Послевоенные немцы в первую очередь говорят о собственных потерях и убытках, умаляя страдания и потери истинных жертв и объясняя последние стечением обстоятельств. Тем самым многие принадлежавшие к «поколению преступников» бесцеремонно отбрасывают от себя раздражающие мысли о чувстве вины и стыда. Тенденция забвения истины и вытеснения этой истины чем-то другим сохранялась довольно долго.
Ганс-Петер Фёрдинг, Хайнц Ферфюрт
КАК ЕВРЕИ В ГЕРМАНИЮ БЕЖАЛИ
Забытая глава послевоенной истории
Перевод с немецкого Киры Немировской
(продолжение. Начало в № 5-6/2025 и сл.)
Свобода за колючей проволокой
Лагерь для «лиц без гражданства» — спасительное место
Лея Вакс озабоченно смотрит на длинный ряд обветшалых деревянных бараков. На фасаде одного из них — выцветшая от времени вывеска: «Гостиница». Двери и окна барака, похоже, не очень сочетаются друг с другом. Пожилая женщина отрицательно качает головой: это совсем не тот дом, который сохранила её память. Она смотрит на дом, на вывеску на фасаде. Припомнить этого здания она не может. Наконец она спрашивает своего сопровождающего: «Ведь где-то здесь был забор?»
Две круглые металлические пластины, вмонтированные в вымощенную камнем пешеходную дорожку, указывают направление. Вспомнила! Забор из колючей проволоки был недалеко от её барака. Перед мысленным взором Леи возникают картины далёкого прошлого. Быстрыми шагами она пересекает заросшую бурьяном лужайку и останавливается перед бараком, окна которого закрыты ставнями. «Да, вот он, тот самый дом, в котором мы жили!» Глубоко взволнованная, Лея стоит молча. Стоит и смотрит на свой дом.
В течение долгих семидесяти лет Лея Вакс мечтала непременно побывать в её Цигенхайне. По её словам, этот лагерь был «местом её второго рождения» после всех ужасов, которые пришлось пережить Лее.
Конечно, за эти годы лагерь изменился. Это был уже не тот Цигенхайн, который в ноябре 1947 года покинула Лея Вакс. После того, как по решению американских оккупационных властей лагерь был ликвидирован, на его территории поселились немцы-ремесленники, изгнанные из Судет и из восточных областей, ранее принадлежавших Германии. Эти люди укоренились в этом ареале, создали там мелкие предприятия, неузнаваемо переоборудовали лагерные бараки. За прошедшие семь десятилетий чахлые деревца на территории лагеря стали могучими деревьями. Бывший лагерь выглядел теперь гораздо привлекательнее. И, наконец, он получил новое название. Цигенхайн стал частью города Швальмштадт и называется теперь Трутцхайн, по названию расположенных когда-то в этих местах сельскохозяйственных угодий. Численность живущих здесь тоже значительно уменьшилась — с 2 тысяч она сократилась до 800 жителей.
Тем не менее это место всё ещё носило следы лагеря для военнопленных «Stalag 1X A», основанного нацистами. Об этом напоминали длинные ряды бараков на старой улице бывшего лагеря. По расположению этих бараков можно было легко догадаться об их первоначальной функции — здесь размещались военнопленные. На стене бывшего барака № 29 висит памятная доска с именами известных военнопленных, среди которых — имя Франсуа Миттерана, будущего президента Франции. Уже тогда, в 1940 году, Миттеран выделялся из числа интернированных своей склонностью к педагогической деятельности. Миттеран дважды пытался бежать из лагеря. Лишь на третий раз его попытка увенчалась успехом.
Строительство лагеря, рассчитанного на большое число обитателей, вермахт начал в сентябре 1939 года, через несколько дней после начала военных действий. Лагерные постройки представляют собой две дюжины одноэтажных бараков, примерно 65 метров длиной и 13 метров шириной, с двускатной крышей. Фундаменты бараков были бетонными, но сами бараки были деревянными и плохо пригодными для проживания — продуваемые сквозняком, с тонкими дощатыми перегородками. Центральная улица лагеря разделяла территорию в 47 гектаров на две части. Сама лагерная территория была шестиугольной, с шестью сторожевыми вышками на каждом углу. Охрана лагеря размещалась в казармах. Снабжение осуществлялось предприятиями торговли и общественного питания. Скоро «Stalag 1X A» заполнился военнопленными — сначала из Польши, затем из Франции, потом из России, Сербии, Голландии, Бельгии, Италии. Из-за своего выгодного территориального расположения лагерь Цигенхайн за короткое время стал самым большим лагерем в Гессене.
