ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Большинству соседей было не до сухарей. Они-то поняли немецкий приказ безошибочно и с гнусной любезностью помогали растерявшимся или беспомощным евреям собираться в их последний путь. Сами же все норовили оказаться в их комнатах и доброхотно брали «на хранение» мебель, посуду и все-все-все.

Павел Полян

БАБИЙ ЯР. РЕАЛИИ

Главы из новой книги. Актуализированная журнальная версия, выпуск 6

(продолжение. Начало в альманахе «Еврейская Старина» № 1/2025 и в журнале «Заметки по еврейской истории» № 4/2025 и сл., научный аппарат в №4/2025)

GROSS-AKTION: «ВСЕХ ЖИДОВ ГОРОДА КИЕВА…»

Публикуемый фрагмент — центральный во всей книге. Он посвящен непосредственно «Groß-Aktion», то есть расстрелу более чем 33 тысяч киевских евреев в Бабьем Яру 29-30 сентября 1941 года. Этому предшествовали дистанционный подрыв по радиосигналу многочисленных зданий на Крещатике и превращение центра города в руины и форсированная подготовка военных и карательных немецких органов к Groß-Aktion. Кульминацией тут стали развешенные по городу 28 сентября две тысячи плакатов-воззваний, обращенных ко «Всем жидам города Киева» и предписывавших им назавтра всем пожаловать на собственную ликвидацию: им даже не стали врать про переселение. Большая часть тех, к кому воззвание было адресовано, так и поступили: они или решили, что немцы просто задумали их переселить из ставшего дефицитным жилфонда, то есть даже не поддались подлому соблазну, а сами его себе вообразили, — или все они поняли правильно, но сочли уклонение и сопротивление бесполезными и фаталистически смирились с любым исходом. Фрагмент завершается характеристикой маршрутов, которыми евреи двигались в Бабий Яр — к своей гибели, и анализом логистики самого расстрела, растянувшегося на два дня — 29 и 30 сентября.

Давид Заславский: сами виноваты!

…Знал ли киевлянин Илья Григорьевич Эренбург (1891–1967), в какое кривое и кровавое зеркальце он заглядывал, когда — для публикации в качестве газетного объявления — в уста мастера Хулио Хуренито вкладывал следующий текст?

В недалеком будущем состоятся торжественные сеансы уничтожения иудейского племени в Будапеште, Киеве, Яффе, Алжире и во многих иных местах. В программу войдут, кроме излюбленных уважаемой публикой традиционных погромов, также реставрирование в духе эпохи: сожжение иудеев, закапывание их живьем в землю, опрыскивание полей иудейской кровью и новые приемы, как то: «эвакуация», «очистки от подозрительных элементов» и пр. и пр.

Написано это было в 1921 (sic!) году, а спустя 20 лет «пророчество» — вплоть до Киева и «эвакуации/переселения» — сбылось!.. А фраза «Нет больше евреев ни в Киеве, ни в Варшаве, ни в Праге, ни в Амстердаме» из выступления на митинге в конце мая 1942 года[1] звучит как перекличка с процитированным фрагментом[2].

Другой киевлянин, Давид Иосифович Заславский (1880–1965), журналист–правдист и первый в стране специалист по персональным травлям (среди его жертв — Осип Мандельштам в 1920-е, Дмитрий Шостакович в 1930-е, Борис Пастернак в 1950-е годы!). Оказавшись в декабре 1943 года в Харькове, на процессе над немецкими преступниками, он в своем дневнике за 12 декабря так высказался о евреях, оказавшихся под немцами и в руках блобелевой зондеркоманды 4а:

Мы смотрели те места, где в декабре — январе 1941–1943 гг. жили, а потом были зверски уничтожены все евреи Харькова. Это — бараки за Тракторным заводом и Добрицкий Яр.

…Кто эти евреи? Этого мы никогда не узнаем. Среди них есть такие, которые не могли уехать из-за болезней, не могли двигаться, не попали почему-либо в эшелоны. Надо отметить, что евреев сажали в эшелоны при эвакуации предпочтительно перед другими [ложь! — П. П.], потому что еврею остаться при немцах значило погибнуть наверняка. Не подлежит сомнению, что часть евреев осталась добровольно, веря, по-видимому, в то, что немцы не всех убивают. Часть не хотела расстаться со своими вещами, со своей квартирой. Можно думать, что среди оставшихся были мелкие ремесленники, которые рассчитывали на то, что проживут ремеслом и при немцах, бывшие торгаши, не примирившиеся с советскими порядками и верившие в то, что немецкие жестокости как-нибудь пройдут, а капиталистические порядки останутся. Слухи о немецких зверствах эти евреи принимали, вероятно, за «пропаганду». Старые евреи-торговцы, вероятно, помнили время немецкой оккупации 1918–1919 гг., когда немцы относились к евреям не только терпимо, а даже покровительственно. Как бы то ни было, эти евреи жестоко расплатились за свое легковерие. Они не хотели принять серьезно предостережение, которое делалось советской печатью [ложь! — П. П.], раскрывшей зверства немцев… К тому же поголовные истребления евреев начались только в оккупированных советских районах. До того немцы ограничивались организацией гетто.

