трое детей Хиллесум учились музыке и проявляли способности, но Миша, несомненно, был гениальным.

Амстердам

В небольшом городе Девентер, где проживала семья Хиллесум, у Михаила не было возможностей получить достойное музыкальное образование. Поэтому родители приняли трудное решение: на время расстаться с сыном. В 1931 году одиннадцатилетний мальчик поселился в Амстердаме, у друзей семьи, пожилых супругов Горовиц. Он поступил в общеобразовательную гимназию и стал брать уроки музыки у Жоржа ван Ренессе, пианиста, впоследствии дирижёра и музыкального продюсера. Тот был лишь на десять лет старше ученика. Миша привязался к нему, они общались не только во время занятий, но и в свободное время. Ван Ренессе быстро понял, что ученик намного превосходит его в искусстве игры на фортепьяно: «В тринадцать лет он, как исполнитель, был лучше многих опытных пианистов». Поэтому учитель ограничил своё преподавание теорией и историей музыки.

В Амстердаме Миша также посещал Консерваторию. Правда, об этом сохранилось мало свидетельств. Изучение архивов показало, что его имя отсутствует в списках студентов — как проходящих обучение, так и сдававших экзамены. Тем не менее другие учащиеся сохранили воспоминания о нём как о сокурснике. По-видимому, мальчик был там вольным слушателем. Как долго, и какие именно уроки он посещал, осталось неизвестным.

По-видимому, Миша не нашёл друзей среди студентов. В гимназии он тоже ни с кем не сблизился, но дети хорошо относились к нему: за его доброту, покладистость и скромность. Он учился блестяще, переходил с отличными оценками из класса в класс. Играл на школьных концертах. Все знали, что он способный пианист, но не подозревали о силе его таланта. В привилегированной гимназии было много одарённых детей, поэтому Михаил особенно не выделялся, тем более сам никогда не хвалился своими успехами. По свидетельствам одноклассницы он был обычным учеником, любил уроки физкультуры, принимал участие в играх во время перемен. «Однако, я замечала, что он оберегал свои руки от нагрузок. Это можно понять: ведь он был пианистом», рассказывала она. Также она вспоминала, что Миша периодически пропускал занятия.

«Отсутствовал три-четыре дня, иногда дольше. Возможно, находился в лечебнице. Мы знали, что это связано с какими-то психическими проблемами, что ему время от времени нужны отдых и уединение. Однако ни я, ни другие никаких странностей в его поведении не замечали».

Жизнь Миши в нидерландской столице была непростой. Отца и матери рядом не было, пусть он и регулярно виделся с ними в выходные и каникулы. За шесть лет он сменил в Амстердаме семь мест проживания. У своих первых попечителей, супругов Горовиц, пробыл всего год, отношения с ними не сложились, и он переехал в общежитие, где жил его брат Якоб. Спустя несколько месяцев родители подыскали ему другую приёмную семью. Потом последовал ещё ряд переездов. Учитывая ментальную нестабильность Миши, все эти перемены шли ему не на пользу. Пожалуй, гимназия была единственным устойчивым фактором в его жизни, но в октябре 1935 года этому пришёл конец: отец не смог внести плату за обучение, ведь семья оплачивала ещё и учёбу в университете двух старших детей. Четырнадцатилетний Михаил был вынужден покинуть школу. Луи Хиллесум, возможно, чувствовавший себя виноватым, убеждал себя и других, что гимназия Мише не так уж и нужна. Ведь со своими незаурядными дарованиями он был вполне способен к самообучению. А главное: у него теперь будет больше времени на основное дело его жизни: музыку. Однако последнее таило в себе опасность. Полностью погружаясь в музыку, мальчик мог впасть в транс и потерять связь с действительностью.