На окраине лагеря находятся два раздельных кладбища для военнопленных, умерших в Цигенхайне за время войны: одно — для военнопленных из стран-союзников, другое — для военнопленных из СССР. Это разделение обращает на себя внимание и сегодня. Согласно национал-социалистской расовой теории русские военнопленные считались «большевистскими недочеловеками». Территория Цигенхайна, на которой размещались военнопленные из восточной Европы была — уже внутри лагеря — обнесена забором из колючей проволоки. Пленные из восточной Европы жили в большой тесноте, условия проживания у них были гораздо хуже, чем у военнопленных из западноевропейских стран. Особенно плохим было медицинское обслуживание и снабжение продовольствием. Историк Карин Брандес отмечает, что бывший немецкий лагерь с его постройками для размещения администрации и охраны являются впечатляющим памятным местом. В небольшом доме-музее собрано много документов, показывающих, что военнопленные из Цигенхайна использовались местным населением в качестве дешёвой рабочей силы.
Лее Вакс совсем не нужно посещать лагерный дом-музей, чтобы освежить свои воспоминания. О проведённом в Цигенхайне времени она никогда не забывала. Несмотря на изменения, произошедшие на территории бывшего лагеря, она сразу находит обе комнаты, которые были выделены её мужу как председателю лагерного комитета, сразу узнаёт постройки, в которых размещались синагога, школа, лагерная полиция и кухни. До сих помнит Лея имена и фамилии многих обитателей бараков.
Она хорошо помнит многое из своих тогдашних будней, их течение, повторяющиеся изо дня в день процедуры, разговоры с соседями о неопределённости ситуации. Серая, монотонная жизнь. Но, несмотря на это, после всего пережитого за годы войны, после постоянного голода и страха Лея чувствовала себя счастливой: крыша над головой, еды тоже хватает, да и одежды достаточно, постирать вещи и помыться — тоже не проблема. А самое главное — ощущение защищённости, благожелательного отношения соседей-евреев. Всё это радовало молодую женщину, приносило ей душевное облегчение.
Радовало Лею и то, что Цигенхайн постепенно преображался. В лагере стало заметно чище. Об этом свидетельствуют оценки предварительной санитарной инспекции лагеря в сентябре 1946 года:
«После часового осмотра лагеря мы установили, что состояние лагерной территории не соответствует требованиям санитарии. Груды мусора возле домов, на улицах и в переулках тоже грязно. Некоторые бараки в таком состоянии, что даже трудно представить, как в таких условиях могут жить люди. Еврейскому комитету следует побеспокоиться о незамедлительном улучшении условий жизни в бараках и чистоте лагерной территории».
Конечно, Лее тоже нравилось в лагере отнюдь не всё. Но разве можно сравнить её теперешнюю жизнь со страшным опытом жизни в лодзинском гетто? Поэтому, вспоминая жизнь в гетто и жизнь в Цигенхайне, Лея убеждённо говорит: «Мы жили в Цигенхайне, как в раю!» И добавляет: «Там мы были среди своих. Это самое главное». Под словом «свои» Лея подразумевает переживших Холокост евреев, которых судьба занесла в Германию. От внешнего мира их отделял забор из колючей проволоки. Еврейские «лица без гражданства» могли спокойно ходить по лагерю, не опасаясь недоброжелательного отношения соседей-иностранцев.
«Мы боялись выходить из лагеря», — вспоминает Лея. Примечательно, что ближайшие окрестности лагеря с их уютными домиками ей тоже были знакомы. Через семь десятилетий Лея сразу узнала их. Когда Арон в начале 1947 года заболел туберкулёзом, Лея в течение нескольких недель навещала его в больнице, где лечились пережившие Холокост. Больница находилась в трёх километрах от лагеря. Однако Лея не ходила по главной улице, являвшейся самой короткой дорогой до больницы, а предпочитала идти в обход и выбирала узкие, безлюдные полевые тропинки. «Я боялась кого-нибудь встретить», — объясняет она. Такое неприятие внешнего мира не зависит от каких-либо субъективных мотивов, а объясняется коллективно избранной линией поведения. Один из известных представителей еврейских «лиц без гражданства» Самуил Грингауз так писал об этом: «Годы преследований, вызванные ими эмоциональные противоречия возвели между нами незримую стену». Поэтому присоединение к немецкому обществу было и психологически, и политически неприемлемо. Другой представитель еврейских «лиц без гражданства» в 1946 году писал: «Эта проклятая немецкая земля была для евреев лишь временным домом. Что нам нужно там было делать? Возделывать немецкие поля? Работать на немецких фабриках, восстанавливать немецкие дома? Тогда этого не хотел ни один еврей, да и сегодня тоже не хочет. Всякий, кто пожелал бы помогать восстанавливать немецкое хозяйство, считался бы предателем. Немецкие бандиты уничтожили треть еврейского народа. Было бы просто абсурдом, если бы евреи стали помогать в восстановлении этой страны». Социальные и хозяйственные контакты с немцами, по мнению тогдашнего еврейского руководства, рассматривались как деморализующие, и в среде еврейских «лиц без гражданства» считались нежелательными. Жители лагеря с неодобрением смотрели на евреев, ищущих частное жильё — они усматривали в этом возможность адаптации к немецкому населению. Около 30 тысяч еврейских «лиц без гражданства» после прибытия на «проклятую немецкую землю» нашли для себя квартиры в различных частях Германии. Среди них был Игнац Бубис, попавший из гетто в восточной Польше, расположенном в Деблине, в лагерь для принудительных работ в Ченстохове. Сразу после освобождения Бубис попал в Берлин, в лагерь для «лиц без гражданства». Вот что он писал после трёх дней пребывания в лагере: «Снова в лагере. Хотя охраняют лагерь американцы, которые следят за тем, чтобы сюда не вошли посторонние… Но тем не менее это лагерь. И я решил перебраться в город. А в лагерь я попал лишь как переселенец». Бубис остался в Германии, а впоследствии и до самой смерти в1999 году был председателем Центрального совета евреев Германии. Однако согласно последней воле Бубиса его похоронили в Израиле.
