Дедушка обнимает меня и прижимает к себе. Это было последней каплей. Я рыдаю, как безумный, даже подвываю, как побитая собака, и цепляюсь за дедушку. Он тихо говорит на иврите что-то успокаивающее. Его голос вдруг становится чистым и мягким. Через некоторое время я успокаиваюсь, беру его под руку. До самого дома мы идём молча. У дверей нас уже ждёт Хава. У этой женщины глаз, как алмаз. Она видит — у нас что-то случилось, но ничего не спрашивает.
МОЯ СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ
В ПОИСКАХ МОЕГО ПОТЕРЯННОГО БРАТА
Перевод с немецкого Киры Немировской
(продолжение. Начало в № 8-9/2025 и сл.)
«Почему ты нам не сказал, что болел туберкулёзом? Ты понимаешь, к каким неприятностям это могло бы привести?» — спрашивает меня полковник. Когда я вернулся в Рамат-Ган, он встретил меня на автобусной остановке и привёл в свой кабинет.
На его вопрос я не отвечаю.
«Я распоряжусь, чтобы тебя отправили в санаторий для лёгочников. Этот санаторий — один из лучших в Ливане. И климат там почти не отличается от европейского».
Я продолжаю молчать.
«Там даже вишнёвые деревья растут» — продолжает полковник.
«Но сначала я должен найти брата. А потом мы с вами обо всём поговорим», — наконец говорю я.
Полковник улыбается, садится за свой письменный стол.
«Ну и упрям же ты, парень! Как только твоя мать с тобой справлялась!»
«Она точь-в-точь такая же».
Полковник раскатисто хохочет. «Мы с ним наверняка поладили бы», — думаю я.
В кабинете полковника появляется Шимон, и как раз в тот момент, когда я рассказываю, что в концентрационном лагере не был и туберкулёз подхватил совсем в другом месте. Шимон предлагает мне навести справки о моём брате. «В его возрасте он наверняка уже был военнослужащим и участвовал в боях близ Цавы. Как зовут твоего брата?»
«Адольф Деген».
Шимон вздрагивает, вопрошающе смотрит на меня: «Адольф?»
«Адольф», — утвердительно киваю я. — «До сих пор понять не могу, как моему отцу взбрело назвать брата этим именем».
Шимон притягивает меня к себе, обнимает. «Забудь про Гитлера. Имя, в сущности, ни о чём не говорит. А Гитлер — это прежде всего Гитлер».
Я прощаюсь с полковником. Вместе с Шимоном мы направляемся к моей палатке. Мои вещи аккуратной стопкой сложены на койке. Я нахожу свой бумажник и хочу положить его в карман.
«Проверь, всё ли на месте».
Доллары лежат там, куда я их положил. Моё удостоверение об отсутствии гражданства тоже. Последним я вытаскиваю из бумажника израильский паспорт на моё имя. «А это откуда взялось?» — спрашиваю я и сую свой новый паспорт прямо под нос Шимону. — «Ты что, в моих вещах рылся?»
«А что мне оставалось делать?»
«Ты наверняка прикарманил листок с адресом моих родственников».
«Ничего подобного. Этот листок лежит в твоём израильском паспорте. Ну, и как твои успехи в поисках брата?»
«Я узнал, что двоюродная сестра моей матери живёт в Петах-Тикве. Может быть, она что-то знает о брате!»
Моя армейская эпопея закончилась. Я протягиваю Шимону руку.
«Береги себя, упрямец». Шимон крепко, как тисками, сжимает мою руку.— «И ещё одно». Он задерживает меня у входа. «Твоё старое удостоверение недействительно. Можешь сохранить его и показывать своим внукам. А на израильском паспорте ты должен поставить свою подпись».
Я уже закрываю чемодан, когда у палатки останавливается «джип». «Садись!» — приглашает меня Шимон. — «Я отвезу тебя к родственникам».
«Вот это сервис!» — усмехаюсь я, забрасывая чемодан на заднее сиденье. — «Ну что ж. Поехали в Петах-Тикву. Адрес моих родственников ты уже знаешь».
Лицо Шимона по-прежнему невозмутимо. «Их фамилия Рудольф? Звучит очень уж по-немецки. Твоя мать часом не из Хемница?»