Евреи, оставшиеся в Харькове, допускали, что их переселят в гетто и подвергнут унижениям. Они не думали о поголовном истреблении. А часть из них предпочитала унижения при немцах, но с торговлей, с восстановлением старых нравов, с синагогой и т. п. Может быть, до них доходили слухи о том, что евреи все же живут и торгуют в Германии, в Польше. Они готовы были претерпеть лишения, но оказаться снова в атмосфере буржуазного порядка и вольной наживы. Были среди них, конечно, и такие, которые претерпели от советской власти, затаили глубоко в душе ненависть и лично для себя не делали большой разницы между немцами и большевиками. Наконец, могли быть и эвакуированные из Белоруссии, Западной Украины, которые рассчитывали теперь вернуться к себе домой, исходя из того, что немцы и война — это зло временное, и сносная жизнь как-нибудь наладится, хотя бы и с унижениями, но ведь и к унижениям эти евреи привыкли.

Все это предположения. А несомненно то, что погибшие составляли самую неустойчивую, наименее достойную часть советского еврейства — часть, всего более лишенную и личного и национального достоинства. Еврей, который по тем или иным причинам остался при немцах и не покончил с собой <sic!>, сам приговорил себя к смерти. И если он еще к тому же из личных выгод оставил при себе детей, обрекши и их на смерть, он предатель[3].

Эх, вот порадовался бы Геббельс, прочти он сокровенные мысли своего коллеги-подлеца, даром что еврея!

Накануне «Гросс-акции»: первые жертвы Бабьего Яра и краткое расписание расстрелов

Может показаться, что именно в Киеве немцы перешли важную для себя внутреннюю черту — от выборочной ликвидации евреев (одних только мужчин!) к тотальной — всех! Но это не так: грань эта стерлась все же раньше, отчасти еще в акциях национального «самоочищения» в июне-июле — полустихийных погромов, спровоцированных отвернувшимися в нужный момент немцами, но осуществленных местными антисемитами, как, например, во Львове, Каунасе, Риге или Едвабно!

Но Киев действительно первый и, пожалуй, единственный столь крупный и столь столичный оккупированный город, где немцы не стали ни гетто разводить, ни селекцией по трудоспособности и прочими церемониями заморачиваться.

В расход! Причем не дифференцируя, — всех![4]

Есть разного рода свидетельства о самых ранних датах первых расстрелов в Бабьем Яру — тут и 28[5], и 27[6], и 25, и 24, и 22[7] и чуть ли не 20 сентября даже![8]

Представляется, что все даты, что предшествуют субботе 27 сентября, — элементарно недостоверны. Иначе был бы недостижим тот поразительный эффект, когда в ответ на приказ собраться и явиться пожаловали не пять-шесть, как ожидалось, а почти 35 тысяч киевских евреев! Сколько бы их было, знай евреи о своей участи загодя и наверняка?

Наименее противоречивой представляется такая реконструкция.

Самыми первыми жертвами еврейских расстрелов в Киеве — и скорее не в Бабьем Яру, а в одном из противотанковых рвов рядом с ним — стали, вероятно, евреи-заложники, схваченные в городе в первые же дни оккупации[9], в том числе и в синагоге в шаббат, 26 сентября. По некоторым сведениям, общее число заложников составляло 1600 чел.[10] Их еврейскую часть скорее всего и расстреляли в яру уже в субботу, 27 сентября, заодно примерившись к топографии местности.

Вторыми — 28 сентября — стали евреи-красноармейцы — военнопленные, окруженцы, особенно политофицеры, охота на которых велась с первых же дней оккупации. В дулаге на Керосинной, как мы помним, было специальное отделение, заполненное исключительно евреями и комиссарами, числом около 3 тысяч человек. Быстрое заполнение отсека новыми кратковременными гостями какое-то время было гарантировано теми сотнями тысяч военнопленных и окруженцев, которых породил Киевский котел. Расстреливать на Керосинной было негде, вот лагерь и разгружали регулярно от ненужных постояльцев, благо Бабий Яр был под боком, в конвойно-пешеходной доступности.

Зато де-факто публичной была сама «Гросс-акция» — массовые расстрелы 29–30 сентября непосредственно в Бабьем Яру, про которые вполне можно сказать, что палачи подготовились, изучили местность и чувствовали себя уверенно, а их логистика выглядела продуманной до мелочей.

Поверившие и смирившиеся

Для осуществления «Гросс-акции» необходимо было в определенном месте собрать людей. А для этого надо было напечатать и расклеить по городу тысячи объявлений!

27 сентября две тысячи штук напечатали на грубой оберточной бумаге серого или, как вариант, синего цвета в полевой типографии «Ост-Фронт» 637-й пропагандной роты вермахта. А в середине дня 28 сентября 1941 года эти листовки были расклеены Украинской вспомогательной полицией (УВП) по всему городу.