Многие, как Игнац Бубис, на свой страх и риск добивались сами или с помощью оккупационных властей социального или свободного частного жилья, не проявляя при этом излишней щепетильности.
Бросалось в глаза и то, что немцы также держали дистанцию по отношению к лагерям, в которых обитали еврейские «лица без гражданства». Евреи по соседству? Разве нацисты не уверяли, что евреев в стране больше нет? И вот теперь эти пережившие войну евреи, да к тому же евреи из каких-то подозрительных стран в восточной Европе, да ещё со своими странными обычаями здесь, рядом с нами? Это невозможно! Такие высказывания можно было услышать в тех местах Германии, где располагались еврейские лагеря. При этом местные жители не хотели ничего знать ни о своих еврейских соседях, ни об их тяжёлой судьбе.
Похожее было и в Цигенхайне. В своё время нацисты под угрозой наказания требовали от жителей Швальмталя — держаться подальше от Швальмталя — держаться подальше от «Stalag 1X А». «Проявлять крайнюю осторожность и сдержанность по отношению к военнопленным» было заповедью каждого немца. «Враг и в плену остаётся врагом, он всегда должен рассматриваться как враг», — говорилось в обращении к жителям округа Швальм в ноябре 1939 года. Обращение к соотечественникам в апреле 1942 года требует от каждого гражданского лица (и даже считает его долгом) задерживать беглого военнопленного, а если тот оказывает сопротивление, применять силу. Удивительно то,что это обращение получило отклик у коренного населения, которое ещё долго находилось под его влиянием. Жившие в лагере «лица без гражданства» тоже замечали к себе недоброжелательное отношение. Оживлённая главная улица, проходившая недалеко от лагеря, была отгорожена от него высоким дощатым забором, а городских жителей забор оберегал от нежелательных контактов с этим, таким чуждым для них, миром.
О тогдашнем образе мыслей может свидетельствовать рассказ старого жителя Бабенхаузена. В гессенской коммуне долгое время был расквартирован военный гарнизон. Позднее в этом месте временно размещались военнопленные, а в 1946 году территория, на которой находились казармы, была превращена в лагерь для «лиц без гражданства».
«Сразу же после ликвидации лагеря для военнопленных появились евреи. Они жили в казармах. Это место стало еврейским гетто и было отделено от остальной территории. Их никто не называл «лицами без гражданства», о них говорили: «эти евреи». Мы не хотели никаких контактов с обитателями гетто. Они были своего рода инородным телом. А американцы их опекали и кормили. Эти евреи был нашими конкурентами. Они получали всё, а мы, в лучшем случае, только жалкие подачки».
Жительница тех же мест вспоминала:
«В городе евреев не было, они все жили в лагере и уезжали оттуда, куда хотели. Сколько времени евреи оставались в Бабенхаузене, я не знаю. Всё это организовали американцы. А Бабенхаузен тут не причём, жителей города это вообще не касалось».
В отношении к лагерям и к жизни в них евреев чувствовалась быстро возникшая скрытая враждебность. Немцы были обижены на американцев за то, что, по их мнению, они, во-первых, отдают предпочтение евреям и помогают им во всём куда больше, чем местному населению. Во-вторых, немцев возмущали подогреваемые мнимые слухи о торговых махинациях евреев, связанных с чёрным рынком. В этом отношении показательно сообщение бургомистра Бюрштадта, который короткое время был комендантом одного из лагерей:
«Как уже упоминалось, в конце 1945 года в нашу коммуну прибыл транспорт с «лицами без гражданства». Это привело к получившей широкое распространение спекуляции из-под полы и развития чёрного рынка, а в свою очередь добавило работы городской полиции. Установлено, что жители лагеря обладали большими денежными суммами. Несмотря на карточную систему, они платили немыслимо большие цены за яйца, кур, кроликов и другие продукты. Эти люди были неподсудны немецкому законодательству, с ними ничего нельзя было сделать. По счастью, лагерь существовал в наших местах недолго».
Житель Лампертхайма продолжает в том же духе:
«Среди горожан распространяются слухи о прибывших в наши места польских евреях. Они занимаются форменным грабежом. Никаких денег не хватит, если платить такие цены, какие просят эти люди за дефицитные товары. У каждого еврея тысячи марок!»