Он подмигивает мне. «Джип» трогается. Этот Шимон — изрядный пройдоха!
Мы сворачиваем на главную улицу. По обеим сторонам улицы стеной высятся кипарисы, защищающие апельсиновые деревья от знойного ветра пустыни. И вновь я ощущаю этот неповторимый, чарующий аромат. Спустя годы, каждый раз, приезжая в эту страну, я по-новому радуюсь этому забытому волшебству.
Петах-Тиква — крошечное поселение, притулившееся к подножию высоких холмов. Шимон останавливает «джип» у неприметного маленького домика с двумя соседствующими друг с другом входными дверями. «Это здесь», — говорит он. Не вылезая из машины, Шимон ставит мой чемодан на землю. «Кстати, тебе привет от Любы. Помнишь девушку с тюбиком губной помады? Ну, я поехал. Соскучишься — приезжай как-нибудь». Дверца кабины захлопывается. «Джип» трогается с места. А я со своим чемоданом стою у входа в дом. Какой же он крошечный! Да в нём, кажется, больше двух человек разместиться не смогут!
Господи боже, что я здесь делаю? Это же край света! В моём бумажнике — письмо от матери нашим родственникам, которых я никогда не видел. Я смотрю на противоположную сторону улицы. Мне хочется смотаться отсюда, да поскорее. Уехать в Тель-Авив или в Хайфу. Ведь ходит же здесь какой-то транспорт!
Внезапно кто-то окликает меня: «Это ты Макс-Михаэль из Йекенландии?»
Я поворачиваю голову. Справа у входной двери я вижу очень маленькую женщину. Женщина кажется мне немолодой. Я подхожу поближе.
«Ты Макс-Михаэль из Йекенландии?» — повторяет вопрос женщина. Я прислушиваюсь к её хрипловатому голосу. Она называет меня «Михаил».
«Я из Германии», — смущённо лепечу я, и чтобы лучше разглядеть женщину, подхожу ближе, но внезапно останавливаюсь и едва удерживаюсь на ногах. «Тётя Регина?» Сходство с моей берлинской тёткой настолько велико, что я в страхе опускаю на землю свой чемодан.
«Нет, я всего лишь её двоюродная сестра. А ты, стало быть, и в самом деле Макс» — говорит женщина. — «Ну, входи». Женщина делает рукой приглашающий жест. Я вхожу и оказываюсь в довольно вместительной, чисто убранной кухне. Женщина зовёт меня в смежную с кухней комнату. «Располагайся поудобнее», — говорит она. Я ставлю чемодан на пол, и мы возвращаемся на кухню. «Большой холодильник — для молочных продуктов, холодильник поменьше — для мясных. Бери что захочешь». Женщина берёт сумку, кладёт на кухонный стол ключ и идёт к выходу. У дверей она останавливается и объясняет, что ей нужно уходить на работу. Вернётся она поздно вечером. Постель она для меня уже приготовила.
«Ты очень набожная?» — интересуюсь я, когда вечером сижу на кухне и смотрю, как Хава хлопочет у плиты. «Да нет, не слишком», — отвечает она и объясняет: пока жив отец, она должна придерживаться предписанных религией правил. «Понимаешь, религия для моего отца — жизненный эликсир. Да у него земля бы из-под ног ушла, если бы я вместе с ним не придерживалась всей этой ерунды. А ему ведь девяносто восемь лет». Отец Хавы твёрдо уверен, что бог перед тем, как призвать к себе, подаст ему знак. А она, Хава, обязана отцу тем, что осталась жива. Большая часть их родственников после первой мировой войны бежала из Польши в Россию, чтобы спастись от антисемитских погромов. А потом вернулся Троцкий со своими коммунистами, и родственники оказались брошенными на произвол судьбы; теперь еврейские погромы устраивали казаки. Было это, насколько Хава помнит, в 1921 году. В одном из таких погромов от рук казаков погибла её мать, а ей с отцом удалось бежать сначала в Германию, а оттуда — на корабле в Палестину. О судьбе оставшихся в России родственников они с отцом ничего не знают.
Хава накрывает на стол. «Ну, хватит об этом. С минуты на минуту из синагоги возвратится твой дедушка. К его приходу еда должна быть готова».
