Ради исполнения ее мечты Гриша много лет, начиная со школы, ходил в какую-то известную театральную студию. Профессиональным актером он не стал, но многие артистические навыки, очень пригодившиеся ему в жизни, полной сумасшедших кульбитов, — несомненно приобрел.
ЖИЗНЬ МОЯ, — ТЫ НЕ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ
(Рассказ в рассказе)
(окончание. Начало в № 10/2025)
Прежде чем переходить к рассказу о людях, с которыми мне посчастливилось (…и не очень) встретиться, работая у Сережи, несколько слов
О Географическом факультете
и заодно, что было у меня с ним связанно. Вы слышали о географических факультетах в других странах, кроме России? Я нет. Может они где-то и существуют, но мне не попадались, а вот в Советском Союзе в каждом университете был, и в педагогических институтах обязательно. Спрашивается почему? Что это за наука такая География или по-русски: Землеописание, что русские без нее жить не могут? Наверно потому, что земля, которая им принадлежит — не лично им, конечно, а Русскому Государству — это для них самое главное. Это то, что впечатано в их подсознание, в ту самую подкорку: Земля — матушка! Она им намного дороже родной матушки, не говоря уж об остальной родне, включая детей и своих благоверных (…а иногда и не очень) мужей и жен. За нею, за эту родную землю они готовы послать на смерть ни то, что мужей, а и своих сыновей, а понадобиться — так и дочек. Так было испокон веков, так оно и сегодня. Поэтому География — это и есть самая Русская Наука! И изучают они эту свою землю со всех сторон. Поэтому и кафедр на этом факультете — каких только ни придумаешь: тут тебе и физическая география, тут тебе и экономическая, тут тебе и география ландшафтов, а с ними география животного мира — биогеография, ну и водных ресурсов конечно: озер, рек и прочих водоемов, а заодно морей и океанов, омывающих эту родную землю, то бишь Океанология. Ну, и конечно география ледников, и всякая там гляциология, ну и картография конечно — и какой там картографии только нет, тут тебе и математическая картография, тут и цифровая, и фотограмметрия, и кодирование, и бог знает еще какая. Только вот в моё время — не знаю как сейчас — не одной советской карте верить было нельзя: все они были специальным образом закодированы и искажены. Впрочем, как и в любой советской общественной, да и не только, науке: все, что так красиво было описано в их статьях и учебниках, — в жизни просто не существовало, было миражем в их коммунистической шизопустыне.
Теперь еще немного о моей, как бы это сказать, «личной географии». Как я уже где-то тут обмолвился моя первая большая любовь С.Л. была «географиней». Она пошла учиться на кафедру «Экономической и политической географии капиталистических стран», — в центре внимания которой в то время оказалась Латинская Америка, по причине большого интереса наших верхов в насаждение там новых «Куб и Фиделей»,— конечно не потому, что они так сильно ее волновали, а просто ей, как и многим её сверстницам, наверно мечталось, что удастся наконец как-нибудь вырваться из обрыдшего уже донельзя совка. Ну, и соответственно вовсю учила испанский язык, который, как неожиданно оказалось через много лет, должен был пригодиться её братцу в Парагвае. Вот я и бегал на больших переменах между лекциями самых замечательных тогдашних профессоров-математиков к ней с мехмата наверх, на 18 этаж, пробегая, не останавливаясь мимо кафедры «Океанологии» — моего недалекого будущего на 17-м.
Вспоминать о первой несчастной любви тяжело и было нестерпимо больно еще много-много лет спустя. Вот пару строчек из моего старого, не очень умелого стиха:
Любовь во времена застоя —
к тебе я прижимался, стоя,
к тебе, к тебе —
моей судьбе,
по закоулкам МГУ —
без слез их вспомнить не могу,
ту бессердечную науку,
пророчившую нам разлуку.
…Всё делали с тобой не так —
забыть… пустое? —
и ты растаяла впотьмах
застоя.