Городское управление жаловалось в августе 1946 года:
«Пребывание в нашей коммуне «лиц без гражданства» обуславливает появление многочисленных трудностей. Бесконечные претензии этих людей в отношении занимаемого ими жилья не оставляет рабочим времени для обслуживания других нуждающихся. Дефицитные строительные материалы, равно как и продукты питания, зачастую приобретаются через посредство «лиц без гражданства» на чёрном рынке.
Особо обращает на себя внимание жалоба городского совета Ландсберга, ответственного за жилищное хозяйство. В начале 1946 года городской совет предсказал закрытие компетентного ведомства, если оно немедленно не прекратит приток евреев. Это ведомство по меньшей мере обязано запретить евреям искать и занимать жильё в городе.
«Экспансия местных евреев, их методы в достижении своих целей принимают такие формы, которые рано или поздно могут помешать городским службам выполнять их первоочередные задачи».
Городской совет возмущался не только «наглым поведением» новоприбывших, но также отношением к этому немцев.
«Опасность оседания евреев в городе исходит не только от их появления здесь, но и от наших сограждан, которые в обход жилищного управления сдают евреям комнаты. Препятствовать этому могут только жёсткие меры самого жилищного управления, иначе весь город за очень короткое время превратится в еврейское гетто».
Эти высказывания — явно антисемитские, и продиктованы они ненавистью к евреям.
Подобное отношение к «лицам без гражданства» можно наблюдать в послевоенной Германии и в Австрии. В городских и районных архивах хранятся подтверждающие это документы. Так, например, историк Ангелика Эдер в своих исследованиях говорит о противоречивых, но тем не менее тесных отношениях немцев и обитателей самого большого в американской зоне лагеря для «лиц без гражданства», о поисках жилья и помещений для мастерских, о занятости в этом лагере немецкого персонала и контактах с городскими властями, полицией и католическими священниками. О ежедневных контактах между «лицами без гражданства» и горожанами Ангелика Эдер высказывается негативно:
«В воспоминаниях немцев личные встречи с еврейскими «лицами без гражданства» как с соседями, работодателями или клиентами занимают мало места: в контактах чувствуется неприязненное отношение, которое часто выражается в словах «эти, из лагеря». На основании замкнутости лагерной территории «могло возникнуть и распространиться предубеждение к живущим в лагерных казармах, смешанное и дополненное личным опытом и конкретными случаями».
Из всего вышеизложенного видно, что возросшая скрытая враждебность по отношению к евреям являлась следствием усиленно пропагандируемого во время гитлеровского режима антисемитизма. Расизм, как и прежде, гнездился в душах многих немцев одновременно с испытываемым ими чувством стыда за поражение Германии. «Ненависть немцев к евреям, хотя и была подспудной, но продолжала кипеть, как рагу в хорошей кастрюле ещё некоторое время продолжает кипеть после того, как кастрюлю сняли с огня», — с присущим ей сарказмом замечает Рут Клюгер. Чувство зависти и недоброжелательства не в последнюю очередь подогревалось ещё и тем, что оккупационные власти, по мнению многих немцев, больше заботились о «понаехавших» евреях, чем о них. Во всех совершённых во время войны преступлениях немцы винили только гитлеровский режим и нацистов, а они сами были лишь «побеждённой нацией». За антисемитскими высказываниями скрывались попытки истолковать на свой лад соотношение «преступники и их жертвы». Эти попытки были характерны для пятидесятых-шестидесятых годов. Однако они и позднее всё ещё повторялись в описаниях бомбардировок немецких городов авиацией союзников, в рассказах об изгнании и бегстве немецкого населения из восточных областей, равно как и в ожесточённых спорах о преступлениях вермахта и тезисах американского историка Дэниэла Гольдхагена в его книге «Послушные исполнители Гитлера».
О «чувствах побеждённой нации» и о её изощрённой стратегии «снятия с себя вины» говорит историк Ульрике Юрайт. Послевоенные немцы в первую очередь говорят о собственных потерях и убытках, умаляя страдания и потери истинных жертв и объясняя последние стечением обстоятельств. Тем самым многие принадлежавшие к «поколению преступников» бесцеремонно отбрасывают от себя раздражающие мысли о чувстве вины и стыда. Тенденция забвения истины и вытеснения этой истины чем-то другим сохранялась довольно долго. Об этом свидетельствуют отдельные высказывания: «Евреи? Они же ведь не немцы!» А преступления, жертвами которых они были, совершались именно потому, что евреи были чужаками, совсем другими, чем немцы. Этим и можно объяснить, что они являлись объектами ненависти, преследования и уничтожения».
Сообщения того времени свидетельствуют о таких предубеждениях. В феврале 1947 года после поездки в Германию Артур Розенберг, корреспондент одной из австрийских газет, аккредитованный в Париже, пишет о своей беседе в небольшой гостинице в Саарланде: «Почему всё время обвиняют немцев? Союзники с их бомбардировками виноваты куда больше! Гамбург! Дрезден! Одни эти названия говорят о многом. Ну что ж, теперь мы квиты». А при беседе с молодыми людьми в возрасте 20-25 лет корреспондент услышал: «Коллективная вина! Коллективная вина!» С каким возмущением это было произнесено!» — вспоминает он. Наряду с «живучестью идей нацизма» Розенберга беспокоит тот факт, что «даже те самые места, которые противостояли гитлеризму, сегодня охвачены волной затаённого гнева, настоящей ярости против союзников, против всего мира». И поскольку союзники неуязвимы, вместо них обрушиваются на тех, кого они опекают — на евреев.