«А что ты жаришь?» — интересуюсь я.
«Хацилим. Кажется, в вашей Йекенландии это называется баклажаны».
«Баклажаны, говоришь? Пахнет вкусно!»
«И при этом не так дорого, как мясо. К тому же и для здоровья гораздо полезнее».
«Почему ты меня называешь «йеке»?»
Хава смеётся. «Да ведь ты же из Германии приехал! И родился тоже там. Только немцы так чудно звук «е» произносят. Как будто кто-то нечаянно газы выпускает».
Хава смеётся ещё громче, и я начинаю смеяться вместе с ней. Мне хочется её обнять, но я не решаюсь. Быстрым движением Хава снимает сковороду с огня, подходит ко мне, прижимает меня к себе и целует в лоб. Я обхватываю её, опускаю голову на её плечо. «Как ты похож на своего родного дедушку, брата моего отца! Те же глаза, тот же цвет волос!» Она проводит рукой по моим волосам, потом отстраняется и пристально вглядывается в моё лицо. «Нос и подбородок — точь-в-точь, как у твоего деда. Правда, я видела его только на фотографиях. Твой дед в своей австрийской военной форме выглядел так элегантно! Он ведь, дурень этакий, тогда на войну отправился. Мой отец не смог простить ему это. Думаю, отец до сих пор горюет о том, что так рано потерял младшего брата».
«А что же моему деду оставалось делать?»
«Он пошёл на войну добровольно. Любой врач признал бы его непригодным к военной службе. К тому же он уже был стар. Однако твой дед считал, что как офицеру-резервисту ему в то время следовало непременно находиться в армии».
Хава подталкивает меня к стоящей у стены скамейке и уговаривает поесть. Мне совсем не хочется, чтобы в момент первой встречи с братом мого деда я сидел за столом с набитым ртом. Но Хава неумолима и пододвигает мне тарелку с едой. «Давай ешь. Уже бывали дни, когда я должна была подниматься в синагогу, чтобы забрать отца. Иногда он просто отказывается оттуда уходить, — боится, что по дороге домой с ним удар случится. Только в синагоге он чувствует себя уверенно».
«И как же тебе удаётся его уговорить?»
«Я уверяю его, что Израиль — одна сплошная синагога».
Мы слышим, как кто-то поворачивает в замке ключ от входной двери. Хава возвращается к сковороде с баклажанами.
«Я заговорю с отцом первая. Твой голос может его испугать — ведь ты заговоришь с ним очень громко. С ним нужно громко разговаривать».
Дверь распахивается. На пороге стоит очень высокий и худой старик с белоснежной бородой, доходящей почти до пояса. Плоская чёрная шляпа отбрасывает тень на его лицо, рука крепко держит дверную ручку.
«Иди сюда, отец», — зовёт Хава старика. — «У нас в гостях твой внучатный племянник из Европы».
Он поворачивается ко мне спиной, заботливо закрывает входную дверь. Затем он снимает шляпу, и я вижу блестящую лысину, которую обрамляет венчик седых волос на затылке.
«Это Михаэль», — указывает на меня Хава. Он вопросительно смотрит на неё. «Михаэль», — повторяет она. — «Внук твоего брата».
Хава говорит громко, почти кричит. Мне даже кажется — сейчас старик испугается.
Но испуганным он не выглядит. Скорее, немного смущённым. Он подходит к дочери, выжидающе смотрит на неё. Я хочу встать со скамейки, но Хава жестом показывает мне — вставать не нужно. Она достаёт из шкафа голубую бархатную кипу, надевает её старику на голову. Потом громко кричит ему в самое ухо — пусть он садится за стол, еда стынет.
Не выпуская руки дочери, старик поворачивается в мою сторону. У него большой, с горбинкой, нос. Из ноздрей торчат кустики седых волос. Большие серо-голубые глаза внимательно смотрят на меня. Всё еще держась за руку Хавы, старик подходит ко мне.
«Откуда ты?»
Его голос звучит так, как будто он не пользовался им по меньшей мере несколько лет. Я вздрагиваю, а стоящая позади старика Хава кричит ему в самое ухо, что я приехал из Европы. Из Йекенландии. Он смотрит на меня в упор.
