Подавляющее число сокурсников — недавние воины. Пусть не представленные подобно Дегену к званию Героя (Ион Лазаревич — дважды!), но тоже понюхавшие пороху. Боевое братство они пронесли через жизнь. Деген к пятилетиям окончания института поминал сошедших с дистанции и воспевал дружбу, овеянную боями. Чем дальше, тем всё больше сокурсников оказалось в Израиле. Общая судьба представителей «не титульной национальности».
ТАЛАНТЫ И ПОКЛОННИКИ
(продолжение. Начало в № 7/2025 и сл.)
ВТОРЫЕ ПОЛОВИНКИ
Женился-остепенился я позднее своих друзей. Так получилось. На их примерах убедился, что, хотя супружество и называют браком, но ничего такого отталкивающего в этом мероприятии нет. Наоборот — радость в два обхвата. У каждого — своя, обсуждению не подлежащая. Область, куда посторонним вход запрещён. Сугубо личная.
У проходной завода «Арсенал» встретил Валентина Николаевича Сахарова с женой и дочкой. Валентина Ивановна в моём представлении навсегда осталась с ниспадающей на плечи волнистой причёской и с улыбающимися глазами. Рядом — Наташа, тоже блондинка, едва доставала макушкой до колена отца. Супруги познакомились и сдружились в Киевском киноинституте. Был такой, до того, как стал слаботочным факультетом Киевского Политехнического.
По отзывам коллег в учёбе и на «Арсенале», куда оба были распределены, Валентина Ивановна не уступала супругу. С её мнением и знаниями считались. Понимаю, обязанности инженера уступают по сложности такому предмету, как теоретическая физика. Это я перекидываю мостик к воспоминаниям нобелевского лауреата Л.Д. Ландау. Он считал, что женщины не могут добиться высот в теорфизике, поскольку дома у каждой куча забот и обязанностей. Но теорфизикой занимаются единицы, а инженеров на производствах до сих пор не хватает.
Первые послевоенные годы, со всеми их бедами и нехватками. Пришла пора, влюбились. Старшая сестра — замужем, её избранник страдал от туберкулёза. Тогда заболевание считалось неизлечимым. Сестра родила девочку и вскоре умерла. Младшая знала, что Сахарова отчислили из военно-морского училища из-за запущенной стадии туберкулёза…
За время общения с Валентином Николаевичем — по субботам и воскресеньям, когда писали для заводской многотиражки стихотворные обозрения — если мы и перебрасывались словами, то по теме задания редакции. Сахаров вырос в большие начальники, возглавил более чем тысячное ЦКБ завода. В его кабинете стал невольным свидетелем разговора с высоким куратором.
Валентин Николаевич в двух словах доложил, что у супруги небольшая заминка с гирокомпасом (с вестибулярным аппаратом — мне объяснил), но уже всё в порядке. Нормально и с дочерью, она отлично учится. Примерно, в пятом или шестом классе…
— Понимаешь, дела у Валентины складывались сложновато, но худшее позади. На расстоянии всё равно не поможет. Мы тут сами справимся.
Мужчины, родившиеся, подобно Валентину Николаевичу в 27-ом и 28-ом (до 30-го годов включительно), считали дни и недели до призыва в армию. На фронт не попали, без них обошлись. Стремились во всём походить на тех, кто в бою. Помимо воли сверяли свои поступки с фронтовиками…
После смерти Сахарова мне довелось участвовать в составлении книги его произведений. В одной из поэм — строки о друге по киноинституту:
…Вплоть до еврейского вопроса,
Что портил настроенье мне.
Мне настроенье, жизнь тебе…
Суть не в том, ощущал или не ощущал я поддержку. Осталась уверенность, что в любой ситуации могу опереться на плечо Николаевича. Хотя, кажется, никогда не пользовался этой возможностью.
Валентин Николаевич Сахаров оставил полотна поэм. Не только сатирическую «Телегу» (в двух частях), что несколько десятилетий не сходила со сцен народных театров «почтовых ящиков». При этом утверждал: «Меня нисколько не волнуя, цветут различные цветы…». Однако ничего прекраснее, и если хотите, интимнее, чем четыре строки, посвящённые Валентине Ивановне, я не встречал нигде и ни у кого:
И если мне останется полдня
И даже Бог не устранит причины,
Ты всё-таки приляг возле меня,
Чтоб я в пучину бросился с вершины.