Ханна Арендт во время пребывания в Германии с августа 1949 по март 1950 годов отмечает у людей беспокойное восприятие действительности, неспособность к состраданию, всеобщую нехватку чувств, явную бессердечность, дешёвую сентиментальность и бросающийся в глаза симптом укоренившегося и порой жёсткого отказа от действительного развития событий недавнего прошлого. «При описании тяжёлого прошлого немцы изображали себя настоящими, истинными жертвами или по крайне мере думали, что какой-то компромисс всё же состоялся и можно перейти к другой теме», — описывает Ханна Арендт свои впечатления. А когда речь заходит о собственной вине, немцы называют это человеческой предрасположенностью: «Среднестатистический немец ищет причины войны не в нацизме, но в событиях, повлекших к изгнанию из рая Адама и Евы». Достойны внимания и другие наблюдения Ханны Арендт: «Ссылка на слепое принуждение быть старательными и активными была главным оружием при отстаивании фактов». Это почти пророческое предчувствие того, что последующий подъём западногерманской экономики и растущее в связи с этим благосостояние вытеснят воспоминания о «коричневом прошлом» Германии.
Можно только удивляться, что при таких настроениях в немецком окружении Лея Вакс, храня ужасные воспоминания о гетто, теперь вспоминала лагерь как единственное надёжное место спасения.
Однако для того, чтобы лагеря выполняли свою спасительную функцию и способствовали ощущению надёжной защиты и безопасности у его обитателей, потребовалась ещё и определённая самостоятельность. Поэтому вскоре возникла идея организации самоуправления. Нужно было найти человека, который сможет убедить в необходимости этого оккупационные власти.
В американской зоне инициатива исходила от доктора Залмана Гринберга, который создал при монастыре святой Оттилии, расположенном возле Ландсберга, больницу для переживших Холокост евреев. В Ковно, который литовцы называют Каунасом, Гринберг работал врачом в гетто, пока его не депортировали в Дахау. Во время депортации на транспорт, в котором везли заключённых, произошёл налёт американских бомбардировщиков. Сопровождавшая транспорт охрана убежала. Доктору Гринбергу и ещё 100 заключённым удалось с пастись. Долгое время они шли по Баварии мимо закрывающихся перед ними дверей домов, выслушивая постоянные отказы. Наконец благодаря помощи американского капитана Гринбергу удалось освободить для своих товарищей несколько корпусов бывшего военного госпиталя, расположенного на территории монастыря святой Оттилии.
Здесь доктор Гринберг очень быстро проявил свои деловые способности. Уже 27 мая 43-летний врач организовал в монастырской клинике концерт в честь освобождения заключённых. Музыканты из числа бывших заключённых ковненского гетто исполняли классическую музыку и еврейские песни. Этот концерт, о котором до сих пор ходят легенды, ознаменовал начало новой жизни еврейских беженцев. В своём выступлении перед началом концерта Залман Гринберг произнёс знаменательную речь, отрывки из которой неоднократно цитировались:
«Мы воскресли, но пока всё ещё мертвы! Мы свободны, но пока не знаем, как и с чем должны начать нашу свободную, но ещё не вполне счастливую жизнь. Нам кажется, что человечество в данный момент ещё не вполне осознаёт, что мы перенесли. Нам даже кажется, что и в будущем люди не смогут до конца осознать это».
Вскоре Гринберг нашёл человека, который стал помощником во всех его начинаниях. Это был Абрахам Клаузнер. Об этом деятельном американском военном раввине можно без преувеличения сказать, что он стал летописцем истории еврейских «лиц без гражданства» в послевоенной Германии. В мае 1945 года Клаузнер в составе своего подразделения попал в печально известный лагерь Дахау вскоре после его освобождения американскими войсками. Встреча с бывшими узниками концлагеря коренным образом изменила жизнь Клаузнера. Вид одетых в полосатые тюремные робы и влачащих жалкое существование людей глубоко потряс армейского раввина. Некоторые из этих несчастных обступили Клаузнера, засыпав его вопросами о судьбе своих близких. В своих воспоминаниях Клаузнер пишет: «Я чувствовал, что теперь моя жизнь связана с выжившими и что теперь моя задача — помогать им».
Ради своей новой миссии Клаузнер даже пошёл на риск. Как раз в это время его воинское подразделение должно передислоцироваться в южные районы. Вначале Клаузнер отправляется вместе с подразделением, но на первой же стоянке на свой страх и риск решает вернуться в Дахау. Он был военным, и за самовольное возвращение ему грозил трибунал. Клаузнер обманул нового командира, сказав тому, что его отзывают назад. Не придав этому особого внимания, командир разрешил Клаузнеру вернуться.