Согласно свидетельствам очевидцев Миша был доволен своей жизнью в Амстердаме, даже после отчисления из гимназии. Он посещал Консерваторию и музыкальный лицей в качестве вольного слушателя. Знакомился и общался с другими музыкантами, хотя ни с кем близко не сходился. Посещал с друзьями классические концерты, после чего молодые люди собирались у кого-то дома: обсуждали услышанное и импровизировали. Необыкновенная одарённость Миши не осталась незамеченной, его имя становилось всё более известным в столичных музыкальных кругах. Один студент вспоминал:

«Не все партитуры из библиотеки можно было взять домой. Случалось, Миша изучал ноты на месте, а потом воспроизводил их без ошибок. Он играл легко и непринуждённо, не стремясь к экстравагантности и сенсационности, знал, как подчеркнуть красоту музыкального произведения и дать мелодии раскрыться».

Впервые Михаил выступил на сцене в четырнадцать лет в своём родном городе Девентер. Вместе со студенческим оркестром исполнял Шуберта, Бетховена и Иоганна Штрауса. Пресса оценила технику и виртуозность его игры. В Амстердаме юноша регулярно играл на домашних концертах, в частности в большом доме семьи ван Эссо, где познакомился со своей ровесницей Имой. Та позже вспоминала о его музыкальных предпочтениях.

«В то время люди относились настороженно к современной музыке. Серьёзная музыка по всеобщему мнению кончалась на Брамсе. Пожалуй, ещё и Дебюсси признавали. Произведения же современников отвергали безусловно. Но Миша — нет! Он любил Стравинского, Равеля и Курта Вайля. О музыке мог говорить много и увлечённо. Но уклонялся от ответа, если я спрашивала его о семье. Сначала я думала, что он за что-то обижен на родителей. Но потом поняла, что ему просто не хотелось затрагивать личные темы».

Болезнь

Миша страдал психическим заболеванием, вероятно — шизофренией. Со временем болезнь чаще давала о себе знать. Има ван Эссе:

«Иногда во время наших бесед он неожиданно отключался. Я чувствовала, что мои слова не доходят до него, он же молчал или произносил незначащие слова и отстранёно улыбался. Я подозревала, что с ним что-то не в порядке, как и с его братом Якобом[1]. Люди, мало его знавшие, думали: какой милый, интеллигентный и любезный юноша! Но иногда проявлялся другой Миша: злой, нервный до предела. И даже агрессивный. Мог ни с того ни с сего стукнуть собеседника указательным пальцем по лбу. По рассказам других, иногда даже бил стаканы или ломал стулья».

Странное поведение Миши наблюдал и его учитель Жорж ван Ренессе:

«Однажды я случайно увидел, как он страстно, с увлечением дирижировал на пустой сцене, перед пустым залом. Потом он как-то сник и пошёл к выходу. У меня сжалось сердце, глядя на него».

В мае 1938 года семнадцатилетний Михаил выступил с сольным концертом в Баховском зале Амстердамской филармонии. Има ван Эссе была среди зрителей. Увидев Мишу, она сразу поняла, что тот не в себе. Другие зрители тоже это заметили. Юноша подошёл к краю сцены и минуты две-три стоял неподвижно. Потом стал беспомощно оглядываться, как будто что-то искал. Наконец его взгляд упал на фортепьяно, и он неуверенно направился к нему, едва держась на ногах. Работник сцены вовремя подоспел и помог ему. Миша сел за инструмент, по-прежнему потерянно улыбаясь и недоумённо глядя перед собой. Публика тоже пребывала в растерянности, и вдруг все зааплодировали. Похоже, что аплодисменты заставили Михаила вернуться в реальность. Он начал играть, и по воспоминаниям Имы, играл божественно и имел ошеломляющий успех. По окончании зрители устроили солисту долгие овации, более того, казалось, что они впали в экстаз, и что музыка объединила их. Незнакомые люди хлопали другу друга по плечу, пожимали руки и даже обнимались. Говорили, что им необыкновенно повезло услышать игру гениального музыканта, которому суждено покорить весь мир. К счастью, концерт проходил без перерыва, второе отделение было бы Мише не под силу. В то время как воодушевлённая толпа покидала здание, работники сцены уводили пианиста, вновь потерявшего связь с действительностью, за кулисы, где безуспешно пытались ему помочь. На следующий день он поступил в еврейскую психиатрическую больницу города Апелдорн.