Чуть подробнее обо всем этом в моем следующем рассказе, а пока:
Нилыч
Отвлекаясь от всяких мелких недостатков, квартира Иофана в те времена казалась совершенно чудной и конечно пользовалась огромной популярностью у Сережиных сверстников, особенно в юности… но не только. Будучи всю неделю в бегах, Сережа часто приглашал всю свою команду поработать к себе домой в воскресенье с утра. Бориса Михайловича обычно в эти дни дома не было. Он, по-видимому, уезжал по выходным на дачу или еще куда-то, так что вся квартира была в полном Сережином распоряжении.
Задав такую экспозицию, добавим ещё пару слов о кафедре Океанологии и ее сотрудниках. На каждой кафедре в МГУ, да и в любом вузе были, можно сказать, такие вечные старшие преподаватели и доценты. Студенты приходили и, отучившись, уходили, а они оставались в тех же званиях и должностях. Одним из таких вечных доцентов был однокурсник и друг Сережи Алексей Нилович К. или просто Нилыч, — бессменный парторг кафедры, занимавшийся всю свою жизнь исключительно Каспийским морем, написавшим о нем десятки статей, а возможно и пару монографий, и ездивший на Каспий каждое лето со студентами в морские экспедиции благо у кафедры там, как и в Одессе была своя база и учебный кораблик. (В Одессе этот корабль назывался «Московский Университет». Такая же база была у них, по-моему, в Мурманске.)
Нилыч — немного смугловатый возможно и сам был из тех прикаспийских мест. В противоположность Сереже он был довольно маленьким и почти абсолютно лысым, тогда как у Сережи еще сохранилась на макушке кой-какая растительность, несмотря на то что его партнерши-акробатки постоянно делали на ней стойки, опираясь на нею то рукой, то и ещё кое-чем. Как и полагается парторгу он был на кафедре всегда при исполнении, казался очень строгим, все время бегал по каким-то совещаниям, говорил вполголоса, отведя собеседника куда-нибудь в уголок, и выглядел переполненным какими-то партийными секретами. Злые языки говорили, что он почти уже сорокалетний по-прежнему продолжал жить один со своей очень строгой мамой. Тем больше было наше изумление увидеть его однажды воскресным утром, выныривающим очень веселым откуда-то из дальних Сережиных альковов вместе с такой же веселой и радостной блондинкой почти в двое выше его. (Впрочем, как я совсем недавно узнал, Нилыч на закате своей научной карьеры всё-таки сумел защитить докторскую и стал наконец д.г.н.)
Тареев
Раз речь идет об МГУ, то пора перейти и к науке. Какой наукой и как конкретно ей заминался Сергей Сергеевич — рассказ впереди, а пока я попробую, хотя бы кратко вспомнить безвременно ушедшего в самом расцвете творческих сил Бориса Тареева (1931–1972), в честь которого названо экваториальное течение в Индийском океане. Он появился на кафедре, по-моему, вскоре после меня где-то в начале 1971 года. Его пригласил на должность профессора сам зав. кафедрой Алексей Дмитриевич Добровольский, у которого он работал в институте Океанологии, где Борис незадолго до этого защитил очень сильную, если ни сказать выдающуюся диссертацию на звание доктора физмат наук. Тут следует отметить, что студентам кафедры, готовящимся к изучению чрезвычайно сложных процессов динамики океанских течений, фактически не читалось соответствующих курсов — в основном только география — поскольку на кафедре практически не было таких специалистов. Прекрасно зная это, Добровольский поэтому и пригласил Бориса Тареева, который с одной стороны закончил Географический факультет (кафедру Гидрологии), а с другой, имея незаурядные математические способности, путем самообразования и учась в аспирантуре института Океанологии, стал прекрасным специалистом в этой области. Очень хорошую статью о его опережающих время океанологических открытиях: «Парадоксы Тареева», посвященную 90-летию со дня его рождения[1] написали его бывшие коллеги по ин-ту Океанологии — я же постараюсь вспомнить наше, к сожалению, очень краткое знакомство. Несмотря на то, что он был профессором кафедры, а я всего лишь каким-то мнс-ом на хоздоговоре, с ним было очень легко общаться и я, сильно скучая там у Сережи, уже хотел с его помощью окунуться в совершенно новую для меня область: Гидродинамику океана. Он, по-моему, даже дал почитать мне одну из своих статей, и мы несколько раз встречались и беседовали. Он был полон планов и новых идей, которыми щедро делился со своими собеседниками — ничто не предвещало надвигающейся трагедии. В конце 1971 г. ученик Колмогорова академик