На фотографии, сохранившейся до наших дней, мы видим тридцатилетнего человека с вьющимися волосами, в очках без оправы. Клаузнер выглядит скорее учителем, а не военным. Однажды один из переживших Холокост попросил Клаузнера узнать о своём выехавшем в Америку брате. Оказалось, что по чистой случайности Клаузнер знает этого эмигранта, тот так же, как и он сам, служит военным духовником. Так оба брата смогли воссоединиться. При этом Клаузнер заметил, что счастливое соединение семьи действует на бывшего заключённого концлагеря как самое лучшее лекарство. И у него появилась идея — составить поисковый список имён и основных дат жизни переживших Холокост. Этот список получил название «Scheerit Hopleita», что в переводе с иврита означает «Последние спасшиеся». Название списка взято из Библии. За первым списком, опубликованном 20 июля 1945 года, должны последовать ещё пять, и Клаузнер рассылает списки в армейские части и руководства лагерей. Немецкий музей в Мюнхене организует специальное консультационное бюро. Таким образом, Клаузнер заботится не только о воссоединении семей, но и сведениях о захоронении родственников и друзей, которые погибли во время Холокоста. По-видимому, Клаузнер даже не представлял, какую роль сыграют эти списки в образовании еврейской алии.
Активная деятельность Клаузнера на этом не заканчивается. Он приобретает для «лиц без гражданства» продовольствие, одежду, предметы первой необходимости, ускоряет госпитализацию больных, ездит из лагеря в лагерь. И зачастую делает всё это через голову оккупационных властей. Клаузнер не перестаёт доказывать армейскому руководству и еврейским организациям, что помощь «лицам без гражданства» оказывается с большим опозданием, что эта помощь незначительна и малоэффективна. Не знающий покоя раввин с его бьющей через край энергией иногда раздражает даже своих сторонников. Упрямый и своевольный, Клаузнер не соответствует устоявшимся иерархическим нормам поведения в армии.
Со свойственной ему настойчивостью Клаузнер претворяет в жизнь планы по образованию еврейского представительства в Баварии. 1 июля 1945 года, после нескольких предварительных переговоров с Гринбергом в больнице святой Оттилии, 14 делегатов из 41 лагеря для «лиц без гражданства» собрались в Финдафинге-на-Штарнбергерзее. Итогом этого стало образование Центрального комитета евреев в Баварии. На резолюцию, принятую в день основания комитета, влияние оказало, безусловно, недавнее прошлое:
«Мы помним дым крематориев, помним газовые камеры и пролитую кровь убитых людей. И поэтому мы призываем ишивы в Эрец Исраэль и весь еврейский народ забыть старые партийные распри, на которые евреи потратили много сил и из-за которых было пролито много крови, для того, чтобы объединёнными усилиями создать новое еврейское государство».
В резолюции чувствовался стиль Залмана Гринберга. Вскоре комитет переехал в помещение Немецкого музея в Мюнхене, в бюро, в котором в своё время располагалась штаб-квартира UNRRA в Баварии.
В конце того же месяца несколько делегатов из лагерей для «лиц без гражданства» приняли участие в примечательной акции: они собрались в знаменитой пивной Мюнхена и зачитали там резолюцию, в которой требовали беспрепятственного въезда в Палестину. Эту пивную для своей акции они выбрали намеренно — именно в этой пивной 9 ноября 1923 года Гитлер предпринял неудачную попытку организовать путч. А 8 ноября 1939 года в своей любимой пивной Гитлер чудом избежал гибели от руки столяра Иоганна Георга Эльсера только потому, что покинул её раньше обычного запланированного времени. Несколько недель спустя после поражения нацистской Германии в этом историческом месте евреи потребовали права на собственную страну и на свою независимую жизнь в этой стране. Это был поистине драматический жест.
В английской оккупационной зоне тоже работал человек с похожими намерениями и сильным характером. Йозеф Розензафт родился в польском городе Бендцин и уже в молодости примкнул к сионистскому рабочему движению. В 1943 году при транспортировке в Освенцим он смог бежать, но был схвачен снова. В начале 1945 года он был отправлен маршем смерти в Берген-Бельзен и после поражения Германии освобождён. Через несколько дней после освобождения он был избран председателем лагерного совета. Розензафт, которому в то время было 43 года, начал активно организовывать для «лиц без гражданства» школы, медицинскую помощь, обучение профессиям, раввинат и театр. В это же время он загорелся идеей создания единой организации «лиц без гражданства» в западной Германии. В июле 1945 года он принимает участие в предварительной встрече делегатов из американской и английской зон в Бельзене, несколько позже делегаты из Бельзена встречаются с пережившими Холокост евреями в Верхней Баварии, в монастыре святой Оттилии. Основной ведущей силой еврейского движения признаётся «Jewich Brigade». Однако уже осенью намечается разрыв между представителями «лиц без гражданства» американской и английской зон. Дальнейшие попытки организовать объединённую конференцию в Бельзене терпят неудачу. Английские оккупационные власти с неодобрением смотрят на попытки «лиц без гражданства». Из американской зоны в Бельзен приезжают лишь несколько представителей.