Стационар

Больница, основанная в 1909 году, располагалась в тихом зелёном месте и представляла собой комплекс строений, где люди не только жили и получали медицинскую помощь, но и работали, учились и отдыхали. В момент поступления Миши там находилось около девятисот пациентов. На территории среди прочего располагались лаборатория, прачечная, школа и магазины. А также различные мастерские, сады и огороды, в которых люди трудились, что являлась частью их терапии. Имелась и синагога. Знаменательно, что в стационаре Миша впервые познакомился с еврейскими обрядами и традициями, которым в его семье почти не уделялось внимания.

По прибытии в больницу юноша сразу прошёл лечебную процедуру, возможно, электрошоковую терапию. Потом его поместили в больничный зал, оставив на попечение начинающей медсестры Элли ван Кревелд. Спустя годы она вспоминала:

«Он был привязан к кровати, потому что оказывал сопротивление. Однако когда я подошла к нему, он уже пребывал в полной апатии. Принесли еду, я усадила больного и по своей воле развязала ему руки, ведь он вполне мог есть сам и в тот момент не был опасен. Но к разговору явно не был расположен».

После еды его взгляд стал более осознанным, и я решилась спросить, почему он здесь. ‘У меня шизофрения’, — ответил он. И заметив, что мне это понятие незнакомо, объяснил: ‘Когда наступает приступ, я по-прежнему понимаю, что вокруг меня происходит, всё вижу и слышу. Но не в состоянии разумно реагировать. А если всё же пытаюсь, то произношу и совершаю совсем не то, что хотел. Такие периоды становятся всё длиннее, нормальные же периоды — всё короче. Это печально, но неизбежно при моей болезни’».

К работе Михаила не привлекали, позволяя ему заниматься любимым делом. Психиатр Яап Спаньярд предоставил в его распоряжение фортепьяно, распорядившись перенести его из своей комнаты в рекреационный зал. Врач сам играл на нём, но после знакомства с Мишей предпочитал слушать его:

«Ещё никогда в Голландии мне не приходилось слышать такой великолепной игры! Ему всё удавалось: и сложнейшие сочинения Листа, и концерты Рахманинова. И разумеется, любимый Шопен. Случалось, он импровизировал с закрытыми глазами. Сидя за роялем, полностью погружался в игру, отключаясь от реальности. Выступал перед пациентами и персоналом, но эти мероприятия не всегда проходили успешно. Он мог просто не явиться или в последний момент отказаться играть. Или начинал, но потом неожиданно останавливался и без объяснения покидал зал. Обычно уходил спокойно, но бывало, бежал к выходу, опрокидывая пустые стулья и отталкивая людей».

Иногда Михаил играл со Спаньярдом в четыре руки. Или с другими музыкально одарёнными сотрудниками стационара, один из которых был способным скрипачом. Обычно подобные сеансы проходили мирно, впрочем, Миша мог и внезапно рассердиться и резко закрыть рояль. Спаньярд вспоминал, что, если находился рядом, то старался предотвратить, чтобы тяжёлая крышка инструмента не упала на Мишины пальцы. Из-за агрессивного поведения пациента время от времени помещали в изолятор. Лечили же элетросудорожной и инсулинокоматозной терапией и психотерапией. Психотропные медикаменты в то время ещё мало применялись.

Миша, как ему было свойственно, ни с кем в больнице не сближался, но в периоды ремиссии был всегда вежлив и любезен. Он пробыл в стационаре почти год, после чего не вернулся в Амстердам, а поселился в родительском доме в Девентере.