Понимаю, о «чудном мгновенье», о прочих «высоких отношениях» в комплексе с интимом, не принято говорить вслух. Но сейчас, когда обоих супругов нет в живых, ничто не мешает обнародовать четверостишие. В память о них.
Девяностые годы, купоны-карбованцы летели в пропасть, миллион в отечественной валюте опустился ниже ста американских долларов. В Крыму — перебои с электричеством и теплом. Нонна Гавриловна с утра при деле. При помощи китайских иголок укрощает самодеятельные фонтанчики из плоских батарей отопления.
В столице в сравнении с Крымом, можно сказать, курорт. Воду не отключали, лифты работали. На территорию бывшей Всесоюзной здравницы ринулись богатенькие Буратины. Про дворцы да поместья «новых украинцев» — известно. Но лично знаю четверых предпринимателей средней руки, которые после 14-го года пытались избавиться от крымских поместий да квартир.
Владимир Орлов никогда не упускал случая сослаться на своё восприятие мира, один к одному совпадавшего с реакцией восьми-десятилетнего ребёнка. Как только состояние души шагало в ногу с вдохновением, стихи выходили из-под пера. По реакции Нонны Гавриловны понимал: получилось или приблизительно.
На подпись в «Литературной газете»: «В. Орлов (из Симферополя)» — обратил внимание ещё до того, как стал работать в республиканской прессе. Собкор «Комсомольского знамени» Николай Лесин, он же Николай Самвелян, привёз из Крыма строку: «У арбуза — всюду пузо». Когда стал сотрудником республиканской детской газеты, уговорил редактрису послать в командировку к Орлову — договориться о «праве первой ночи» для нашего издания.
Визит совпал с мрачным периодом в жизни поэта. Издательства, даже местная «Таврия», расторгали договоры и рассыпали набранные книги. Всё из-за двух строк, опубликованных «Литературкой» на последней странице. «И я и вы, и все мы братья — Сказал Удав, раскрыв объятья». Единственный случай, когда газета пришла к читателям не утром в среду, а в четверг. Почти весь тираж успели отпечатать, пока редактор рассмотрел разночтения между первой страницей (с информацией о вводе войск Варшавского пакта в Прагу) и шестнадцатой.
До чая, во время чая, после чая просил и просил читать стихи. Много позже узнал, что к творчеству «Орлова из Симферополя» с уважением относился Самуил Яковлевич Маршак. Сыну Орлова, Юрию, классик подарил книгу с автографом:
Дорогой мой Юрий,
Твой отец знаком
По литературе
С дедом Маршаком.
Нонна Гавриловна сказала, что поздно, что нечего мотаться по гостиницам, что постелила на диване. Я прилип к её мужу, как банный лист. Дошла очередь до восьми строк «прямо из печки», ещё горячих. О корабле, который в море вспоминал о родном причале, а теперь пришвартован к граниту прочными канатами и мечтает о море…
Нонна Гавриловна поставила поднос с посудой:
— Чего ты опять читаешь эти стихи? Я же тебе сказала: хочешь в Москву — поезжай!».
Крымское солнце разбудило в шесть утра. Шлёп-шлёп, пошёл искать удобства. В кухне бодрствовали хозяева, сражались в дурака.
Жизнь одарила меня разными поводами общаться с Владимиром Натановичем. В разговоре всегда, зримо или незримо, присутствовала Нонка, Нонна Гавриловна. Даже в стихах, иные из которых — размером в две строки — могут по напряжению потягаться с трагедиями на пять действий и десяток актов:
Один петушок был в хозяйку влюблён.
А эта хозяйка любила бульон.
Нонна Гавриловна была тонкослёзой. Сопровождал её в Киевское управление авторских прав, ведавшим выдачей гонораров наследникам. Владимир Натанович много писал для кукольных театров. Гонорары, как резюмировал, тоже кукольные. Но благодаря количеству постановок сумма набиралась. Шли мы с Нонной Гавриловной по Киеву. На голову становился, чтобы не упоминать имени её мужа. Всё равно уловит интонацию, остановится, постоит, вытрет слёзы и можно идти.