Монин, директор ин-та Океанологии, а в прошлом инструктор отдела Науки ЦК КПСС, пригласил Тареева — одного из ведущих специалистов по циркуляции океана — принять участие в экспедиции по исследованию особенностей режима экваториальных течений Индийского океана, и он конечно с радостью согласился. Научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев» отправлялось в свой 7-й рейс в Индийский океан из Владивостока накануне Нового года. Предстояла очень сложная многомесячная работа по измерению подповерхностных экваториальных течений и противотечений. Для этого надо было загрузить на судно множество громоздких ящиков с соответствующей измерительной аппаратурой. Чтобы проследить, что все нужное ему для экспериментов оборудование попало на борт, Борис отправился во Владивосток еще в начале декабря. Как обычно подготовка судна к рейсу и погрузка всего необходимого для научно-исследовательских оборудования сопровождалась всегдашней неразберихой и проходила в большой спешке. Ученым, в том числе и Борису, приходилось самим затаскивать на борт тяжеленные ящики. В результате он, по-видимому, надорвался, но поскольку до отплытия судна оставались считанные дни, решил перетерпеть, надеясь, что всё обойдется. Когда ему стало совсем невмоготу, вызвали скорую помощь. Дело было почти перед Новым годом — то ли все приличные хирурги ушли в отгул, то ли их там вообще никогда не было — только обычная операция по удалению аппендицита закончилась полной катастрофой: у него начался перитонит. «Дмитрий Менделеев» вынужден был уйти в плавание без него и до нас на кафедру стали доходить очень тревожные вести. Мы все ещё продолжали надеяться, что его достаточно молодой и крепкий организм возьмет своё и мы снова с ним вскоре встретимся в университете — но не случилось. В начале января гроб с его телом был доставлен в Москву. Так был потерян один из удивительных и редких талантов советской, а может и мировой океанологии.
Загоруйко
При всей своей «многогранности», а может как раз вследствие нее Сергей Сергеич был открыт всевозможным новациям, особенно в науке, но и не только в ней. Впрочем, как и у многих прикладников, занимающихся обработкой больших массивов экспериментальных данных фактически вручную — в данном случае вертикальных профилей кривых распространения звука в океане — это наверно объясняется элементарным желанием, как говорят американцы: “to get a free lunch”[2]. Так мы познакомились с погодком Сережи молодым д.т.н. из Новосибирска Николаем Загоруйко, сделавшим головокружительную карьеру на входившем тогда в моду распознавании образов, или той её части, которая называлась автоматической классификацией, а он сам — таксономией. Чрезвычайно энергичный сибиряк, мастер спорта по пятиборью, легкий, но в то же время напористый в общении и привлекательный внешне он в 1953 г. окончил с отличием Ленинградский Институт Киноинженеров по специальности «звукотехника» и был сразу назначен секретарем райкома ВЛКСМ. Уже в 1960 г. он перешел на работу в недавно созданный Ин-т математики СО АН СССР, в 1962 г. защитил кандидатскую, а 1969 г. докторскую диссертации, не имея математического образования, стал там зав. отделом, а сначала наверно парторгом. В дальнейшем в течение 8 лет был проректором Новосибирского университета по научной работе, а начинал свою жизнь в Академгородке с Совета молодых ученых, потом был Кофейно-кибернетический клуб (ККК) и его продолжение «Под интегралом». В 1969-71 гг. по рекомендации райкома КПСС был назначен Генеральным директором в знаменитое в свое время НПО «Факел», пока его не разогнали по указанию самого Суслова. Известно, что «Факелом» было выполнено более 500 хоздоговоров, при этом себестоимость различных научных работ была в 5–17 раз ниже, чем в других научно-производственных организациях СССР. Ясен пень, главный идеолог КПСС посчитал, что финансово-хозяйственная деятельность «Факела» несовместима с целями комсомола. Ну и конечно, одной из основных задач Загоруйко, как генерального директора, было отыскание перспективных научных разработок. Так он, по-видимому, вышел на Акустический институт, тем более что его научным коньком в те годы было АРСО или Автоматическая классификация слуховых образов. До распознавания и синтеза речи с помощью скрытых марковских цепей, а тем паче нейронных сетей было ещё по крайней мере лет 30, но для классификации и распознавания подводных акустических сигналов вполне годилось. Там он познакомился с Сережей и его командой.