Родители

В начале 1939 года восемнадцатилетний Михаил вернулся к любимым и любящим родителям. Связь между ними была крепкой и незыблемой несмотря на то, что мальчик с одиннадцатилетнего возраста жил в другом городе. Однако расстояние между голландскими городами в основном небольшое, между Девентером и столицей оно составляет 107 км, а железнодорожное сообщение исправно работало. Каникулы и выходные Миша почти всегда проводил с отцом и матерью: приезжал к ним в Денвентер или те к нему в Амстердам. Родители сопровождали сына к врачам, навещали в больнице и непременно присутствовали на всех его выступлениях, без них он просто отказывался играть. Известность Михаила, как уникального пианиста, росла и его регулярно приглашали на сцены всей страны, не говоря уже о домашних концертах. Он неизменно приезжал с отцом и матерью, которые сидели в первом ряду.

Тем не менее родительская любовь не гарантировала Мише стабильности и покоя, так необходимых при его заболевании. Мать Рива была женщиной нетерпеливой, нервной, требовательной и хаотичной. У неё было нездоровое отношение к еде — возможно, оттого что в детстве приходилось голодать. Целый день она уговаривал своих домашних перекусить и не выносила отказов. Постоянно жаловалась, что устала и плохо себя чувствует. По всякому поводу нападала на своего мягкосердечного безответного супруга. В противоположность ей Луи Хиллесум казался человеком спокойным, которого не так легко было вывести из себя. При этом его отличали нерешительность, неумение принимать решения, тенденция уходить от проблем. Супруги постоянно пререкались по мелочам. Можно представить, что Мише в такой среде приходилось нелегко. Летом 1941 года он сбежал из дома без денег и вещей, оставив записку, что никогда не вернётся, так как не может выдержать ненормальной домашней обстановки. Спустя несколько дней его нашли у знакомых в другом конце страны. Он покорно вернулся домой: родители были ему необходимы несмотря ни на что.

Проживая в Девентере, Михаил регулярно наведывался в Амстердам, где посещал не только коллег и знакомых, но и свою подругу и возлюбленную: вдову, пианистку Мин Кёйперс. Миша познакомился с Мин во время своего проживания столице, та любила окружать себя молодыми талантами и над некоторыми брала шефство. Среди них оказался и Миша, ставший любовником Мин, когда ему было около семнадцати. Она же была старше его на двадцать лет. По воспоминаниям Имы Эссо, девушки тянулись к красивому обаятельному Мише, сам же он никогда не проявлял инициативы, но им было легко манипулировать. Возможно, говоря о манипуляциях, Има как раз и имела в виду Мин. Однако нет никаких свидетельств, что старшая подруга негативно влияла на молодого человека. С родителями Михаила у неё сложились хорошие отношения. Она стимулировала Мишу развивать его творческий потенциал пианиста и самому сочинять музыку[2].

Оккупация

10 мая 1940 г. немецкие войска вторглись в Нидерланды. Пять дней спустя голландские вооруженные силы капитулировали и в стране был учреждён оккупационный режим. Вскоре были приняты первые законы, ограничивавшие права еврейского населения. В новых условиях жизнь Миши, как и всех голландских евреев, изменилась, но его, как обычно, спасала музыка: за роялем он забывал о страшной действительности и тревогах о будущем. Впрочем, его родители, как и многие другие, полагали, что им ничего не грозит, если они будут безропотно подчиняться властям. При этом семья имела шанс спастись, поселившись в тайном убежище. Их сосед предложил им укрыться в своём летнем домике в лесу, поступали предложения и от других друзей. Однако супруги Хиллесум отказывались.

Миша по-прежнему регулярно ездил в столицу и участвовал в концертах, но теперь уже только домашних и секретных. Музыканты оставались ночевать в том же доме, где музицировали, и возвращались к себе только на следующий день, поскольку не имели права появляться на улице с восьми вечера до шести утра. В марте 1941 года у Миши произошёл рецидив шизофрении, после чего он несколько недель провёл в стационаре Апелдорна, где лечился раньше. В ноябре новое — обострение недуга и поступление в больницу. В июле 1942-го Михаила вызвали на медкомиссию с целью определить его пригодность к труду. Вся семья пребывала в шоке, ведь положительное решение могло означать немедленную отправку на принудительные работы в Германию. К счастью, Мишу признали непригодным. В сентябре того же года юноша вновь оказался в психиатрической лечебнице, но его быстро выписали. Врачи пришли к выводу, что ничем не могут ему помочь: ни один из использованных до сих пор методов не принёс улучшения. Сам пациент был настроен оптимистично, 16 сентября 1942-го он писал сестре:

«Дорогая Этти, надеюсь скоро тебя увидеть. […] Доктор Ватерман говорит, что поезда на Восток к весне отменят. Однако прошу тебя быть осторожной. А там, кто знает, может, война продлится недолго, и после неё жизнь будет намного лучше, чем прежде».

Между тем оккупационные власти целенаправленно осуществляли план очистки страны от евреев. Первым делом они намеревались перевезти их из провинций в Амстердам, чтобы оттуда проводить депортацию. Этот план реализовался поэтапно, что можно увидеть на примере семьи Хиллесум. В декабре 1942-го те получили письмо с приказом покинуть своё место жительства и переехать в бывшую гостиницу в том же Девентере, ставшую теперь перевалочным пунктом. Там в холодной неотапливаемой комнате семья провела около трёх недель, пока не поступило распоряжение готовиться к переезду в столицу, для чего им позволили на несколько дней вернуться в прежний дом.

В январе 1943-го житель Девентера, еврей Йозеф Симон, директор завода смазочных масел, пришёл к незнакомой ему семье Хиллесум, чтобы помочь им собраться. Симон добровольно принял на себя миссию оказания поддержки своим соотечественникам и единоверцам. Он помогал людям вести переговоры с администрацией, давал советы, оказывал всевозможную практическую помощь. Обстановка в доме Хиллесумов весьма удивила Симона:

«Это был воистину сумасшедший дом. Меня встретили грузчики, ожидавшие указаний от хозяев, но никто их им не давал. Глава семьи куда-то ушёл, его жена бесцельно бегала по комнатам, дочь читала книгу, а сын играл на фортепьяно. Пришлось все хлопоты взять на себя».

Семья поселилась на востоке Амстердама. Им выделил небольшую квартиру, жильцы которой незадолго до этого были депортированы. Это относилось и к другим квартирам дома, а также к остальным строениям района. Хиллесумы не могли не знать, что останутся здесь ненадолго. Но по-видимому, надеялись на лучшее, поскольку сразу после переезда затеяли ремонт. Возможно, супруги исходили из того, что слабое здоровье обеспечит им безопасность. Но получив необходимые медицинские справки, освобождения от депортации не добились. Тогда они вновь задумались о тайном убежище, однако тут же отклонили этот вариант — из-за дочери. С июля 1942-го Этти занимала административную функцию в Еврейском Совете[3]. Переход её семьи на нелегальное положение грозил ей незамедлительной высылкой.

У Миши, как известного пианиста, был реальный шанс на спасение: возможность попасть в привилегированный лагерь Барневельд, предназначенный для евреев, отличавшихся особыми заслугами[4]. Луи Хиллесум попросил директора Амстердамской консерватории Виллема Адриссена похлопотать за сына. Адриссен, знавший Мишу и высоко ценивший его талант, обратился к дирижёру Виллему Менгелбергу, находившемуся на хорошем счету у оккупационных властей[5]. Тот написал письмо обергруппенфюреру СС Хансу Альбину Раутеру, в котором превозносил значение Мишиного искусства для нидерландской культуры. Его убеждения подействовали, и юноша получил место в Барневельде. Это была необыкновенная удача, ведь в итоге почти все члены группы Барневельд пережили войну. Увы, Михаил решительно отказался от привилегии: он не хотел расставаться с родителями.