Как-то давно поделился с Орловым строкой, которая никак не лепилась к очередному стихотворному фельетону. А так хотелось. Не пропадать же добру:
— Апостолы! Столпы моей системы…
Владимир Натанович посерьёзнел:
— Знаешь, есть темы, факты и понятия, которые походя, ради красного словца, касаться не следует.
Так и не решился завести Нонну Гавриловну на Крещатик, к зданию Главпочтамта, к стеле, зафиксировавшей расстояние в километрах от столицы республики до областных центров.
До Симферополя — ровно 666 км. Владимир Натанович взорвался словами, каких от него ни до, ни после не слышал. Вразумил: три шестёрки — сатанинское число, ничего хорошего, кроме беды и ещё раз беды, не предвещает… Опять звоню, сообщаю, что киевские математики перемеряли новой рулеткой, у них получилась другая цифра — то ли 656, то ли 676…
— Поздно спохватились, — отреагировал Владимир Натанович. — Неприятности на наши с тобой головы, уже, наверное, стартовали.
Разговор происходил незадолго до ухода Владимира Натановича из жизни, летом 1999 года. Спустя пятнадцать с хвостиком лет Крым «покинул украинскую гавань…».
Так получилось, что друзья, с кого брал пример, постарше. Присматривался снизу-вверх, мотал на ус. Двое женились по второму разу, трёх сыновей позволил себе лишь один. В основном — по двое, считая и усыновлённых.
С Евгением Михайловичем Севериновым жизнь свела лет через десять после Сахарова. В ранг друзей возвёл и того позднее. Что подтолкнуло? Может быть, реплика ответственного секретаря газеты «Комсомольское знамя» в адрес соседей по шестому этажу киевского Дома печати:
— Эти антисемиты из «Рабочей газеты» не хотят брать на работу мою жену…
Михалыч адресовал слова конкретной фигуре в конце коридора. Жену Михалыча звали Лора, оба они окончили факультет журналистики в Харькове. Вместе с остальными сотрудниками «Комсомольца Донбасса» «Коза» обеспечила Михалыча в Киеве жильём. По убеждению Северинова Лора, как журналист, выше его на две головы. Лет двадцать проработала в «Рабочей газете», в отделе информации. Внештатницей, на гонораре. В штат перевели, когда понадобились корреспонденты освещать Чернобыльскую аварию. Чернобыль укоротил Лоре жизнь.
Трагедией для большинства сотрудников «Козы» обернулся уход Северинова в море — первым помощником капитана. В плавании Михалыч окончательно убедился, что «прошла любовь, завяли помидоры». Нормальные отношения с бывшей супругой сохранились. Уезжая вослед за второй женой и падчерицей в Израиль настоял на встрече с Лорой, пришёл к ней в больницу.
С Лорой никаких делёжек по суду не было. Квартиру оставил ей и дочери. А падчерицу, благодаря фамилии «Северинова», приняли в педагогический институт. С успехом окончила. Бóльшего Михалыч для неё сделать в тех условиях не мог.
С 1948 года, оставшиеся годы детства, юность и зрелость провёл в Киеве, в бывшей черте оседлости, на Подоле. Хорошо понимал, что против лома нет приёма. При случае и без подставляли плечо русские (Сахаров) или украинцы (Северинов). Давали отпор, когда я был готов не то, чтобы смолчать, а не заметить. Стряхнуть грязноватые слова с плеча. Когда человек воспринимает твою боль, как свою собственную, то и возникают чувства, что всю оставшуюся жизнь помогали противостоять типам, держащим нос по ветру…
При схождении с людьми, близкими по духу, по устремлениям, по пристрастиям, мы не обращали внимания на национальность. Не та точка соприкосновения. А уж жёны друзей вообще не твоя парафия.
Обходились без понятия «дружить домами». У большинства, если не у всех, дома-то своего не имелось. Жили в коммуналках, в комнатах на одну семью. Все вместе — бабушки с дедушками, родители и дети.
То есть дружба — дружбой, а эмоции к противоположному полу — отдельно. Личная жизнь. На подробности — табу. Из уважения к лозунгу, популярному в женских школах: «Умри, но не отдай поцелуя без любви!». До окончания десятого класса, до порога юности, у девушек была своя компания, у юношей своя. Пересекались на совместных вечерах, но их организовывали не все и не везде.