Вскоре, в феврале 1972 г. мы поехали к нему в Академгородок и познакомились с его разработчиками / программистами. При ярком солнце и слепящей белизной снежной корке стояли зверские сибирские морозы под –40° по Цельсию, но абсолютно без ветра, — так что за стеклами фойе И-та математики было жарко как летом. В основном мы общались там с его, как я понимаю, правой рукой — довольно высокомерной дамой Валентиной Е., написавшей с ним массу статей и штуки три монографии, и молодым таджиком-аспирантом Витей Т., который и был к нам, а вернее к Сереже приставлен — ездил потом часто в Москву и так сильно с ним подружился, что даже привез все необходимые ингредиенты для фирменного таджикского плова, который сам варил часов пять на Сережино сорокалетие, ну и конечно, когда пришло время, получил от него акт о внедрение для защиты своей диссертации. Тогда я и познакомился с их знаменитым алгоритмом таксономии «ФОРЭЛЬ», который на протяжение многих лет был их основной рабочей лошадкой. Как говорится, как корабль назовешь, так он и поплывет — так вот «форэль» поплыла очень далеко.
Ещё дальше поплыл Загоруйко. Говорят, что во времена горбачевского сухого закона он в Академгородке стал инициатором организации ДОТ («Добровольного общества трезвости»), которое в дальнейшем плавно перетекло в «Память». Бывшие студенты НГУ вспоминают, что в ответ на ДОТ они организовали ТАНК («Товарищество алкоголиков, наркоманов и курильщиков»).
Хотя наркотиками тогда еще вроде не баловались, скучно там не было.
На Каховке
Как я уже говорил, на кафедре у Сережи было полно недоброжелателей, да и места там для нас — его команды не было. Кроме кабинета зав. кафедрой и комнаты для преподавателей — ещё всего две маленькие комнатки, которые были битком забиты секретаршами, аспирантами и ещё одним конкурирующим с нами хоздоговором с тем же АКИН-ом. Поэтому Сережа почел за благо, чтобы не толкаться в этой тесноте и не мозолить своим недругам глаза, найти себе помещение где-нибудь на стороне. Такое место он нашел на южной окраине тогдашней Москвы, на Каховке, арендовав там второй этаж какой-то счетно-решающей станции. Там более-менее постоянно сидели его техники, картограф Боря Селивон, божий человек акустик Владимир Иванович и, пришедший позднее, сынок полковника КГБ Дима С., который и подвел Сережин договор под монастырь.
Сам Сережа обычно с женой, но не всегда, появлялся там на своем Москвичке пару раз в неделю на несколько часов и основное время проводил с Борей за разбором и правкой огромных карт, разложенных Борей на больших чертежных досках — столах. Безусловно он был увлечен океанологией и подводной акустикой. Как он ей занимался? Прежде всего он изучал и рисовал морские карты вертикального распределения (профили) скорости звука в океане и связанные с ними подводные звуковые каналы. На этих же картах всегда были изображены разными цветами вертикальные распределения температуры и солености морской воды: температура — красным, а соленость, наверно, желтым и океанские, морские течения. По ним с большой точностью можно было вычислить скорость распространения звука в данной точке океана.