Вот что можно было на них прочесть на трех языках — русском, украинском и немецком (соответственно, крупным, средним и мелким шрифтом):

Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковой и Доктеривской [Дегтяревской. — П. П.] улиц (возле кладбищ).

Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр.

Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян.

Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян[11].

Об этой листовке Ирина Александровна Хорошунова (1913–1993), летописец оккупации Киева, написала так:

Проклятая синяя бумажка давит на мозги, как раскаленная плита. А мы абсолютно, абсолютно бессильны!..[12]

Грубый и никем не подписанный приказ «всем жидам города Киева» — собраться и, не уклоняясь и не опаздывая, прибыть на свой расстрел 29 сентября. Киевские евреи поразились не только содержанию приказа, но и самому его тону и анонимности. Они разделились на две большие группы: на тех, кто писаному поверил и стал собираться в путь, и на тех, кто не поверил, кто сразу понял, что это — приглашение жертв на казнь!

Первые — а таких явное большинство — внутренне подчинились предписанию и побрели назавтра к указанному перекрестку Мельникова и Дегтяревской. Внутри этой группы большинство испытывало всевозможные сомнения, но опция уклониться, бежать, спрятаться была ими под страхом расстрела отвергнута. Мол, ничего не поделаешь! Многие еще помнили «хороших» немцев-оккупантов в 1918 году — по сути защитников евреев от петлюровских погромов, и дичайшая мысль о смертельной западне такими даже не отметалась — не приходила в голову.

28 сентября Нина Герасимова, русская девушка, записала в дневнике:

20:00. Каждый час новости. В середине дня был вывешен страшный для евреев приказ: чтобы завтра 29/IX все они явились к 8 ч утра на Лукьяновку (в Бабий Яр) с документами, теплыми вещами. Кто не явится, тот будет расстрелян.

Как видно, все они будут высланы из Киева. Волнение среди евреев страшное. Тяжело видеть страдания людей. Многие из них думают, что они идут на смерть. Пришла Мария Федоровна, страшно взволнованная, и сказала, что они евреи и завтра им нужно идти. А паспорта у них были русские, но она их потеряла. Тяжело было смотреть, как плакал Филипп Игнатьевич, стараясь скрыть слезы. Я дала ему валерьянку. Евреи этого никак не ожидали. Вечером пришел Виктор и позвал Ф. И. играть в дурака. Я отговаривала, но он боялся не пойти, чтобы не вызвать подозрений, т[ак] к[ак] все соседи их считают русскими. Скоро вернулся. Люда мне сказала, что ей сказал Ароньчик, что евреев вышлют в Советский Союз. Я радостно прибежала и сказала своим. Ф. И. поверил, был страшно рад и сказал: «Ниночка, вы у меня с души камень сняли, позвольте мне вас поцеловать», — и поцеловал в щеку. Я, кажется, этот поцелуй никогда не забуду. Пошел лично поговорить с семьей Арона.

Я уговорила завтра отправить только старуху, а самим пока не идти. Все равно в один [присест] не отправят, а там видно будет.

Старухе 80 лет. Она просила, чтобы я никогда не расставалась с подаренной мне пудреницей и всегда помнила, что ее молитва всегда со мной. Приготовила ей белые сухари на дорогу[13].

Большинству соседей было не до сухарей. Они-то поняли немецкий приказ безошибочно и с гнусной любезностью помогали растерявшимся или беспомощным евреям собираться в их последний путь. Сами же все норовили оказаться в их комнатах и доброхотно брали «на хранение» мебель, посуду и все-все-все.

А иные, назавтра, подсадив «старичье» на свою подводу, даже подбрасывали их до Бабьего Яра!

Вот картина, запавшая в душу профессору Владимиру Михайловичу Артоболевскому (1874–1952), директору Киевского университетского Зоологического музея. 29 сентября он шел по Гоголевской улице к себе в музей:

Особенно запечатлелась в моей памяти фигура одной женщины. Я проходил мимо дома, парадное было раскрыто, перед ним стояла подвода, а на подводе на вещах стояла женщина, старая, ее седые волосы были растрепаны, вид выражал крайнее отчаяние, ее жалкие тощие руки были подняты, и она что-то кричала. Что она кричала, я не знаю, так как она кричала по-еврейски, но вся ее фигура — безумный ужас, предел человеческого отчаяния, что не выразить словами. Нельзя это рассказать, только искусный скульптор мог бы воплотить ту муку и страдания, которые выражали ее вид и жесты. Было больно, было тяжело и было стыдно почему-то видеть эту фигуру, видеть все это шествие евреев, обреченных на неведомое будущее[14].

До пункта невозврата: провожающие — домашние и соседи

Иные евреи решили проводить и отправить стариков, а сами — будь что будет! — вернуться и остаться с детьми (случай Дины Проничевой, между прочим).

До «пункта невозврата» — первого немецкого поста около противотанкового ежа и заградки из колючей проволоки у перекрестка Мельникова (бывшей Большой Дорогожицкой) и Лагерной (Дорогожицкой) — визави Лукьяновских кладбищ — провожать родных и близких можно было без риска для сопровождающих.