Чаще всего знакомился с жёнами друзей на свадьбах или на помолвках. Мероприятия сии особой радости ни молодым, ни их друзьям не доставляли. До сих пор сквозь туман припоминаю свадьбу младшей сестры друга. В пригороде, на природе. Столы уставлены разнокалиберными бутылками с яркими этикетками коньяка, шампанского, «Столичной» и «Московской» водки. В бутылках — сплошь буряковый самогон «Три гички». С крепостью не обезвоженного спирта и со стойким запахом буряка…
Местом знакомств и встреч были кинотеатры, желанный последний ряд. Да скамейки в парках. Особой популярностью в Киеве пользовались склоны Днепра — от Зелёного театра с рестораном «Кукушка» до моста Патона.
Соборы вдоль бывшей Александровской улицы на Печерске снесли перед войной. Лет за двадцать до того, как мы эти парки облюбовали. Включая знаменитую Аскольдову могилу — последнее пристанище киевской интеллигенции. Склепы и надгробия выкорчевали, а тропинки вокруг — остались. Изредка освещаемые фонарями. Скамейки занимали засветло. Откуда бы не вёл спутницу к трамваю, не помню, чтобы сидячие места попадались не занятыми…
Прежде чем обустраивать личную жизнь, моё поколение заботилось о родителях. Валя Прянишников, потомок староверов, пришедших в Черниговскую губернию во времена царицы Елизаветы, таки выбил в строительной конторе квартиру для отца с матерью — первых комсомольцев Добрянского района, репрессированных в конце тридцатых. Женился Валя на женщине с ребёнком, стал для девочки настоящим отцом. Некоторый диссонанс на свадьбе Валика внесли комсомольцы двадцатых годов. Они пели песни, перелицованные на революционный лад. «Стеньку Разина», например: «Комсомолец, зажги факел, мы рассеем тьму небес…».
Сверстники ненамного, но обогнали меня «по вопросу женитьбы». Александра Ивановна, мать моего друга по техникуму, в сердцах бросала:
— Старые собаки, когда вы женитесь!
С её Вовкой мы выпускали сатирический бюллетень под названием «Оса». Я отбирал материал, писал эпиграммы, Вовка рисовал карикатуры. Спустя годы тем же занялся в многотиражной газете «Арсенал». Чаще всего мои тексты иллюстрировал инженер ЦКБ Леонид Рыбакин.
Оба, Вова и Лёня, обзавелись семьями, у обоих родились дочери — Оксана и Ксения. Приезжаю в командировку в Чернигов, поздравляю Валика Пряника (кличка) с рождением ребёнка и прошу познакомить с Оксаной-Ксенией… Валик никогда не разбавлял голос металлом, а тут чуть ли не гаркнул:
— Какая дочка? У нас с Люсей — Павел! Для тебя — Паша …
С Витей Эйдельманом жизнь свела спустя лет двадцать с гаком, на Кольском полуострове. Инженер во втором поколении, его отец всю войну прослужил в железнодорожных войсках, возводил мосты. Витя свёл взрывную смену на руднике с четырёх в месяц до одной. Одновременно взрывал (в переводе на тротил) одну двадцатую американской атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Увеличил на трое суток время вывозки горной массы.
Оба сына Вити пошли по стопам отца, стали горными инженерами. Накануне отправки документов в институт, дабы не вводить в транс приёмную комиссию, Витя взял фамилию жены Галки, стал «Смирновым, который Эйдельман». Уловка сработала, Алика приняли. Подражая отцу, мастеру спорта по гимнастике, Алик записался в более крутую спортивную секцию — дзюдо. Так увлёкся, что на первой же сессии его исключили за… неуспеваемость. Уже как Смирнова. Год поработал у отца на участке, восстановился в институте, карьерно вырос.
Галка, супруга Вити, коренная ленинградка. Вся загоралась, когда рассказывала о фонтанах в Петергофе. Своей специализацией сделала статус жены горного инженера. Витя оставил заметный след не только на своей альма-матер — в Оленегорском ГОКе, но и в Ковдоре (в двух горнодобывающих предприятиях), в Заполярном. Ему, поэту горного дела, тылы надёжно обеспечивала Галка. Так мне никогда не узнать её отчества. Она навеки осталась в тех местах. Ушла из жизни раньше супруга, завещала рассыпать свой прах по кладбищу г. Оленегорска.