Рисование и изучение этих карт, помимо акробатики, было делом всей его жизни. Именно для рисования всех этих карт он и нашел себе где-то картографа-самоучку Борю Селивона родом из Белоруссии, который вроде окончил рыбную мореходку на севере и пару лет ходил там по Белому морю, а может еще где-то на рыболовецких судах. Потом он каким-то образом сумел жениться на москвичке, поимел с ней двух дочек и оказался в Москве. Было ему тогда года 23, может чуть поменьше, у него случались изредка запои на сердечной почве, а так он казался всем очень толковым пареньком особенно в житейском плане. Сережа довольно быстро натаскал его на океанографию подводной акустики и стал потом без него, как без рук. Чтобы отвлечь его от сердечных смут с нашей симпатичной машинисткой, блондинкой Наташей, Сережа даже просил меня подготовить его по математике для поступления на вечерний Геогфак. Чем я и занялся, всё чаще приезжая на Каховку, которая была от меня в часе с лишнем езды. Но все мои усилия были напрасны — видно какие-то чакры или другие центры, ответственные за обучение, то ли от алкоголя, то ли от ранней любви навсегда закрылись в Бориных мозгах. Сколько я с ним ни занимался, он подчистую провалил письменную математику, и мы были вынуждены оставить его в покое, выяснять дальше свои отношения с капризной Наташей под бдительным оком Димы С., который только что отслужил год, призванный в армию после окончания Географического. Его уже партийного пристроили к Сереже вместо только что ушедшего аспиранта Володи З., который только что женившись, решил посвятить больше времени то ли молодой жене, то ли написанию своего диссера, который так никогда и не защитил.
Поскольку работа на хоздоговоре, хоть за нее и платили сущие копейки, была не бей лежачего, то Сережа легкомысленно подумал, что этот Дима, как и все до него работавшие, займется подготовкой своей диссертации или какими-то другими своими делами. Кроме того, там можно бы пристроиться к летним студенческим практикам и поехать с ними на Черное, Каспийское или Белое моря, а иногда даже дальше. У Акустического института тоже было много таких баз или его отделений: я таким образом один раз летом провел почти месяц в Геленджике, а на другой год поехал в октябре в Сухуми. Не тут-то было — Дима, как истинный сын своего папаши, сразу начал вынюхивать и копать под Сережу, желая очевидно сделать себе на этом карьеру. Но поначалу, стараясь втереться к Сереже в доверие, он выказывал настоящую собачью услужливость. Живя дальше меня, где-то на Севере, возможно в Измайлово, он каждое утро, хоть это и не требовалось, в часов 8 являлся на Каховку и сидел там до конца рабочего дня в одной комнатухе с Наташей и Борей, которые давно привыкли быть там одни и спокойно заниматься своими амурами. Хотя их отношения не были ни для кого большим секретом, Дима, как прирожденная ищейка, стал постоянно следить за ними и был необыкновенно доволен результатами своей слежки, делясь ими как бы по «большому секрету» почти со всеми подряд. Впрочем, доносительство и склочничество не такая уж редкая черта русского характера. Как оказалось в дальнейшем, это было для него только началом. К тому же Сережа по своему легкомыслию, доверил ему доступ к бумагам договора, в том числе и к финансовым счетам. Дима, выказав наконец свои скрытые таланты, вгрызся в них со всей своей страстью и яростью сыскного пса. Впрочем, никаких особых ищейкиных талантов там и не требовалось. Более или менее было известно, что Сережа иногда зачислял своих партнерш в штат, платя им какие-то чисто символические деньги. Никого это особо не трогало, кроме Димы, который сумел раздуть это до крупного скандала. Я, как раз в это время начал прибаливать, и почти не появлялся на Каховке в течение нескольких месяцев, а может и дольше. Когда я на короткое время вернулся назад, то Сережиного договора в прежнем виде уже не существовало, а Дима с помощью Сережиных кафедральных врагов, в знак благодарности был поставлен во главе какого-то нового игрушечного договорчика. Вскоре я вынужден был уйти с Геогфака совсем и никогда больше не встречался с героями моего рассказа.