По другим сведениям, точка невозврата была у перекрестка улиц Мельника и Пугачева (Академика Ромоданова). Вот одно из свидетельств Дины Проничевой (1946):

Шли утром, в 7 часов утра для того, чтобы к 8 попасть к месту, иначе нам грозил расстрел. Народа было столько, что о том, чтобы добраться до 8 часов, не могло быть и речи. Стоял шум, гул, мы шли с Тургеневской улицы… Мы дошли к половине дня до ворот еврейского кладбища, шли по улице Мельника, в самый конец. Почти у самых ворот еврейского кладбища находилось заграждение из противотанковых ежей, недалеко было и проволочное заграждение. Туда проходили все совершенно свободно, но обратно выйти нельзя было[15].

Согласно Баташевой, пункт невозврата был где-то между двумя названными.

Многие неевреи из смешанных семей с понурой покорностью, но дисциплинированно провожали своих еврейских супругов и детей до роковой точки и, даже уже слыша выстрелы, разворачивались домой, как если бы в сумочках у их жен или мужей лежали путевки в санаторий, а у них самих сертификаты высшего правомочия на продолжение жизни — всё от Гитлера-освободителя, только что освободившего их от самых близких и любимых людей.

Частыми и чистыми в помыслах провожающими были и соседи: событие-то неординарное, да и не дотащатся старики в одиночку со своей поклажей — надо же им помочь, бедным, проводить, поднести.

Вот впечатления поэтессы Людмилы Титовой. Она провожала мадам Лурье, свою 80-летнюю соседку по коммуналке[16], кстати, полагавшую, что их всех повезут… в Палестину! Вместе они долго шли по указанному маршруту, невольно замедляясь во все более и более густой толпе. Но как только старуха поняла, что это за выстрелы слышны впереди, она остановилась, отобрала у Люды чемодан и прогнала ее домой. Оказалось, что она зашла уже достаточно далеко, за точку невозврата, и немцы ни за что не хотели ее выпускать, сколько она ни показывала им свой паспорт с графой «русская». Жизнь ей спас украинский полицейский (не пан ли Гордон?), восхитившийся ее молодостью и красотой.

Они, как дети Гаммельна, ушли,
Ушли под землю, канули, как в воду,
Исчезли навсегда в глухой дали
С глухим и страшным сорок первым годом.
Глазами обреченными глядят,
Убогие котомки за плечами…
И длится это шествие в молчаньи
Под лающие окрики солдат.

Дома же Людмилу ждал «второй Бабий Яр» за день — домашний:

…Она пришла домой, двери комнаты мадам Лурье были распахнуты — соседи торопливо растаскивали барахло. «Что вы делаете?! — закричала Люда. — Когда она вернется, вам стыдно будет!» «Она не вернется», — криво усмехнувшись, сказала одна из соседок. Глаза их встретились, и Люде стало не по себе. Она прошла в свою комнату, закрылась изнутри, опустила шторы. Она не желала ничего больше видеть, ей просто не хотелось жить. Так она провела четыре дня[17].

Поведение Люси Титовой не было типичным. Характернее были соседские насмешки, злобные или глумливые, и оскорбления:

Когда выходили из дома, у ворот увидали дочку дворника. Ни свет ни заря она вышла посмотреть на спешащих к месту сбора людей. Стояла, лузгала семечки. С ухмылкой посмотрела на нас и, лениво сплевывая шелуху, сказала: «Вот дурни, спешат на тот свет. Да вас же там всех поубивают»[18].

«Гросс-акция»: 29 сентября и маршруты жертв

Евреи шли изо всех частей города, но основных потоков было два. Первый — из нагорных частей города, по улицам Львовской и Дмитриевской, второй — из нижней части, с Подола, по Глубочицкому шоссе. Оба маршрута сходились в начале Лагерной (современной Дорогожицкой) улицы, около Лукьяновского базара, в один общий поток — «заполняющий оба тротуара и мостовую широкой улицы. Люди шли тесной толпой, как при выходе со стадиона после футбольного матча, и казалось, что не будет конца этому страшному шествию»[19].

А вот свидетельство Сергея Таухнянского (1980):

Когда [мы] вышли на улицу Мельника, то она была просто запружена людьми, продвигающимися в сторону пересечения улиц Мельника и Пугачева… Люди двигались сплошным живым потоком. Многие несли на себе сделанные в виде рюкзаков мешки, некоторые катили перед собой тележки с больными, не способными двигаться самостоятельно. Матери везли в колясках грудных детей, а более старших — несли на руках или держали за руку; абсолютное большинство идущих были старики, подростки, женщины и дети. Люди плакали от страха перед грядущим неизвестным…[20]

Маленьких детей стремились отделить от взрослых. В стихотворении Иды Пинкерт «Тоска по сыну» — бесхитростно-горестная зарисовка такого эпизода. Преодолев все преграды, в том числе и линию фронта, она пришла, нет, прорвалась сюда на третий или на четвертый день после Гросс–акции. Соседка видела, как они — Идина мама и ее сынок, Валечка, Валентин-Велвел Пинкерт, — «ушли вдвоем», как «она его держала за руку, а он ел грушу», как «на улице их разделили», как «оба плакали», как «ее погнали со взрослыми», а «его швырнули в машину с детьми»! И, о чудо, в «Зале имен» Яд-Вашема нашлась его, шестилетнего, фотокарточка. Это он тогда шел, держа бабушку за руку, и ел грушу…[21]

…От названного в объявлении перекрестка улиц Мельникова и Дегтяревской дальнейший маршрут — по улице Мельникова — был уже общим.