Большинство друзей, полной мерой черпали из чаши семейного счастья, а я… А я не мог позволить себе роскоши плодиться и размножаться, без уверенности, что, хотя бы прокормлю новую жизнь. Оно, конечно, можно было перестать выпендриваться, вспомнить о дипломе, полученном в техникуме. Мудрая соседка учила: надо зарабатывать на хлеб насущный наравне со всеми, а стихами можно заниматься после работы. Возможно, и даже точно, она была права. Как выражаются украинцы, имела рацию, но как расстаться с надеждой, которой жил чуть ли не с начальных классов школы? С волнами радости, что приподнимали над землёй при каждом удавшемся стихотворении или извините, стихотворном фельетоне. Не говоря об эпиграммах.
На досуге как-то подбил бабки. Свыше 21 года состоял в неофициальном Союзе старых холостяков. Приняли меня в Союз официально. Помню, когда и где — в общежитии одной из шахт г. Краснодона (того самого!). В конце марта 1954 -го, в день моего рождения. Группа наша — горных электромехаников — наполовину состояла из демобилизованных солдат, призванных в 1943-ем и ранее, прослуживших семь и более лет срочной службы. В ожидании, пока смена мирных лет подрастёт.
Неформальный лидер — Пётр Тополь (формальные — староста и комсорг) — посчитал моё совершеннолетие поводом для сходки одногруппников. Меня торжественно посвятили в старые холостяки. Налили полстакана водки. А мы с Валей Прянишниковым предпочитали розовый ликёр. Ох я расхрабрился! Перецеловал всех девушек нашей группы. Их было аж две — Тома Крыжановская и Люда Иванова.
С Петром Тополем пересечься после техникума не довелось. Он ещё три года учился в Киеве, на ВИКЕ — высших инженерных курсах при политехническом институте. Уехал работать в Донбасс. В Киеве, в «Метрострое», приравненном к «почтовому ящику» и потому закрытому для меня учреждению, пристроился несменяемый комсорг Коля Закревский. Стал даже какой-то шишкой, служил в здании Совета министров.
Мои сверстники проработали по техникумовскому диплому по несколько месяцев в шахтах Подмосковья и Воркуты. Пока не призвали в армию. После увольнения в запас большинство последовало примеру старших товарищей — поженилось. Кто удачно, кто со второй попытки. Ни с кем из однокашников почти не встречался. Связал свою судьбу с газетой, они пошли по технической части.
С Витей Михайловым удалось вместе поработать. Сошлись мы ещё в техникуме, на почве увлечения стихами. Витя, отменно декламировал и вообще его тянуло к театру. Так и прожил отдельно от мечты, от подмостков сцены. На производстве достиг высот. Двадцать лет проработал на севере заместителем директора горнодобывающего предприятия по капстроительству.
Сослуживцы — интеллигентная компания людей, начавших новую жизнь в новой семье и на новом месте. Дефицит профессионалов заставлял активных приверженцев партийных догм смотреть сквозь пальцы на отклонения от морального кодекса строителя коммунизма, предписывающего по одной любви на двоих. Вот ещё одна причина поразительного хлебосольства и радушия северян. Многие из них обрели в неласковых местах пристанище, любовь и душевный покой.
Первая свадьба Вити была грандиозной, комсомольской, в проектном институте, где мы с ним работали. Заехал как-то к нему в Северодонецк. Он долбил стены в туалете, ванной, на кухне — на уровне колена. Чтобы до выключателя сын и дочь могли самостоятельно дотянуться. Не буду задним числом приставать с нравоучениями, но знаю, разрыв с первой женой на детях не сказался. Тридцать три процента алиментов с северной зарплаты большого начальника обеспечили им комфортную учёбу в институтах Харькова.
Жизнь моего поколения и постарше — война разорвала надвое. Не сшить. Друзей с детсадовского возраста ни у кого нет. Они остались в той мирной жизни, где святая просьба «дай укусить» или «дай лизнуть» ещё не родилась. Дружбы с раннего детства, мы не знали.
Витя Михайлов поразил литстудию стихотворением с рефреном: «Всё потому, что ему девятнадцать и девятнадцать лет ей». На занятия заявилась девица со средним образованием, то есть, окончившая десятилетку. Витя, следом Володя Воскобойников, влюбились и одарили незнакомку посвящениями. Она казалась поэтически образованной, знала наизусть всего Симонова, не только «Жди меня».