У каждого времени года, в каждый сезон — свои плоды и ягоды. Вроде бы те же самые, что и в прошлом, а вкус немного другой — не такой, как в прошлом году или мы его за зиму уже забыли, да и по цвету и форме часто другие, обычно поярче, да покрупнее — не скажу, что слаще, но на вид часто привлекательнее, а теперь самое главное: без семечек внутри… Вот и в истории любой страны так — в каждый новый период, в каждую эпоху — новые люди появляются, вроде бы такие же, как и их родители, а выглядят немного по-другому и язык у них немного другой и одеваются по-новому. Такой новой ягодой того времени, созревшей в ту счастливую для него эпоху межсезонья был Сережа и язык у него был свой — не совсем такой, как у мамы-Оли или Бори. Одной из любимых его фраз, которую он употреблял то и дело, была: «Отделаться малой кровью…» Не знаю употребил ли он ее в случае с Димой…
Давно ушло то время, и кровь опять начала литься широкой русской рекой — совсем уже не малая.
Цви Бен–Ари
Олень сын льва, а по-русски Григорий Львович, родной брат моей первой большой любви, был на 3 с половиной года младше ее. Я был буквально поражен, когда где-то в начале 90-х, а может чуть раньше узнал, что тот мальчик из интеллигентной еврейской семьи, которого я знал еще школьником, превратился в матерого афериста.
Но все по порядку. Я познакомился с его сестрой, доверившись, как истинный вероятностник, воле случая, а может провидения — кто знает? Мне было тогда уже 19 лет и, как все мои сверстники, я мечтал найти себе подружку. Мехматянки по разным причинам меня не привлекали, а возможно и сам я был не в их вкусе. С довольно миленькими протеже моих ближайших родственников что-то тоже никак не клеилось. Поэтому я решил взять судьбу в свои руки. В тот вечер в ДК МГУ шла какая-то популярная в то время французская кинокомедия, название которой я давно забыл. Придя пораньше, я купил два билета, а потом вернулся почти к началу сеанса. То ли эту комедию уже все кто хотел посмотрели, то ли все заранее приобрели себе билеты, но стрелявших билетик было совсем не много. Времени выбирать почти не было, да и прямо сказать не из кого, взглянув на нее и мгновенно догадавшись, что она «наш человек» — я пригласил её.
Было это 7 апреля 1967 г. Как я узнал пару месяцев спустя, за три дня до этого 4 апреля ей исполнилось 19 лет; в этот день 6 лет назад умер мой дед, тоже Гирш, — плохая примета, которая не сулила нам с ней пути. Но по молодости лет я, хотя всегда был суеверным, старался не придавать этому значения; ведь к нам с ней сразу пришла та самая Любовь с первого взгляда и второго слова — да такая, что я почти оставил свои занятия, что на мехмате весьма чревато. К тому же у неё было много друзей и с ней было весело. События и вокруг нас развивались стремительно и замечательно, как говорится, на всех фронтах. Ровно через два месяца, к нашей большой радости Израиль — наш с ней ровесник всего за каких-то 6 дней разбил в пух и прах пытавшихся сбросить его в море три армии наших тогдашних сателлитов,— не один год натаскиваемых нашим родным отечеством и снабжаемых всем необходимым им вооружением, к тому же под командованием наших же Героев Советского Союза — насеров и амеров.
Как это было все давно:
На улице Просторной
В Черкизово,
на улице Просторной,
тот дом под снос,
еврейская семья:
сестра и брат —
забытая история
опять мне лезет
в голову
сама.
Нам было с ней тогда по девятнадцать,
весна пылила из-за всех углов
и до смерти
хотелось целоваться —
скрипит калитка:
Первая Любовь!
Дом деревянный,
да диван скрипучий, —
ее тогда я так и не узнал:
— За стенкой мама,
ты меня не мучай,
а я не помню, что в ответ сказал…
Нет!
Ничего
у нас не получилось, —
ее братишка стал Авторитет,
после журфака, —
вот опять приснилась
(…хотя воров
среди евреев нет!)
Она была худой и некрасивой,
но Свет Небесный
плыл в ее глазах
(моим не нравилась —
«семьи еврейской Сила!»)
…молчала в трубку,
год потом звонила,
и десять лет являлась ко мне
в снах.