Чудом сохранились две поразительные фотографии евреев, идущих в Бабий Яр (см. полосу 7 во второй вкладке иллюстраций). Обе сделаны 29 сентября, сделаны немцами, и обе, судя по трамвайным рельсам, — на улице Мельникова.

Первую из них в конце 2000-х приобрел в интернете Стефан Машкевич, американо-украинский историк и поэт. На ее обороте — выразительная карандашная надпись по-немецки: «Der letzter Erdenweg der Juden» («Последний земной путь евреев»). В 2019 году, вскоре после первопубликации в соцсетях Машкевича, фотография была включена — и именно как киевская! — в составленный Дмитрием Малаковым фотоальбом с видами довоенного, военного и послевоенного Киева[22].

На снимке запечатлен тот момент, когда людской поток где-то впереди притормозил и переслал всем позади себя импульс остановиться. Дело, похоже, происходит не утром, а днем, отчего сама улица Мельникова уже не запружена[23]. Весь поток, значительный, но все же обозримый, легко уместился на правой ее стороне: пешие — на тротуарах, а телеги на брусчатой проезжей части пришвартованы к земляному, как кажется, бордюру. Все подводы доверху нагружены скарбом, но на каждой, кроме возниц, еще по двое — по трое неходячих. Справа на фотографии нос немецкого грузовика: скорее всего он едет порожняком, торопится к Бабьему Яру — на очередную «загрузку». И тогда осознаешь, как тесно было потом всему этому скарбу на одном-единственном этаже одного школьного здания!

На телегах среди поклажи преобладают безразмерные матерчатые тюки и узлы. Чемоданы и баулы несли в руках, это сейчас они ненадолго на земле. Легко представить, в какой нервозности и спешке буквально всю последнюю ночь эти емкости укладывались!

День 29 сентября был довольно теплым и солнечным, но мы видим, что люди одеты во все самое зимнее, транспортируя на себе и пальто, и шубы. Еще бы: им же предстоит дальняя и долгая эвакуация! О том, насколько коротким будет их маршрут, они еще не вполне догадались.

Вторая фотография была обнаружена несколько лет тому назад в архиве города Ансберга в Баварии, среди материалов суда над членами 303-го батальона полицейского полка «Юг»[24]. Перед нами — та же улица Мельникова, но в другой ее части. Время суток более раннее, фотограф снимал против солнца, из-за чего фотография «слепит» своей чуть ли не снежной белизной. Людской поток — куда гуще, он движется по обоим тротуарам, но не покушается ни на проезжую часть, ни на трамвайные пути, оставленные немецкому автотранспорту.

Об этой фотографии замечательно написала Катерина Петровская:

«Когда мы вглядываемся в старые фотографии, в лица из далекого прошлого, мы знаем, что этих людей больше нет, они умерли. На любом старом снимке лежит печать смерти — обретение живого изображения и смерть завязаны в один узел. Но в фотографии, что перед нами, есть одно существенное отличие: все эти люди умрут не когда-то потом, в конце жизни, а сегодня, через несколько часов. <…> Они находятся в непосредственной близости от смерти. Смерть освещает идущих, и, видимо, они сами начинают это понимать»[25]

От точки невозврата — пока еще самотеком, но уже под конвоем — евреев направляли к восточной ограде соседнего Братского воинского кладбища. Там у них отбирали шубы и пальто, драгоценности и документы. Затем разбивали на группы в несколько сотен человек и, уже в сопровождении немецких полицейских, гнали вдоль южной ограды воинского кладбища, прямо на двойную цепь из эсэсовцев с овчарками. Попадавших в этот узкий коридор людей избивали палками, заставляя их, под ударами, бежать к широкой площадке, упирающейся в большой юго-восточный отрог Бабьего Яра.

Здесь, избитых и деморализованных, их заставляли еще раз разуваться и раздеваться — до белья, а то и догола. У края площадки были возвышения, а между ними — узкие проходы-лазы, переходящие в тропы, ведущие на дно оврага. Там их поджидало две-три сменных расстрельных команды по 4 ствола каждая из состава роты войск СС, зондеркоманды 4а и 45-го полицейского батальона, распределенных по тальвегу оврага.

Оберштурмфюрер СС Август Хэфнер свидетельствовал на суде в Дармштадте в 1967 году:

…Евреи гуськом подходили к яме… Они должны были там стать на колени и притом таким образом, чтобы они согнули спину к коленям, наклонили голову и сложили руки [кровь или мозги тогда не брызгали на палачей. — П.П.].