Володя даже целую тетрадку исписал. Все годы, что мы проработали с Михайловым бок о бок в Заполярье, после рюмки-другой в разговоре всплывало имя давней вдохновительницы. Настолько часто и надоедливо, что супруга Вити чуть ли не зубами скрежетала. Да и мою Таню наши воспоминания в восторг не приводили.
Вернулся в Киев, встретился с предметом давних Витиных воздыханий. Посидели, повспоминали. Больше не захотелось. Перед тобой абсолютно чужой человек, да ещё желающий оставаться «Матильдой в центре событий».
Люди встречаются, сходятся и расходятся, не всегда понимая почему да отчего. Трезвеют глубоко потом. Хорошо, что доходит со временем и на расстоянии. Не сразу после свадьбы.
Было бы совсем одиноко, если бы не жёны друзей. Их дни рождения, дни рождения ушедших супругов — повод позвонить, пообщаться. Как бы вернуться в годы, в которые нет возврата.
Среди немногих — жена Игоря Безгина. Он и Аэлита — в обиходе Ляля — коренные киевляне, не с окраины. У школьников, живших ближе к центру, горизонты пошире.
Отец Игоря принадлежал к когорте людей, считавшихся опорой государства и строя. Почему-то именно из среды детей этих деятелей находили претендентов на комсомольские должности. В отдельных случаях, как на примере Игоря, выбор оказывался весьма удачным. Безгин возглавил комсомольскую организацию Печерского района столицы. Регулярные и поднадоевшие районные конференции стали больше походить на фестивали, чем на стандартную окрошку из докладов, содокладов и выступлениях в прениях. Мне лично (по традиции редактировал стенгазету «Голос делегата») никогда прежде и потом не работалось так легко и свободно.
Игоря заметили, он взлетел на должность директора сразу трёх театров — украинской драмы им. И. Ф. Франко, театра юного зрителя и кукольного. В бывший театр Соловцова, по дорожке, заросшей травой забвения, потянулись зрители, ТЮЗ получил престижную всесоюзную премию. Игорь, как и следовало ожидать, вскоре оказался без работы.
Единственный из киевлян Безгин приезжал ко мне на север. Познакомил его с девушкой Таней, размышлявшей примерять или не примерять реноме моей невесты. Игорь выдал решительную фразу, позднее, если верить актёру Державину, повторённую его коллегой Ширвиндтом:
— Надо брать!
Прошли годы и годы, до золотой свадьбы нам с Таней остались считанные месяцы.
Общаюсь по телефону с Лялей-Аэлитой. Редкое имя, хотя и навеянное временем. За образец чаще брали аббревиатуры с революционным налётом. Мюда (Международный юношеский день) или Нинель (прочитанная задом наперёд партийная кличка В. И. Ульянова). Не знаю, как Ляля, а я дорожу возможностью услышать её. За годы, когда она с Игорем составляли одно целое — более полувека — они так прониклись друг другом, что, кажется, будто на сегодняшнюю повестку дня она реагирует интонациями и даже словами Игоря.
Со Светланой Овдиенко мы одногодки. Её муж, Мирон Петровский, старше на четыре года. Могу восстановить в памяти во что Света была одета, как выглядела в доме на Институтской, куда после женитьбы Мирон переехал. Выражения её лица, когда она склонялась над колыбелью сына, потом дочери. Отношусь к ней, как к Мирону: снизу-вверх. Даже, когда не очень разделяю её увлечённость педагогическим наследием Корчака.
За годы работы на Кольском полуострове навстречался с «декабристками». С жёнами коллег по работе, поехавшими на Север вослед за мужьями. Длиннющая зима, пропитанное комарами лето. Но в общем и в целом было не так уж плохо. В сравнении со «средней полосой».
Светлана Овдиенко, перешедшая на фамилию мужа — Петровская — доказала, что совсем не обязательно отправляться за тридевять промёрзших земель. Чего-чего, а невзгод с головой хватало в благословенном Богом Киеве. В городе, самой природой приспособленном для благополучной жизни. Недаром, в царские времена здесь селились высокопоставленные чиновники, которым в силу вероисповедания не положены были премиальные в виде земельных наделов.