«Ты откуда?» — повторяет он.
«Я из Германии», — кричу я старику в самое ухо.
Он опускается на пододвинутый Хавой стул, наклоняется ко мне так низко, что я чувствую его дыхание и вижу его лицо, изрезанное бесчисленными морщинами, и произносит почти нормально звучащим голосом: «И в самом деле, он приехал из Германии». Последнее слово он произносит с какой-то особенной интонацией. Его голос неожиданно теплеет. Я едва сдерживаюсь от желания пожать ему руку.
Хава ставит перед ним тарелку с жареными баклажанами, кладёт рядом вилку и нож. Старик ощупывает макушку — на месте ли кипа — и тихо произносит короткую молитву. Его иврит безупречен, без привычного для меня местечкового акцента.
Помолившись, он приступает к еде. Наш интерес друг к другу отступает на задний план. Мы заняты жареными баклажанами.
Хава садится возле меня и смотрит, как я ем. Первый проглоченный кусок вызывает у меня чувство восторга. Я с надеждой смотрю на сковороду — а вдруг там осталось ещё немного. Старик тоже поглощает баклажаны с завидным аппетитом.
На следующее утро, ровно в шесть, старик уже на кухне. В руке у него стакан с водой. Он пьёт воду маленькими глотками. Одновременно с этим Хава надевает на другую руку отца рукав его длинного чёрного пальто. Прежде чем он выходит из дома, дочь снимает с его головы кипу и заменяет её чёрной шляпой. Старик, кажется, совсем не замечает этого. Он всё ещё держит в руке стакан с водой. Хава пытается забрать у него стакан и суёт мне в руки кипу. «Если ты хочешь сопровождать его в синагогу, ты обязательно должен её надеть», — говорит она мне тихо.
Внезапно старик громко спрашивает: «Где моя кипа?»
«Я дала её Михаэлю», — так же громко отвечает Хава. — «Он хочет пойти с тобой».
Старик коротко кивает, передаёт Хаве стакан и выходит на пыльную улицу.
Обогнув соседний дом, мы сворачиваем на тропинку, круто поднимающуюся в гору. Дедушка шагает впереди размашистым шагом, полы его длинного чёрного пальто развеваются. Чтобы поспеть за ним, мне приходится почти бежать. Наверное, мы прошли уже половину пути — на гребне холма я вижу белое здание, освещённое утренним солнцем. Дедушка замедляет шаги. Теперь расстояние между нами заметно уменьшилось, я слышу его тяжёлое дыхание. Наконец он останавливается. Я тут же оказываюсь рядом. Не глядя на меня, дедушка опирается на моё плечо. После короткой передышки он отталкивает меня и снова идёт. Его шаги уже не столь решительны, но на удивление энергичны.
И вот мы наверху. Вблизи здание синагоги оказывается довольно запущенным. Штукатурка на стенах во многих местах облупилась. Сразу видно — здание нуждается в ремонте. Фасад синагоги производит на меня столь удручающее впечатление, что я даже побаиваюсь войти внутрь.
Дедушка открывает тяжёлую деревянную дверь и выжидающе смотрит на меня. Я уже собираюсь войти, но он преграждает мне дорогу. Я же совсем забыл про лежащую в моём кармане кипу! Я вытаскиваю кипу из кармана, и дедушка осторожно надевает её мне на голову. Потом он несколько раз поправляет кипу на моей голове и даже делает несколько шагов назад, чтобы посмотреть, правильно ли она надета. Наконец он легонько хлопает меня по щеке и жестом приглашает заходить.
Никогда я не видел так бедно обустроенной синагоги. Некрашенные молитвенные скамьи сделаны из какого-то светлого дерева. Из того же дерева сделан священный ларь, в котором хранится Тора. Лучи утреннего солнца, заливающие помещение синагоги золотистым светом, только подчёркивают убогость обстановки.
Теперь я вижу, как много вещей спрятано в широком чёрном пальто дедушки. Из пришитой к подкладке пальто полотняной сумки он неторопливо достаёт талес и молитвенные ремни. Не снимая шляпы, одним ремнём дедушка обвязывает голову, затем, закатав левый рукав, наматывает на руку второй ремень. Рука своей старческой худобой напоминает руку истощённого голодом ребёнка.