Стрелок становился за ними и с близкого расстояния производил из автомата выстрел или в затылок, или в мозжечок. После того, как первые евреи были расстреляны, в яму гуськом приходили другие. Они должны были становиться на колени на пустые места, оставленные уже расстрелянными, и были расстреляны таким же способом.

Так заполнялось дно лощины. После того, как дно лощины было заполнено, расстрел дальше происходил так, что в этой яме были расстреляны послойно пласт за пластом. Стрелки стояли на трупах. Евреи, которые подходили гуськом и с края ямы видели расстрел, шли без сопротивления в яму и были расстреляны вышеописанным способом…[26]

Ноу-хау такого типа массовой экзекуции, когда жертв расстреливали и укладывали[27] компактными пластами, приписывают обергруппенфюреру СС Еккельну. Сам он цинично называл это «укладкой сардин».

Расстреливали в овраге одновременно три группы стрелков по четыре сменяющихся каждый час человека в каждой[28] — в двух (а возможно и в трех) местах, поэтому в пределах одного дня и одного места убивали по-разному. Есть даже свидетельства — скорее недостоверные — о пристрелянных пулеметах с противоположного склона, но чаще все же — стреляли в затылок из поставленных на одиночные выстрелы «Шмайсеров-42»[29].

Самое очевидное отклонение — случай Проничевой, которую расстреливали 29 сентября — под вечер и под самый конец акции. Ее и ее товарок, не заставляя раздеваться и не спуская в овраг, выстроили у самого края оврага и к нему лицом, убийца шел вдоль ряда и стрелял по одному в затылок, чем и воспользовалась инстинктивно Проничева, спрыгнув за полумиг до «своего» выстрела. И дело тут не только в полусумраке и усталости палачей под конец напряженного трудового дня, но и в том, что штабеля шевелящихся и стонущих внизу тел достигли неудобной для упаковщиков и расстрельщиков высоты.

Понимаем ли мы, где именно в Бабьем Яру все это происходило?

В. Нахманович, проанализировав всю доступную ему информацию, пришел в 2004 году к выводу, что расстреливали на площадке близ устья юго-восточного отрога, при соединении его с главным руслом Бабьего Яра[30]. С ним не согласился исследователь исторической топографии Бабьего Яра Лев Дробязко, отнесший место расстрелов к расширению оврага в устье юго-западного отрога[31]. К мнению Дробязко впоследствии фактически присоединились историки МЦХ Мартин Дин и Александр Круглов, опиравшиеся в том числе на разработки по трехмерному моделированию Бабьего Яра Максима Рохманийко, директора Центра пространственных технологий МЦХ.

Круглов предположил, что место расстрела, установленное Нахмановичем, было отвергнуто из-за своего меньшего размера после того, как стало ясно, что евреев собирается гораздо больше, чем ожидавшиеся 5 тысяч[32].

А что мешало немцам использовать оба расстрельных места, коли так?

В оцеплении же стояли 303-й полицейский батальон и украинская вспомогательная полиция, занимавшаяся еще сортировкой вещей и их погрузкой на машины.

…К шести вечера 29 сентября эсэсовцы остановили расстрел и отправились отдыхать. Под вечер, уже в сумерках, согласно Дине Проничевой, наступил черед украинских полицейских: они спускались вниз, светили вокруг фонариками, шли по трупам на доносившиеся стоны, пристреливали недобитых и присыпали верхний слой песком. Проничевой даже запомнилось: «Демиденко! Давай прикидай!»[33]

«Гросс-акция»: 30 сентября

Но что же делать с теми евреями (около 11–12 тысяч человек), которых еще не успели убить? Их смерть отложили на несколько часов и, загнав в танковые гаражи неподалеку от Яра, оставили ждать до завтра.

Там же, в гаражах, оказались и те из поверивших объявлению, кто поверил в него с энтузиазмом и слепо, на все 100 и больше! Как и мадам Лурье, они домыслили себе и конечную цель железнодорожного маршрута: Лукьяновка — Палестина! А коли так — то ведь мест может на всех и не хватить, и надо не быть дураками и оказаться в первых, в лучших рядах! Такие направились не к перекрестку, а прямо к станции Лукьяновка, где, по их представлениям, уже стояли составы[34]. Немцы сначала даже растерялись, но потом нашлись, и, отобрав у умников (а было их, по некоторым оценкам, чуть ли не 10 тысяч!) весь багаж и документы, сбили их в большую колонну и проводили куда надо. Там их — вместе с теми, кого чисто физически не успели расстрелять до 6 часов вечера 29-го, — заперли на ночь в тех самых танковых гаражах.

Узники танковых гаражей и составили большинство тех, кого расстреливали во вторник 30-го сентября — непосредственно в еврейский Судный День (Йом-Кипур). Никто из евреев в этот день, вопреки иным мемуаристам, уже по городу сам не шел, некоторых приводили — чаще подвозили — это тех, кого дворники и полицаи обнаружили сегодня или вчера к концу дня. Некоторое количество евреев накапливалось в подвалах зданий городской и районной полиции, некоторые — в подвале сборного пункта на Ярославской улице, 37.