Когда Мирон представил меня Свете, она кончала исторический факультет, дневное отделение Киевского университета. Или уже работала учительницей. Не столь важно. Преподаватели филологического университета Мирону прочили, и по заслугам, блестящее будущее. На литстудии впервые услышал реплику Мирона и с тех пор старался сесть рядом. Аудитория не сводила с него глаз. Дипломная работа студента вечернего отделения Петровского о Корнее Чуковском была вскоре издана в Москве. По тогдашней табели о рангах в среде писателей и критиков — сей факт считался адекватным Нобелевской премии. Мирон продолжал работать, писал книгу за книгой. В большинстве, не дошедших до читателей. Единственный регулярный заработок — слабенький поток внутрииздательских рецензий.
Потребности — в еде, в одежде — Мирон свёл к минимуму-миниморуму. Летом, когда Свету с детьми отправлял на природу, питался пирожками с ливером, по 4 копейки за штуку. Заботы о семье пали на Свету, на её учительскую зарплату. Работала на полторы-две ставки. В первые годы замужества окончила трёхгодичные курсы английского языка. Были такие в Киеве. Давали неплохие знания и право ими воспользоваться. Света утрясала вопросы, связанные с квартирой, устройством детей в детские сады и т. д. То есть, занималась тем, что у Мирона плохо или совсем не получалось. Человек жил литературой.
Не все рукописи Мирона пропали (опять же благодаря Светлане). Горбачёвская перестройка и последующие за ней годы открыли Мирону путь к печатному станку. При падении тиражей. Нашлась постоянная работа — в альманахе-ежегоднике «Егупец». Что позволило Мирону со Светой вздохнуть свободнее и обеспечить образование сыну и дочери.
… Снимаю шляпу перед жёнами друзей. На их плечи пала забота о памятниках над могилами. Светлана Васильевна Петровская не только издала том воспоминаний учителей и учеников своего мужа, но замахнулась на полное собрание его сочинений, изуродованное разухабистой правкой. Знаю Светлану Васильевну более пятидесяти лет и могу с уверенностью сказать, что у неё получится. Отступать она не привыкла.
С Ионом Лазаревичем Дегеном и его Людмилой Наумовной выпало счастье познакомиться, когда они давно справили золотой юбилей совместной жизни. Обращались друг к другу — в семье так принято — по сокращённому варианту, по имени: Ион и Люся. У меня ни наяву, ни в мыслях язык не поворачивается обойтись без отчества. Виделся с ними всего несколько дней, когда, Людмила Наумовна побывала с Ионом Лазаревичем в Киеве на каком-то торжественном собрании ветеранов войны. В нулевых на Украине по традиции ещё отмечались события Великой Отечественной, да и война не величалась Второй мировой.
Познакомил нас профессор мединститута Юрий Вадимович Шанин. Сам он побывал в гостях у Дегена в Израиле и взахлёб рассказывал, как семидесятилетний друг не мыслит дня без бассейна, держит прямой угол, вытянув израненные и обожжённые ноги танкиста. Киев — родной город для Иона Лазаревича и для Людмилы Наумовны. Здесь Деген приобщился к врачебной деятельности, встретил свою любовь.
Знаменитые восемь строк Дегена «Мой товарищ, в смертельной агонии…» давно знал назубок. Запомнил по книге мемуаров студентов московского литинститута. Два раза в качестве эпиграфа их поместили популярные «Известия» над воспоминаниями ветеранов — пехотинца и, кажется, лётчика… Надо добавить легенды о киевском ортопеде, докторе медицинских наук и рядовом враче районной больницы И. Л. Дегене. Т. е., приплюсовать эмоции не любителей стихов, а пациентов, избавившихся благодаря мастерству Иона Лазаревича от тяжелейших недугов.
Общались мы по Интернету. Выйдя после восьмидесяти лет на пенсию, Ион Лазаревич заполнял свои досуги рассказами о былом. К стихам относился придирчиво, а на прозу, да чтобы перечесть свежим глазом, у него терпения не хватало. Нашлось применение моим редакторским навыкам. Может быть, впервые за всю газетную жизнь, я ощутил, что наработанный опыт чего-то стоит.
Люся, Людмила Наумовна, постоянно присутствовала в прозе Дегена, не только в стихах. Познакомились они, когда Ион вернулся в Киев, в ординатуру ортопединститута. После демобилизации поступил в киевский мединститут, однако факультеты этого учебного заведения разбросаны по городу. Не позволяли израненному ветерану поспевать на лекции. Пришлось перевестись в Черновцы.