Кроме дедушки, в синагоге ещё десять-пятнадцать мужчин. Все кажутся мне очень старыми. С тайной гордостью я замечаю, что выглядят эти мужчины много дряхлее дедушки. Я слышу его бормотание. Он глубоко погружён в молитву. Хава, наверное, права — в синагоге он ищет защиту от смерти.
Так продолжается довольно долгое время. Остальные мужчины уже сложили свои молитвенные принадлежности в чёрные сумки. Они громко разговаривают друг с другом, обмениваются последними новостями, делятся личными проблемами. Дедушка всё ещё молится. Я уже хочу попросить этих мужчин разговаривать потише, как вдруг ощущаю на себе дедушкин острый взгляд. Он незаметно качает головой, улыбается, сворачивает талес и начинает разматывать молитвенные ремни.
По дороге домой дедушка радуется предстоящему завтраку. «Утром, прежде чем выйти из дома, я пью только немного воды. Тело ведь и без того тяжёлое, а подниматься нужно в гору. Зачем же мне ещё и съеденный завтрак с собой тащить! Иначе можно так нагрузить сердце, что сам Господь помочь не сможет. Понимаешь?»
«Но ведь когда-нибудь этого не избежать, дедушка!» — говорю я и тут же зажимаю рот рукой: я сболтнул лишнее! Поздно. Дедушка останавливается. Мне кажется, что он раздумывает над тем, что я сказал. Затем идёт дальше. «Господь дал нам жизнь для того, чтобы мы сохраняли эту жизнь как можно дольше и оберегали её от наших врагов. Жизнь — творение Господа. Человеческим разумом её не постичь. Запомни это». На мгновение он снова останавливается и смотрит на меня ясными, молодыми глазами. «Каждый из нас завершит когда-нибудь этот жизненный круговорот. Причём каждый по-своему. В том числе и ты». И безо всякого перехода дедушка спрашивает: «Ты тоже хочешь есть?» Я уже готов ответить, что тоже хочу есть, как вдруг он поднимает руки к небу и громко произносит: «Каждый человек получает в подарок от бога только одну жизнь».
В первую минуту я даже не знаю, что сказать на это. Но затем вижу — он погрузился в свои размышления, и я перестал существовать для него. Совсем как в прошлый вечер.
«Он должен будет объяснить мне кое-что», — думаю я. Как только представится возможность, я расспрошу его о бессмертии души и о возникновении новой ипостаси. Ведь
именно на этом и основана его вера!
Ночью я долго не мог уснуть. Сегодня Хава пришла с работы поздно вечером. Мы с дедушкой сидели на кухне, и я смотрел, как он готовил ужин. Перед тем, как приступить к его приготовлению, дедушка заправил за брючный ремень свою длинную бороду, чтобы она не мешала работе.
Острым ножом дедушка нарезал тёмный хлеб на аккуратные тонкие ломтики, поставил на стол горшочек с маргарином, почистил апельсины и яблоки, разрезал их на аппетитные дольки и положил дольки на большое блюдо. Потом расколол и вынул из скорлупы гору грецких орехов и высыпал на другое блюдо. Всё это дедушка проделал машинально, отработанными движениями и без напряжения, словно хотел показать мне, что и в его возрасте приготовить ужин — не проблема.
Я смотрел на дедушку и досадовал на самого себя — почему у меня недостаёт смелости продолжить начатый утром разговор? Прошёл день, а мы так и не возобновили нашу такую интересную беседу. Я с удивлением наблюдал за его рассчитанными движениями и не хотел отрывать его от работы
Как только дедушка приготовил ужин, входная дверь открылась. Вернулась с работы Хава. Бросив нам короткое «шалом», она через кухню прошла в свою комнату. Спустя несколько минут Хава вернулась на кухню и обессиленно опустилась на скамью рядом со мной.
Открыв большой холодильник, дедушка вытащил оттуда бутылку молока. «Сначала вымой руки, а уж потом за стол садись!» — сказал он дочери. «Его голос всё ещё пугает меня»,— подумалось мне. Хава послушно поднялась и исчезла в ванной. Дедушка всегда настаивал на том, чтобы Хава, садясь за стол, мыла руки. Позднее она рассказывала мне, что не уставала повторять отцу — на работе, в больнице, она ежедневно, бесчисленное количество раз, моет руки. Однако дедушка всегда садился за стол только после того, как Хава, в очередной раз вымыв руки, выходила из ванной.