Итак, попытка собрать всех «лиц без гражданства» под одной крышей не удалась. Это не было виной только Йозефа Розензафта, как думали многие. Очень живой, эгоцентричный Розензафт боялся утратить власть и влияние из-за численного перевеса еврейских «лиц без гражданства» в американской зоне. Поэтому в начале 1946 года он предпринимает шаги по созданию Центрального комитета освобождённых евреев в английской зоне. Розензафт возглавлял этот орган вплоть до его роспуска в 1950 году.
Противоречивую характеристику даёт этому человеку Иегуда Бауэр:
«Он руководил лагерем железной рукой. Его считали диктатором, но избирали снова и снова, потому что он, при всей своей бесцеремонности, был прочно связан с соплеменниками. Они доверяли ему. Конечно, у него были и враги. Он был тщеславен и не любил соперников. Но у него были грандиозные замыслы. Он заставил англичан признать лагерь в Бельзене еврейским».
Не так резко отзывается о Розензафте врач Хадасса Бимко:
«Я наблюдала за Йоселе. Он невысок и худощав, но когда он говорил, казался великаном. Его голубые глаза казались прозрачными. Можно было подумать, что видишь этого человека насквозь, но через некоторое время тебя что-то останавливало. Что-то говорило: стой, дальше нельзя! Я была под впечатлением от выступления этого человека, от его действий, от его еврейской гордости. Он очень энергичный, а юмор его великолепен».
Хадасса Бимко из южнопольского города Сосновец также прошла Освенцим и в ноябре 1944 года оказалась в Берген-Бельзене. Она влюбилась в Йозефа Розензафта, и после освобождения они поженились. Хадасса Бимко-Розензафт была единственной женщиной в правлении Центрального комитета. Она возглавляла отдел здравоохранения.
Другие члены правления отвечали за работу лагерной полиции и суда, за школы, объекты культуры и за социально-бытовые учреждения. В начале работы комитета главными оставались вопросы обеспечения основных нужд «лиц без гражданства», проживающих в лагерях. В правлении работали профессионалы. Постепенно работа правления стала более политизированной, оно неоднократно выступало с обращениями к международным организациям, призывая их помогать эмигрантам.
В фокусе работы правления оказалось и немецкое окружение. Во время второго конгресса, проходившего с 20 по 22 июля 1947 года в Берген-Бельзене и Бад Харцбурге, было опубликовано обращение к германским правительственным учреждениям с требованием
«обеспечить гарантии нормального существования евреев, выживших в период их истребления во время пребывания в Германии, обеспечить действенные меры со стороны немецких и английских учреждений против возрождения реакции и новых антисемитских действий, активно стремиться к действенному исправлению совершённых несправедливостей».
Никто не ожидал, что это обращение вызовет большой резонанс. Но тем не менее еврейские «лица без гражданства» выразили конгрессу свою поддержку и удовлетворение.
Особую поддержку получил лагерь в Бельзене. Местный центральный комитет поддерживал тесные отношения с немецкими евреями, которые заботились о создании новых еврейских общин в Гамбурге, Ганновере, Дортмунде, Дюссельдорфе, Кёльне, а также в других небольших городах. Связью между центральными комитетами и общинами занимался Норберт Волльхайм, берлинский юрист, который ещё при нацистах работал над объединением евреев Германии. Он организовывал вывоз еврейских детей в Англию и Швецию. Позднее он попал в Освенцим. Во время «марша смерти» Волльхайму удалось бежать. Он поселился в Любеке. Там он установил контакты с Бельзеном и впоследствии стал признанным и всеми уважаемым заместителем Йозефа Розензафта.
Их совместная работа была чрезвычайно плодотворной. Между восточноевропейскими евреями и пережившими Холокост евреями Германии существовала ставшая традиционной пропасть, разделявшая их в культурном и социальном плане. Розензафт и Волльхайм были убеждены, что нужно выслушать и тех и других. Позже Волльхайм писал о Розензафте: «Это был очень мужественный человек, он был уверен, что освобождённые восточноевропейские евреи тоже имеют равные права». Благодаря совместной инициативе этих двух людей в северной Германии после 1947 года началась совместная жизнь восточноевропейских и немецких евреев. Правда, это были очень небольшие группы — двадцать-тридцать человек, в редких случаях — около ста. Возникали эти группы там, где раньше были многотысячные еврейские общины. Это были люди, чудом избежавшие смерти в газовой камере, освобождённые из концлагерей и гетто, терпеливо выжидавшие в укрытиях, пытавшиеся хоть как-то следовать своим обычаям. Почти никто не вспоминает о том, что именно в английской зоне образовалось нечто похожее на временную общину, состоявшую из переживших Холокост немецких евреев и евреев из восточной Европы.