Чем дольше длилась война, тем больше Миша уходил в свой внутренний мир. Домашние концерты постепенно сошли на нет, и он проводил целые дни дома за роялем. Иногда встречался со своей подругой и возлюбленной Мин Кёйперс. Та, обеспокоенная его одиночеством, познакомила его с юной скрипачкой Лолой Мейс. Молодые люди стали вместе музицировать, что сблизило их. После войны Лола вспоминала: «Мы были идеальным слаженным дуэтом. Нам не нужно было слов, мы просто начинали играть, и всё получалось само собой». 30 марта 1943 года Миша и Лола дали свой первый и последний совместный концерт — в доме семьи Хиллесум, в день рождения Луи. Тот и был единственным слушателем; матери, как обычно, нездоровилось, и она лежала в постели. Романтических отношений между Мишей и Лолой не возникло, но они стали хорошими друзьями. Михаил делился с девушкой своими мыслями и опасениями. Возможно, до сих пор он ни с кем не был так откровенен. Лола:

«Он говорил о своём страхе перед немцами. Один раз он случайно стал свидетелем облавы, видел, как евреев выгоняли из домов и насильно загоняли в грузовики. Его поразили холодные жестокие лица молодых немецких солдат, он понял, что те просто не считают евреев за людей. Ещё он рассказывал о психбольнице. И о своих психозах. Больше всего его донимал постоянно следивший за ним маленький мужичок, при этом он хорошо осознавал, что это не реальность, а галлюцинация. Я тогда подумала: ему и в обычных условиях приходится непросто, каково же теперь?».

Освенцим

21 июля 1943-го произошло неизбежное: после облавы на восточные районы столицы Миша и его родители оказались в пересыльном лагере Вестерборк. Этти тоже находилась там, но не как пленница, а как сотрудница Еврейского Совета. Этот статус давал ей возможность свободного передвижения по стране и гарантировал освобождение от депортации. Встретившись в Вестерборке с отцом, матерью и братом, Этти была удивлена их бодрым видом и положительным настроем.

Семья провела в пересыльном лагере два с половиной месяца. Для Миши это был довольно спокойный период. В мужском бараке он практически не мог уединиться, зато имел эту возможность на работе. Его назначили администратором бани. Трудовые обязанности отнимали мало времени, что позволяло Михаилу в рабочие часы изучать партитуры. Кроме того ему позволяли час в день играть на фортепьяно, стоявшее в кладовом помещении. Очевидно, какое-то влиятельное лицо, скорее всего упоминавшийся выше дирижёр Менгелберг, походатайствовал за особенного пленника перед лагерным начальством. Миша также играл в оркестре Вестерборка, состоявшем в основном из музыкантов Амстердамской филармонии. «Я по-прежнему весь в музыке», — писал он Лоле Мейс. Этти упоминала в письме подруге, что Миша такой же как всегда: часто рассеянный и нервный, но не подавленный, и сохраняет своё уникальное чувство юмора.

Каждый вторник из лагеря уходили поезда на восток. Рива Хиллесум, забыв свою прежнюю апатию, писала письма в разные инстанции в надежде спасти себя и родных. Она слышала, что от высылки можно откупиться, и просила друзей собрать нужную сумму. Обратилась к знакомому адвокату: может, он составит ложное заключение, что они лишь наполовину евреи? Её просьбы остались без ответа. Тогда она стала пытаться вновь получить для Миши место в Барневельде, от которого тот ранее отказался. Однако обергруппенфюрер Раутер был лишь возмущён этим повторным обращением: ведь он уже предоставил привилегию, но его дар был отвергнут. Миша тем не менее сохранял пока особое положение: депортации он не подлежал. Это относилось и к его сестре Этти, сотруднице Еврейского Совета. Оставалась слабая надежда, что и старших Хиллисумов, не отправят на восток, как ближайших родственников Этти. Надежда оказалась тщетной. 6 сентября 1943 года начальство Вестерборка получило сообщение из Гааги, что как Миша, так и Этти теряют свой статус, и что им, вместе с родителями, надлежит готовиться к отъезду. Это известие поразило семью — по-видимому, в глубине души все они верили, что самое страшное их не коснётся. Вновь стали думать: как спастись, кто может помочь. Но даже комендант лагеря ничего не смог бы для них сделать, он был обязан исполнять приказы высшего начальства.