Перед тем как заснуть, я решаю — утром обязательно спрошу дедушку, что он понимает под вторым рождением. Ведь многие из-за своих грехов боятся в следующем рождении появиться в образе зайца, мухи и даже священной коровы.
Я сижу на кровати. В доме — мёртвая тишина. Я снова ложусь и ещё добрых два часа без сна ворочаюсь в постели, слышу, как Хава хлопочет на кухне. Наконец я тащусь в ванную и уже почти кончаю приводить себя в порядок, как в дверь ванной кто-то оглушительно барабанит. Я отпираю. Дедушка рывком распахивает дверь ванной и запирает дверь изнутри.
На кухне Хава суёт мне в руки американскую кепку: «Я раздобыла это для тебя», — говорит она с улыбкой. — «Дедушка хочет забрать у тебя свою кипу. Ты случайно не потерял её?» Я вынимаю кипу из кармана и кладу на стол.
«Вот и хорошо». Хава приглаживает мои волосы. «Это для того, чтобы шапка сидела как следует. Иначе будешь выглядеть, как наёмный танцор. А теперь сделай себе бутерброд. Думаю, ты снова хочешь пойти с дедушкой в синагогу».
«Я буду завтракать с ним, когда мы вернёмся».
«Как знаешь. Выпей хотя бы стакан молока».
«Нет, только воду».
Хава смеётся. «А ты, оказывается, тоже с причудами». Она пододвигает мне стакан молока. Я делаю глоток.
«Можешь опять носить под шляпой свою кипу», — говорит Хава выходящему из ванны дедушке. — «Я нашла для него другой головной убор».
Своим хриплым голосом дедушка бормочет что-то себе под нос, откашливается и наконец произносит: «Доброе утро!»
«Я приготовлю для вас хороший завтрак — сегодня у меня ночное дежурство. А вы по возможности возвращайтесь пораньше. Нечего там наверху беседы разводить — я тоже есть хочу».
Дедушка неодобрительно смотрит на дочь, надевает на голову кипу, поверх неё — свою чёрную шляпу. Через минуту он уже на улице. «На обратном пути я возьму его в оборот», — думаю я, поражаясь энергии, с которой он преодолевает подъём по крутой тропинке.
«Дедушка», — спрашиваю я на обратном пути. — «Дедушка, когда люди становятся такими старыми, как ты, они, наверное, рассматривают свою жизнь под особым углом зрения». Дедушка смеётся. «Ты рассуждаешь, как доктор-йеке, который толком не знает, о чём он должен говорить. Я знаю пару таких дурачков. Говори, что сказать хочешь, а не ходи вокруг да около, как кошка вокруг миски с горячей кашей».
«Даже не знаю, как мне начать».
«Давай, говори».
«Что заложено в словах «да живём мы вечно»?»
Дедушка останавливается. На меня он не смотрит.
«Я видел уйму трупов», — говорю я. — «Я видел оторванные конечности. Я видел кисть руки в перчатке, валявшуюся возле трупа, которому она вовсе не принадлежала».
Дедушка снова идёт дальше. Я бегу за ним и, задыхаясь, рассказываю об ужасных людях, которые убивали друг друга, рассказываю о том, как моя мать не хотела жить после того, как узнала, что евреев собираются истребить.
Дедушка ускоряет шаги.
«Я хочу знать, могут ли такие люди после смерти вновь рождаться в другом обличье», — кричу я ему вдогонку.
Внезапно он останавливается, поворачивается в мою сторону. Лицо его невероятно изменилось. Теперь он выглядит на все свои девяносто восемь лет. Так, наверное, выглядел Авраам, занесший нож над своим сыном Исааком, чтобы принести того в жертву. Я нерешительно подхожу к дедушке. Он кладёт мне на плечо руку и тихо произносит: «Не бойся». Его голос звучит неожиданно мягко. «Наверное, ты прав. Чем старше человек, тем дальше он видит. Должен ли я открыть тебе неизведанное? Чем старше становится человек, тем ближе его переход в иную жизнь. Поэтому он не должен допускать, чтобы им овладевали дурные мысли».