Мы с ней расстались осенью 71, и я ни ее, ни ее брата больше никогда не видел. Кем он стал потом можно узнать, набрав его имя в любом поисковике. Чем пересказывать чужие сплетни, я лучше попробую вспомнить каким он был тогда… Когда я его впервые встретил, ему было 15 лет и он учился наверно в классе 9-м. Был он любимцем своей все еще очень энергичной, с азербайджанско-еврейскими корнями, но уже не очень здоровой мамочки, бывшей когда-то в молодости передовой комсомолкой и продолжавшей нередко с гордостью вспоминать о тех «доблестных временах». Юстина Ильинична, так ее звали, мечтала в молодости стать актрисой, но то ли война, то ли просто нехватка таланта — помешали. Пусть ей не повезло, но у сына должно получиться: она мечтала увидеть его знаменитым артистом. Ради исполнения ее мечты Гриша много лет, начиная со школы, ходил в какую-то известную театральную студию. Профессиональным актером он не стал, но многие артистические навыки, очень пригодившиеся ему в жизни, полной сумасшедших кульбитов, — несомненно приобрел. У него была ясная, очень хорошо поставленная речь и он научился там легко знакомиться и сходиться с нужными ему людьми, особенно с женщинами, о чем мне не раз с улыбкой сообщала С., — раз и навсегда избавившись от той, свойственной многим подросткам, скованности и угловатости, чем без сомнения радовал свою мамочку.
Внешне, типичный худенький еврейский подросток, он, к моему полному изумлению, был уже тогда начисто лишен всякой романтической наивности, так свойственной большинству из моих друзей, да и наверно его сверстникам, и был уже тогда не по годам трезв и практичен, и, как говорила мне С., сама этому удивляясь, питал, можно сказать, почти трепетную любовь к деньгам. На меня математика, увлекающегося поэзией и по-мальчишески влюбленного в его внешне ничем не привлекательную сестру, он смотрел — не скажу, чтоб презрительно, но весьма скептически, а лучше сказать, как на упавшего прямо с Луны. Как раз в то время началась травля Солженицына и у нас как-то зашел о нем разговор. К моему большому удивлению, в ответ на мое восхищение поведением преследуемого АИС, он с каким-то скучающим недоумением, как будто разговаривает с ребенком, или полным недоумком, не то спросил, не то заметил: зачем ему это всё нужно?.. себе же будет дороже, ведь мог бы, мол, «не возникать» и жить, как многие члены тогдашнего СП, припеваючи.
Вспоминается, он или его мама хотели, чтобы он после окончания школы поступал в ИВЯ и стал то ли дипломатом, то ли переводчиком с японского, чтоб потом не вылезать из Страны восходящего солнца — бывшей тогда для всех нас недосягаемой мечтой. К их сожалению, это японская мечта не изволила даже появиться на их с мамой горизонте. Деталей я уже не помню — то ли баллов он не добрал, то ли туда уже наших людей перестали брать — тогда он, опять же по маминым стопам, оказался на факультете журналистики, которая его совершенно не интересовала. Оживал он только летом в студенческих строительных отрядах, где, будучи активным комсомольцем на хорошем счету у комсомольского начальства, вроде бы сразу устроился снабженцем и потихоньку научился делать хорошие гешефты. После окончания МГУ в 1973 г. мама устроила его к себе на работу в издательство «КОЛОС» снабженцем. Писали, что там у него тоже были большие неприятности, связанные с его «хозяйственной деятельностью». Деталей я уже не помню. О его дальнейших взлетах и падениях, происшедших до 2003 г., можно узнать из его интервью, данного им тогда газете «Время новостей» в Израиле, после временного освобождения. Как он там рассказывает, свою первую консалтинговую финансовую корпорацию в России он назвал «Юстин Лев» — именами своих родителей, как наверно и должен был сделать «хороший еврейский мальчик», любящий своих родителей.
