О чем-то нам намекают
черты приоткрытого ротика.
У кармелиток такая
особенная эротика.
ИТАЛЬЯНСКИЕ КАНИКУЛЫ
ОТЕЛЬ “MIRAMARE”
Уютный отель “Miramare”,
что значит — смотри на море,
У моря особые чары —
о ссорах ни слова. Сорри.
Забудь обо всем на свете —
о боли и о безумии.
Готовь для прекрасного сети —
глазей на спокойный Везувий.
В цветущем весеннем Сорренто
заслушайся “Sole Mio”.
Под звуки аккомпанемента
дивись, как вокруг тебя мило.
Но выходя из отеля.
гляди, пожалуйста, в оба —
водители то и дело
тебя норовят угробить.
Стоит отель “Miramare”
на самом крутом повороте.
На узеньком здесь тротуаре —
все врёте — меня не убьёте.
По этой горной дороге
куда ж вы несетесь, прёте?
Но мелки мои тревоги…
На самой восторженной ноте
звучит в душе Паваротти!
Капри
Опустошенная до капли,
я путешествую на Капри.
Лагуны, пляж, пещеры, гроты
и маршей лестничных пролеты.
Толпа туристов лимончелло
пила, джелатто дружно ела.
Вода морская, даже скалы
приветствовали и ласкали.
***
Мой первый и последний день в Помпеях,
над мертвым городом молчит Везувий.
Ведь это он, когда-то свирепея,
сгубил его… Или сберег? Подумай.
Вулкан изверг на город тонны пепла,
а не потоки раскаленной лавы.
Но извлекли Помпеи из отрепья,
и потекло к нему величье славы.
В нем обнажились бани и таверны,
пекарни, амфитеатры и бордели.
И фаллосы — совсем не знаки скверны —
как знаки плодородия висели.
А если б не случилось изверженья,
то город бы зарос веков слоями.
И древность бы подверглась истребленью,
вандалами, иными племенами.
Все б изменилось в городе Помпеи,
гоняли бы кругом мотоциклисты.
Не дожили бы фрески до музея
после ударов варваров плечистых.
Легко смотреть на древние руины,
чему-то удивляться, восхищаться.
Над НЫНЕШНЕЙ трагедией невинных
уже нет сил бить в грудь и сокрушаться.
Спасти красоту
К невиданному до сих пор
навстречу я лечу.
На бездны красоты в упор
глазею и торчу.
Про грусть-тоску и стыд-позор
молчу, молчу, молчу.
Но разболталась — вот беда —
неприбранная речь.
Ей что-то нужно, как всегда,
в слова свои облечь.
И, словно дикая руда,
речь начинает течь.
Восторженный ее напор
смывает грусть с пути.
Отталкивает стыд-позор —
мешает он идти.
И мчится речь во весь опор,
чтоб красоту спасти.
Кофе и Рим
В церковь Санта Мария сопра Минерва
я не стану тащить свои сопли и нервы.
Красота и покой там, их долго я жаждала,
обнаженный встречает Иисус Микеланджело.
А на площади рядом слоненок Бернини,
обелиск над слоненком взлетает в гордыне.
Машет девушка мне по имени Азия,
превосходнее сна, ярче бурной фантазии.
Потекут по фаянсу рассказы и строфы,
и проникнут в сознание пять чашек кофе.
Третий глаз открывается, пристальный окулус —
и слова этой девушки в памяти, в фокусе.
Наизусть произносишь: vita brevis ars longa,
обнимаешь глазами ты формы слоненка.
Неказистая жизнь, даже в чем-то ущербная
вдруг покажется снова веселой и щедрою.
Вскружит голову тайна судьбы Пантеона,
и заплещут фонтаны на пьяцца Навона.
Под воздействием крепкого кофе эспрессо
испарится куда-то тоска и депрессия.
И шагая по пьяцца и мимо палаццо,
начинаешь навстречу всему улыбаться.
Одарила рагацца[1] несметной энергией,
и восторг так и рвется из плена элегии.
Здесь невольно живешь под диктовку барокко,
все подъемы и спуски вплетаются в строки.