Уже на следующий день, во вторник 7 сентября, поезд отвозил Хиллесумов и около тысячи других еврейских узников в лагерь Биркенау, Мишин рюкзак был заполнен партитурами и нотными тетрадями. Когда поезд тронулся, он помахал рукой провожавшим, это было последнее живое свидетельство о Мише. Информация о его дальнейшей судьбе и последних днях членов его семьи получена из сохранившихся документов, или базируются на предположениях, основанных на истории других — выживших — заключённых, доставленных из Голландии тем же транспортом.

В день прибытия в Биркенау, 9 сентября 1943-го или на следующий день, Рива и Луи были задушены в газовой камере. Этти умерла в конце ноября, предположительно, от истощения или болезни. Якоб прибыл в Вестерборк в тот день, когда его семья покинула лагерь, он умер в Берген-Бельзен в апреле 1945 года.

Миша оставался в Биркенау четыре недели. В лагере имелся оркестр, состоявший из заключённых, обеспечивавший среди прочего музыкальное сопровождение людей, идущих на принудительные работы. По сравнению с другими узниками музыканты имели некоторые привилегии в бытовых условиях, трудовых повинностях и продуктовых пайках. Однако достоверно известно, что Михаил в лагерном оркестре не играл.

Мишино имя стоит в списке заключённых, которые 7 октября были доставлены в Освенцим, находившемся в двух километрах от Биркенау. Это означало, что Михаил успешно прошёл две накануне проводившиеся селекции. В Освенциме группа не задержалась: очевидно, планы начальства неожиданно изменились. Узников перевезли обратно в Биркенау, и оттуда отправили на работы по расчистке разрушенного варшавского гетто. На этих работах было задействовано около 1200 голландцев, лишь 25 из них пережили войну. Миши среди выживших не было, обстоятельства его смерти неизвестны. Согласно сведениям Красного Креста он умер в Варшаве в период с 8 октября 1943-го по 31 марта 1944 года.

Литература

1. Jan Willem Regenhardt “Mischa’s spel”, Uitgeverij Balans, Amsterdam, 2012
2. Judith Koelemeijer “Etty Hillesum. Het verhaal van haar leven”, Uitgeverij Balans, Amsterdam, 2022
3. Etty Hillesum. “Het verzameld werk 1941-1943”, Uitgeverij Balans, Amsterdam, 2021

Примечания

[1] Якоб Хиллесум страдал маниакальной депрессией.

[2] Из Мишиных законченных композиций сохранились две прелюдии, получившие высокую оценку музыковедов. Их партитуры хранятся в амстердамском Еврейском музее.

[3] Еврейский совет (Judenrat) был основан в январе 1941 года по инициативе оккупационного правительства. В его задачи среди прочего входило информирование населения о планах захватчика и содействие реализации этих планов. Сотрудники Совета и их семьи получали освобождение от депортации, но ими руководили не только личные цели. Они надеялись облегчить участь всех евреев страны, не допуская применения к ним мер недостойных и антигуманных.

[4] Инициатором создания группы Барневельд был генеральный секретарь Министерства внутренних дел Нидерландов К.Й. Фредерикс. После неоднократных обращений к оккупационным властям он получил разрешение освободить от депортации евреев, отличавшихся особыми заслугами. В итоге была сформирована группа, насчитывавшая около 700 евреев, среди них было 44 врача. Сначала их всех поместили в замок Шаффелаар, расположенный вблизи местечка Барневельд — отсюда и название самой группы. Потом людей всё же отправили в Терезиенштадт. Но и там они находились в особом — привилегированном — положении. Почти все пережили войну.

[5] Виллем Менгельберг (Willem Mengelberg; 1871-1951) — нидерландский дирижёр, пианист и композитор, обладатель ряда почётных степеней и наград. Был сторонником нацистского режима, во время Второй мировой войны давал концерты в Германии и оккупированных странах и фотографировался с деятелями нацизма. После войны был лишён наград и пенсии и возможности выступать.