Убийцы тоже немного расслабились — все крепко выпили, а некоторые, напившись, выкрикивали что-то вроде «Наколино» или «Наголино!»: это транскрипция команды, которую палачи как могли выучили и кричали своим жертвам по-русски: «На колени!» (То есть: встать на колени, на трупы ближнего ряда — и умереть так, чтобы улечься, согласно ноу-хау Еккельна, «сардинами»!).

В первый день «Гросс-акции» — в понедельник 29 сентября — было расстреляно 22 тысячи евреев, а во второй — около 12 тысяч (впрочем, мы не знаем наверняка, учитывались при этом дети или нет, а детей среди расстрелянных, согласно свидетельству В. Ф. Кукли, было среди трупов до четверти).

На вермахт, кстати, была возложена еще одна миссия — инженерная поддержка работы СС. Нужно было взорвать склон оврага таким образом, чтобы засыпало все трупы. В самом конце дня 30 сентября Блобель объяснял двум офицерам инженерной команды сложившуюся ситуацию, а назавтра, 1 октября, утром, саперы, раскидав над трупами хлорку, подорвали склон — так, чтобы махом присыпать землей эти горы убитых и недобитых евреев на дне оврага — двух— или (с учетом расстрела 1 октября) трехдневную выработку палачей[35]

Получилось весьма основательно — да настолько, что овраг в этом месте стал неузнаваем: вдвое мельче, а при выкапывании засыпанных трупов в августе 1943 года даже потребовался… экскаватор! Про такую толщу уже не скажешь, что земля там буквально шевелилась…

Перед взрывами успели расстрелять еще небольшую партию, после чего на этом месте уже никого не расстреливали.

О том, что произошло в Бабьем Яру 29–30 сентября, киевляне узнали практически сразу:

2 октября. Уже все говорят, что евреев убивают. Нет, не убивают, а уже убили. Всех, без разбора, стариков, женщин, детей. Те, кого в понедельник возвратили домой, расстреляны уже тоже. Так говорят, но сомнений быть не может. Никакие поезда с Лукьяновки не отходили. Люди видели, как везли машины теплых платков и других вещей с кладбища. Немецкая «аккуратность». Уже и рассортировали трофеи!

Одна русская девушка проводила на кладбище свою подругу, а сама через забор перебралась с другой стороны. Она видела, как раздетых людей вели в сторону Бабьего Яра и слышала стрельбу из автомата.

Эти слухи-сведения все растут. Чудовищность их не вмещается в наши головы. Но мы вынуждены верить, так как расстрел евреев — факт. Факт, от которого мы все начинаем сходить с ума. И жить с сознанием этого факта невозможно.

Женщины вокруг нас плачут. А мы? Мы тоже плакали 29-го сентября, когда думали, что их везут в концлагеря. А теперь? Разве возможно плакать?

Я пишу, а волосы шевелятся на голове. Я пишу, но эти слова ничего не выражают. Я пишу потому, что необходимо, чтобы люди мира знали об этом чудовищном преступлении и отомстили за него.

Я пишу, а в Бабьем Яру все продолжается массовое убийство беззащитных, ни в чем неповинных детей, женщин, стариков, которых, говорят, многих зарывают полуживыми, потому что немцы экономны, они не любят тратить лишних пуль…

А на Бабьем Яру, выходит, правда, продолжаются расстрелы, убийство невинных людей.

Было ли когда-либо что-либо подобное в истории человечества? Никто и придумать не смог бы ничего подобного. Я не могу больше писать. Нельзя писать, нельзя пытаться понять, потому что от сознания происходящего мы сходим с ума….

Вот и все. А мы живем еще. И не понимаем, откуда у нас вдруг появилось больше прав на жизнь, потому что мы не евреи.

Проклятый век, проклятое чудовищное время![36]

(продолжение)

Примечания

[1] Второй митинг представителей еврейского народа // Известия. 1942. 26 мая.

[2] Ср. в «Сообщении о событиях в СССР» № 191 от 10 апреля 1942 г.: «В генерал-бецирке Волыния-Подолия евреи представляют собой — в местах, откуда они еще не переселены (sic!), — наиболее беспокойную и активную часть населения. Не только торговля, но и многие ремесла остаются в их руках. В Волынии-Подолии к настоящему времени переселено около 40 тыс. евреев… В Харькове, после их переселения, евреев практически не видно. Тем не менее немало евреев укрывается в сельской местности, как и в самом городе. Украинцы, осознавшие благодаря соответствующему просвещению все пагубное влияние еврейства, ежедневно обнаруживают и передают [нам] скрывающихся евреев и те семьи, которые их прячут» (Deutsche Berichte aus dem Osten, 2014. S. 287).

[3] РГАЛИ. Ф. 2846. Оп. 1. Д. 80. Л. 5–15.

[4] Хотя в Сталино и в Одессе, т. е. позднее, гетто были созданы!