Только в Баварии был образован комитет, схожий с комитетом Берген-Бельзена. Правда, прямого согласия на это американских оккупационных властей не было, поэтому баварский комитет назывался «информационным бюро». Но время работало на соединение, и когда в январе 1946 года были избраны делегаты на первый баварский конгресс, состоявшийся в мюнхенском ратхаузе, появились намерения создать единый комитет для всей американской зоны. Организатором и вдохновителем этого конгресса, в котором приняли участие более ста делегатов, был Залман Гринберг. Кроме того, особую значимость этому конгрессу придавало присутствие на нём Давида Бен-Гуриона. Когда Гринберг в своей речи указал на то, что пережившие Холокост евреи не хотят оставаться в Европе и что Палестина является для них настоящей, истинной родиной, Бен-Гурион потребовал от конгресса сдержать обещание и всемерно содействовать «образованию свободного и демократического еврейского государства». Благодаря выступлению на конгрессе Бен-Гуриона основные требования «Scheerit Hopleita» получили большой резонанс в обществе. За два месяца до конгресса в Нюрнберге начался процесс над нацистскими преступниками. Над процессом наблюдали журналисты из многих стран. Несколько журналистов, присутствовавших на нюрнбергском процессе, побывали и на еврейском конгрессе в Мюнхене. Сообщения о конгрессе были озвучены средствами массовой информации. Однако ожидаемого воздействия на внутренние взаимоотношения мюнхенский конгресс не оказал.
В уставе комитета записано, что он является единственным правомерным преемником прежних еврейских сообществ и объединений в Германии. Это должно было касаться и их имущества. В это случае еврейские общины остались бы ни с чем. Этим объяснялась некоторая напряжённость в отношениях между местными общинами и объединениями «лиц без гражданства». Обе стороны высказывали недоверие друг к другу и даже взаимное непризнание. Против этого раздела устава выступили американские оккупационные власти. Только после того, как этот раздел был вычеркнут из устава, американцы в сентябре 1946 года официально признали комитет представителем еврейских лагерных сообществ в своей зоне.
Скоро Центральный комитет в американской зоне лишился своего основателя Залмана Гринберга. Уже осенью 1946 года Гринберг решает уехать в Палетину и перенять руководство госпиталем в Петах-Тикве. В 1955 году он переселяется в США. С отъездом Гринберга из Германии разногласия между Мюнхеном и Бельзеном стали более отчётливыми.
Было бы неверно судить об отношениях еврейских общин английской и американской зон только по их конфликтам. Общины, безусловно, играли определённую роль в жизни еврейских «лиц без гражданства». В каждом лагере общины создавали внутреннюю структуру, которая давала своим жителям использовать возможности по созданию школ, мест профессионального обучения и здравоохранения, религиозных институтов и культурных центров. Ввиду туманной перспективы на будущее, обернувшейся многолетним пребыванием в Германии, которую многие евреи считали перевалочным пунктом, и долгим ожиданием, этот целенаправленный уклад лагерной жизни оказался большой поддержкой для ожидавших. Несмотря на все недостатки, такая форма самопомощи помогла еврейским «лицам без гражданства» обрести волю к жизни и новое самосознание.
Однако в 1946 году комитет был не в состоянии помешать политизации лагерной жизни. В лагерях постоянно появлялись представители различных партий из Палестины и вербовали сторонников. «Они ходили по баракам и искали приверженцев», — вспоминает Лея Вакс. Многие позволяли завлечь себя, потому что им обещали какие-нибудь личные выгоды, как, например, при подаче заявлений на выезд на Ближний Восток. А если это не происходило, люди меняли свою политическую направленность. При выборе органов самоуправления начиналась настоящая предвыборная борьба: на домах, заборах и столбах расклеивались плакаты с портретами кандидатов и разъяснением позиций каждого из них. Однако политическая направленность текстов ориентировалась на примеры деятелей Ближнего Востока. Это делалось для того, чтобы втянуть в ближневосточные страсти находящихся в Германии переживших Холокост евреев. В лагерях часто происходили политические дискуссии. Особенно часто подобные дискуссии происходили в американской зоне. В ходе дискуссий определялись совместные позиции. Первый мюнхенский конгресс 1946 года составил для выборов в Центральный комитет единый список кандидатов. На втором и третьем конгрессах, состоявшихся в Бад Райхенхале, достичь единства не удалось.
Существование «лиц без гражданства» в разделённой на зоны влияния Германии можно сравнить с «залом ожидания». Терпеливое ожидание придаёт путешественникам уверенность, что их вынужденная остановка — временная. Ни о чём подобном «лица без гражданства» в первое время и не думали. Они были пережившими Холокост евреями, у многих не было конкретных планов на будущее. Единственное, чего эти люди боялись, были новые преследования.
«Мы всё ещё сидим в лагере как в каком-то закрытом помещении. Мы стали объектом изучения, комиссии решают, что с нами будет. Мы — люди без родины, без государства. Те, кого не сожрало жерло крематориев, застряли комом в горле международной политики», — жаловался в начале 1946 года председатель комитета Залман Гринберг на безысходную изоляцию евреев на обочине немецкого послевоенного общества.
(продолжение следует)