Подавляющее число сокурсников — недавние воины. Пусть не представленные подобно Дегену к званию Героя (Ион Лазаревич — дважды!), но тоже понюхавшие пороху. Боевое братство они пронесли через жизнь. Деген к пятилетиям окончания института поминал сошедших с дистанции и воспевал дружбу, овеянную боями. Чем дальше, тем всё больше сокурсников оказалось в Израиле. Общая судьба представителей «не титульной национальности». Врага на фронте победили, а житейские подножки — зарплата, квартирные условия, неимоверные сложности с образованием детей — подкосили самых стойких и несгибаемых.
Ион Лазаревич, член партии Ленина-Сталина с 1942-го, став гражданином Израиля, говорил, что если бы его избрали в парламент (то бишь в кнессет), его кресло располагалось бы метров на пятьдесят правее угла здания высшего органа власти…
Не было ни одной встречи с Ионом Лазаревичем, очной или по переписке, чтобы так или иначе в общении не всплывала его Люся.
Бракосочетались в зимний день, отпросились на час с работы. Реакцию супруги на его произведения — и поэтические, и прозаические — воспринимал, как приговор окончательный и обсуждению не принадлежащий. Если Людмила Наумовна браковала опус, да ещё употребляла слово на букву «г», автор бросал рукопись в корзину.
Отца Ион Лазаревич почти не помнил. Деген-старший был своего рода знаменитостью Каменец-Подольска. Как фельдшер. В Киеве, в начале докторской карьеры, на приём к Дегену пришла старушка. Поблагодарила за лечение, спросила доктора, не сын ли он Лазаря — фельдшера из Каменца. Не удержалась:
— До отца, у которого лечилась вся округа, Вам далековато…
Людмила Наумовна окончила архитектурный факультет Киевского художественного института. Поступила на учёбу вскоре после войны. В 1948-м это было бы проблематично, если вообще возможно. Примерно в эти же годы учился в художественном мой четвероюродный брат Изя — по маминой линии Махлиных (у меня отец и мать — однофамильцы). Дальше иллюстратора книг в Союзе художников его не пустили. Как говорила одна партийная дама в таких случаях:
— Ни директором, ни главным инженером, но работал же …
Киевляне не знают, кому они обязаны появлением того или другого здания на образцово-показательном Крещатике. Что уж говорить о других сооружениях «на века». Например, о концертном здании, под нынешним названием «Украина». Или о помпезных кинотеатрах, что примерно в те же годы населили улицы города. Супруга Дегена была хорошим архитектором. Когда семья переехала на ПМЖ в Израиль, она была востребована и получала престижные заказы. При том, что, сами понимаете, специалистов по архитектуре в страну понаехало не меньше, чем врачей.
Счастливый брак, как прочное склеивание двух половинок в одно целое — самое точно определение супружеской пары. Невозможно разобрать, какая из этих половинок главная, а какая, говоря языком кучеров, пристяжная. Индивидуальности дополняют друг друга и сливаются в одно целое. Дружишь с одним, ставя превыше всего мужскую дружбу, а как не взгляни — с двумя. Пообщаешься с жёнами ушедших друзей и в послевкусии остаётся что-то такое, что помогает оживить в памяти фрагменты былых встреч с близким тебе по духу человеком. Неуловимые, но явные нюансы.
Жёны взваливали на свои плечи заботы о тылах семьи. Освобождали головы суженых для великих дел.
В кандидатской и докторской диссертациях Иона Лазаревича Дегена — следы его упорства и дерзаний. Но! Не будь рядом Людмилы Наумовны, взявшей на себя обязанности по воспитанию сына, питанию, одежде и пр., — вообще все бухгалтерские функции, включая выдачу супругу денег на проезд в городском транспорте, вряд ли доктору Дегену удалось достичь высот, сопоставимых, с Монбланом да Эверестом.
И ещё в одном уверен. Не случись в тяжёлом климате Израиля у Людмилы Наумовны катастрофы с сердцем, Ион Лазаревич прожил бы дольше 92 лет. Выжил же он после смертельного ранения в 45-м. На одном из памятников, поставленным советским воинам в Восточной Пруссии, выбита его фамилия…
(продолжение следует)