На вершины поднимут ступеньки и лестницы
и, конечно же, кофе прекрасной кудесницы.
Ослепляют черты бесподобного Рима,
повторяешь все то в них, что неповторимо.
И ведет утоленье кофейного голода
к упоенью искусством священного города.
Правда Бернини
Нас пугали так долго: “Страшная правда!”
Повторяли настойчиво: ”Жуткая правда!”
С отвращеньем шептали: “Постыдная правда!”
Сокрушались все вместе: “Горькая правда!”
Но талантливый скульптор Джан Лоренцо Бернини
изваял настоящую правду такою:
без одежд, покрывал, совершенно нагою,
некий шар попирающую ногою.
Уважаемый, мудрый Джан Лоренцо Бернини,
я так долго бродила одна по пустыне,
умоляю, иссякшую веру верни мне
в то, что правда навек с красотою едины.
Аполлон и Дафна. Галерея Боргезе
Бежит в отчаянии нимфа,
за ней в погоне Аполлон.
Не вырваться ему из мифа,
безумно он в неё влюблён.
Утех боится плотских Дафна,
дав целомудрия обет.
Влюблённость бога ей отвратна!
В негодованьи вопиет
и просит у всесильных дева
от посягательства спасти,
изящно превращаясь в древо
с последним криком: “Отпусти!”
Вот ступни обратились в корни,
а ветви выросли из рук.
Так деву, гордую бесспорно,
избавят от постыдных мук.
Бог жаждет нимфу взять за кисти,
несясь за ней на всем пару,
но вместо пальцев гладит листья,
берет в объятия кору.
Погоней за земною страстью
расстроен дико, посрамлён.
“Утехи лишь одни несчастья
приносят,” — понял Аполлон.
Римский Форум
Вот Колизей Веспасиана, Форум,
на все вопросы отвечает мой айфон.
Вот иудеи, что несут Менору —
их путь на арке Тита воплощен.
Не спас от истребления Мессия,
их соплеменник, мученик Христос.
Скорее у него и не просили,
дойдя до полной гибели всерьёз.
И не осталось там на камне камня —
все точно, как он сам же и предрёк.
Такие предсказания программны,
неумолимый выглядит так рок.
Но пред глазами римские руины,
обломок от империи стоит.
Триумфы прошлого, следы кончины
в подробностях мне google объяснит.
Поздней был Рим захвачен новой верой,
пришел на смену христианский культ.
На Божеские милости безмерно
надеются с тех пор, псалмы поют,
вновь натыкаясь всё на те же грабли
кровавых стычек, бесконечных войн.
А древний Рим — вандалами разграблен —
в развалинах спокойно погребен.
Его богатство, золото и мрамор
потрачены на девятьсот церквей,
где о спасенье молятся упрямо
миллионы верующих истово людей,
и делают огромные усилия
для обездоленных несчастных масс,
но сам распятый на кресте Мессия
наверно подзабыл о нас.
Моисей
Триумфальные арки и обелиски,
негативная аура Колизея.
А буквально рядом, ну очень близко
хранится в церкви скульптура Моисея.
В натянутой позе взирает он гневно,
под правым плечом скрывая скрижали.
Дела людские весьма плачевны,
их глупости очень его раздражали?
Перед Моисеем и я робею,
запреты в памяти перебираю.
Шепчу: “Простите, Моше Рабейну.”
А он мне: “Грехи не я отпускаю.”
Раскаянья, исповеди бесполезны
перед великим пророком библейским.
Да будут заповеди железны —
на милосердие не надейся.
Он дал всего лишь моральный кодекс
в непостижимом сияньи Синая,
он вывел из рабства народ на свободу,
чтоб знал он впредь все расклады и коды
и жил, свою жизнь по кодам сверяя.
Бернини. Церковь Санта Мария делла Виттория. Рим
Святая Тереза в экстазе,
и он, конечно, Божественный.
Она с чем-то высшим на связи,
но так неожиданно женственна.
О чем-то нам намекают
черты приоткрытого ротика.
У кармелиток такая
особенная эротика.
Над нею ангел игривый
похож на Амура ли, Эроса.