[5] Свидетельство С. Берлянта (ГА РФ. Ф. Р-7021. Оп. 65. Д. 6. Л. 3).

[6] Тамара Михасева (Зельцер, 2017. С. 94).

[7] Бабий Яр: человек, власть, история, 2004. С. 241–243 (свидетельства Н. Петренко, впрочем, полагавшей, что сам расстрел состоялся не 29, а 24 сентября, и Н. Горбачевой).

[8] Свидетельство И. Яновича (ГДА СБУ. Ф. 65. Д. 937. Т. 1. Л. 2).

[9] Давид Будник, например, был схвачен 21 сентября.

[10] См. протокол допроса С. Берлянта (ГА РФ. Ф. Р-7021. Оп. 65. Д. 6. Л. 3).

[11] ЦДА ГОУ. Ф. 1. Оп. 23. Д. 121. Л. 2. Подписи немецкого коменданта Киева на листовке нет (Эберхард был назначен только 29 сентября, а его предшественник, Обстфельдер, оставил этот пост 27 сентября), но ее нередко «пририсовывают» для порядка. Как нет в оригинале рядом с «жидами» и никаких «коммунистов и комсомольцев», вдруг — в присутствии Вятровича и Червака — всплывающих в памяти 6-летнего в 1941 году свидетеля расстрелов Михаила Сидько, полукровки («То, что было 75 лет назад, я никогда не забуду…» — выживший в Бабьем Яру // Shuster online. 2020. 30 января. См. в сети: https://www.youtube.com/watch?v=SJzV7QOWHnA (// Shuster live головне. 2016. 3 октября. В сети: https://www.facebook.com/watch/?v=307526889617110

[12] Хорошунова И.А. Киевские записки. 1941-1944 // Die Shoah von Babij Jar, 1991. S. 293. Оригинал: USHMM. RG-31.056.0001

[13] Портал «Прожито»: URL: https://prozhito.org/

[14] ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 55663. Т. 20. Л. 71–72.

[15] На Киевском процессе 1946 г (ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 55663. Т. 20. Л. 98). Согласно Баташевой, пункт невозврата был где-то между двумя названными.

[16] Они жили по адресу: Крещатикский переулок, 13. Мадам Лурье, возможно, была теткой И. Эренбурга.

[17] Заславский Р. «Была я неробкой, веселой и гибкой, как стебель…» // Пятнадцать поэтов — пятнадцать судеб / Сост. Р. Заславский. Киев: Радуга, 2002. С. 110–115.

[18] Г. Я. Баташева. Цит. по: Шлаен, 1995. С. 113–115.

[19] Дудин Л. В. В оккупации // Под немцами. Воспоминания, свидетельства, документы: Историко-документальный сборник / Сост. К. М. Александров. СПб.: Скрипториум, 2011. С. 277–278.

[20] Из протокола допроса С. Таухнянского от 20 мая 1980 г. (ГДА СБУ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 48. Л. 123–125).

[21] Ида Пинкерт. «А он ел грушу…» // Полян, 2022. С. 273, 277 (оригинал — на идише).

[22] Малаков Д. Київ. 1939-1945. Post scriptum. Фотоальбом. Київ, Стилос. 2019. С. 114.

[23] Точно локализовать это место никому из киевских краеведов не удалось.

[24] Staatsarchiv Amberg. Bt.: Staatsanwaltschaft Regensburg Nr. 9294/32.

[25] См.: Петровская Е. История одной фотографии 29 сентября 1941 года // Bird in Flight. 2021. 28 cентября. URL: https://birdinflight.com/ru/vdohnovenie/critika/20210928-29-sentyabrya-1941-goda.html

[26] Бирчак, Пастушенко, 2021. См. также: Круглов, [2021]. Со ссылкой на: BA-L. B 162/17909, Bl. 388-398.

[27] Из-за этого, наряду с «расстрельщиками» и «заряжальщиками», возникал функционал «упаковщика трупов».

[28] «Сменщики», согласно свидетельству Курта В., шофера зондеркоманды 4а, в порядка отдыха от стрельбы заряжали оружие (Wilhelm, 1991. S. 238-240).

[29] Скорее всего имеется в виду пистолет-пулемет MP-38/40, нередко, но ошибочно называемый «Шмайсером». Режима одиночного огня он не имел, но из-за низкого темпа стрельбы опытный стрелок мог отсекать одиночные выстрелы короткими нажатиями на спуск.

[30] Бабий Яр: человек, власть, история, 2004. С.84-163

[31] Дроб’язко Л.Є. Бабин Яр. Що? Де? Коли? Київ: Кий, 2009. С. 51.

[32] Круглов, [2021]. С. 26-28.

[33] Кузнецов, 2010. С. 134.

[34] Но любопытно, что о Лукьяновской железнодорожной станции как о месте сбора евреев 29 сентября писал и Форостовский, третий бургомистр Киева (Форостiвьский, 1952. C. 36–37).

[35] См.: Dean, 2023. P. 167-175.

[36] Хорошунова И.А. Киевские записки. 1941–1944 // Die Shoah von Babij Jar, 1991. S. 293–294.