Здесь может стоит добавить пару слов о них. Отец 1919 г. рождения. По-моему, он еще до войны поступил в Московский институт инженеров связи (МИИС) и потом всю войну прошел радистом. Вскоре после мобилизации он женился на Юстине. Она была года на 3–4 моложе его. Пошли дети, у нее не было молока. На зарплату молодого инженера жить было, почти невозможно. Крутиться он не умел. Решил писать диссертацию — у него были хорошие идеи, и вроде почти написал, но жизнь опять засосала, и он так и не собрался ее закончить и защитить. (Бен-Ари, конечно, с пеленок был свидетелем их беспросветного безденежья и, хотя потом вроде все более-менее в этом плане устаканилось, сделал для себя соответствующие выводы еще в раннем детстве.) Даже в те годы, когда я с ними познакомился, было видно, что он всё ещё безумно влюблен в свою Юсю-Люсю и она безусловно отвечала ему взаимностью, но, мне показалось, чуть более сдержанно. Тут их как раз и подстерегла большая беда. Он, возможно, перестал предохраняться, или она просчиталась со своими днями, но она, когда ей было уже 40 с лишним, выражаясь языком подружек их детей, «залетела». В то время их дети были уже почти взрослыми, жили уже своими интересами, а через несколько лет вероятно могли бы вообще покинуть их очаг… возможно, чтобы не коротать свой век на старости лет одним, они решили оставить этого ребенка своей любви. К несчастью, беременность протекала очень тяжело: в какой-то момент она почувствовала, что плод перестал шевелиться. В консультации, куда она сильно обеспокоенная обращалась несколько раз, самые лучшие в мире советские врачи успокоили ее, что всё нормально, и она, продолжая носить уже мертвого ребенка и, получив тяжелейший сепсис, с большим трудом из него выкарабкалась, но до конца оправиться, по-моему, так и не смогла и продолжала всю жизнь лечиться. Работая недалеко друг от друга — он на улице Казакова, она в Орликовом переулке — они вместе ездили на работу и возвращаться тоже старались обычно вместе. По вечерам она готовила ужин и они, сидя за большим столом, всегда с удовольствием смотрели «Кабачок 13 стульев» и другие передачи московского телевидения, включая Спортлото, в которое она с увлечением играла. Остается только гадать, почему в такой правильной советской семье вырос эдакий Цви Бен-Ари. Кто знает, но может у вечно закрученных между работой и домашними хлопотами, а в редкие свободные минуты всё ещё охваченных своей почти юношеской любовью родителей, уже не оставалось ни сил, ни времени, чтобы вовремя обратить внимание на уже подросших детей, которым требовалась уже не только еда и одежка…
Я точно не знаю, но, кажется, Люся не перенесла всех этих «подарков» от любимого мужа и сыночка и ей не довелось увидеть средиземноморского волшебного Ашкелона. Лев же увидел, переехав туда с детьми и их семьями, и жил там до весьма преклонного возраста.
Вики сообщает, что 11 июля 2006 года наш герой был вновь приговорён к лишению свободы на 6 лет, а также дополнительному сроку за нарушение режима отбывания условного наказания на 27 месяцев, а в июле 2010 г. получил ещё один, десятилетний срок за создание финансовой пирамиды. Возможно, что эти сроки наконец подошли или скоро подойдут к концу и он выйдет на свободу.
Что ни говори, а он обладал явными талантами в этой весьма сомнительной для нас, но ставшей такой популярной для нового поколения сфере деятельности и, чересчур увлекшись, сам у себя, а заодно и у своих близких украл немерено лет.
Как сказано: будь целый свет богат родней, а ближе нет, чем брат с сестрой… и сколько бы он ни принес всем им горя, они оставались близки, и она, как могла, всегда ему помогала в самых тяжелых и безвыходных обстоятельствах. У каждой семьи свой язык, любимые шутки, словечки… Были и у них; у моей подружки: «тайны мадридского двора», «сталинская готика», «без осечки», а над решением брата пойти в журналисты, подшучивала: «вторая древнейшая профессия» — всего уже не припомнить… у Бен-Ари: «птичку… жалко.»
Примечания
[1] Бышев В.И. и др. «Парадоксы Тареева: к 90-летию со дня рождения доктора физико-математических наук Бориса Александровича Океанологические Исследования. Т. 49, №2 (2021). С. 110–119.
[2] В дословном переводе с английского: получить бесплатный 2-й завтрак, по-русски: бесплатно пообедать.