Ему вид Терезы счастливой
совсем не кажется ересью.
С балкона прелаты, аббаты
глядят на нее и мечутся,
заводят о ней дебаты,
о святости девушки шепчутся.
Тереза глаза прикрыла,
в слоях одежды упрятана.
Блаженства небесного сила
её охватила накатами.
Прекрасно эпоха барокко
изобразила Терезию,
где святость на грани порока,
а шутка равна поэзии.
Фонтан де Треви
Не трави меня хроникой, не трави,
не твори из меня психбольного и хроника.
Все замешано в хронике той на крови,
от словесных атак не хватает мне броника.
Не хватает внимания и любви,
беззащитной, ранимой всегда была неженкой.
Устремляюсь поспешно к фонтану Треви
постоять рядом с ним благодарною беженкой.
А фонтан де Треви говорит: “Не реви.”
Хоть обидчики и не попросят прощения,
никогда не признаются, что не правы —
лишь фонтан и послужит мне в утешение.
Искажения все, что косы и кривы,
он отмоет своею водою прозрачною.
Так прекрасен вовеки фонтан де Треви,
что невольно отступит обидное, мрачное.
Барашки
Потому что я с севера, потому что я с севера,
приведи меня за руку в тихий Трастевере.
Там, где улицы узкие, за мостами, за речкой,
там, где церковь Чечилии и на фресках овечки.
Эти нежные линии, эти агнцы Божии
на роскошное золото столь непохожие.
Созерцаю покорных и кротких барашек,
а монашки поют, и по коже мурашки.
Но вот ночью во время черной бессонницы
ни во что мне не верится, только вертится, стонется.
Я считаю по памяти белых барашек:
— Вас ведут на закланье, живые бедняжки…
Я считаю и осликов, и козлов отпущения,
но не видно заблудшим созданьям спасения.
Это стадо послушное движется, блея,
то к провалу, то к пропасти, то правей, то левее.
То, что надо
Я так надеялась, Италия все сделает, чтоб я оттаяла,
но снова стонет из руины истерзанная Украина,
и вновь израненный Израиль бояться за него заставил.
Мне так хотелось, чтобы новости уняли горестные повести,
но вновь сижу, как под гипнозом невероятного психоза,
дрожу в жару, в начале лета от леденящего ответа.
Осатаневшие валькирии взметнулись вместо перемирия —
ну невозможно с террористом когда-нибудь договориться.
Оставь иллюзии, надежды — с них сорваны давно одежды.
От дури мир готов повеситься, он бесится и в этом месяце.
Сирены и ракет каскады загнали израильтян в мамады.
Мне тоже страшно, даже худо, но… почему-то верю в чудо.
Мечтаю: Франция, Италия, Иран, Британия, Германия
к непобедимому Израилю от благодарности растаяли,
всё поняли и очень рады, что совершил он то, что надо.
Dolce Vita
К тебе возвращаться так сладко, подруга Италия,
и слышать вопрос твой влюбленный опять: Come stai?
Ты не изменилась совсем и тонка твоя талия,
что ж птичку свою перелетную снова встречай!
Опять завораживай речью своею певучею:
Mi piace и Grazie, Prego, конечно, и Ciao.
Ведь небо над птичкой так долго затянуто тучею —
давай итальянское солнце свое расточай.
Повсюду развесив улыбки свои апельсинами,
упорно доказывай, что Dolce Vita — сладка.
Привязывай крепко к себе наслажденьями сильными,
учи, что в гостях эта жизнь, как пушинка, легка.
A presto! До встречи и скорой, подруга Италия!
Che bello! Как это чудесно! — тебе говорю.
К тебе лишь недавно проворною птичкой летала я —
желаньем на крыльях лететь к тебе снова горю.
Примечания
Come stai (коме стай) — Как дела?
Mi piace (ми пьяче) — мне нравится
Grazie (грацие) — спасибо
Prego (прего) — пожалуйста
Ciao (Чао) — привет/пока
Dolce Vita (Дольче вита) — сладкая жизнь
A presto (а престо) — до скорой встречи
Che bello (ке белло) — это красиво
[1] Рагацца — девушка