«А если он это допустит?»
«Он не родится комаром или каким-нибудь безмозглым животным. Человек и во втором рождении будет человеком. Плохим или хорошим. Точно так же и зверь будет зверем».
«И тогда всё начнётся сначала, да? Зло будет убивать, добро — истекать кровью, так, что ли?» — шепчу я.
«Нет, мой сын», — отвечает дедушка и нежно обнимает мои плечи. Неужели он услышал, что я сейчас сказал? А может, он умеет читать мысли? «Однажды зло станет слабее, поверь мне. А добро будет становиться всё сильнее. Пути Господа — это не наши пути. Эти пути бесконечно длиннее, они растянуты во времени. Разве ты можешь представить себе, что Господь смертен? Нет? Поэтому и не нужно бояться. Ты — божье создание. Мы все в руках Господа. Пойми и прими это».
«Однажды мне приснилось, что я погиб в газовой камере и вновь родился в образе овчарки Гитлера. Почему мне это снится, дедушка?»
Он откашливается. Его покашливание напоминает сдержанный смех. «Всё это твои фантазии. Однако мысль интересная. А когда ты родился собакой, ты знал, кем был до этого?»
«Ещё бы, конечно, я это знал».
«Ну тогда, будучи собакой, ты знал бы наверняка, что твоя жизнь в образе собаки тоже не бесконечна». Опять покашливание, напоминающее сдержанный смех. «Ладно, оставим эту тему. Лучше расскажи о своей матери. Она здорова?»
«Да, здорова».
«У моего брата было восемь детей. Твоя мать — одна из этих восьми. И мой брат бросил своих детей на произвол судьбы! Свою жену, всю свою семью на произвол судьбы бросил, чтобы заниматься этой ужасной профессией!»
«Дедушка, он же погиб!»
«Кто занимается этим, непременно погибнет сам».
Мы уже подошли к его дому. Остановившись, дедушка спрашивает, помню ли я свою бабушку. Я утвердительно киваю. Дедушка снимает руку с моего плеча. «Твоя бабушка была очень красива. У неё были великолепные волосы. С золотистым отливом».
«Она носила высокую причёску», — вставляю я. — «Но иногда она распускала волосы для нас, своих внуков. И распущенные волосы спускались почти до колен».
На моей кровати лежат моя отглаженная рубашка и костюм, который мне сшила мать в одном из берлинских ателье. Я получил этот костюм от неё в подарок к своему последнему дню рождения. Костюм был сшит из материала, который мать привезла из своей первой поездки в Хемниц. Из такого же материала отец сшил себе два костюма, когда начал поправляться.
Предполагал ли он, что три года спустя он будет до полусмерти избит нацистами и умрёт? Да ему, наверное, это и в голову прийти не могло!
Отцовские костюмы были хорошо сшиты и прекрасно на нём смотрелись. Отец носил костюмы в праздничные дни по очереди, но друзья и родственники думали, что он носит один и тот же костюм. И выглядели эти костюмы так, как будто они вчера были сшиты. На восхищённые расспросы отец неизменно отвечал: «Так ведь английский же материал!»
Дедушка уже готов к выходу. На нём старомодный чёрный костюм с длинными полами. Поля его отороченной мехом шляпы так широки, что из-за них почти не видно глаз.
Я одёргиваю полы моего пиджака, застёгиваю пуговицы. Не забываю я и американскую кепку. Мы отправляемся.
В этот пятничный вечер в синагоге много народа. Ничто не изменилось, но кажется — молитвенное помещение озарено каким-то особым светом.
Я не могу отвести глаз от дедушки. Он раскачивается вперёд-назад, словно в трансе. Его губы непрерывно шевелятся, но я ничего не слышу, лишь время от времени — какой-то тихий, похожий на чмоканье, звук. Дедушка полностью погружён в молитву. Лицо застывшее, отрешённое. Перед окончанием молитвы он открывает глаза и смотрит на меня таким умиротворённым, таким полным расположения и симпатии взглядом, что я готов расплакаться.
«Иногда ты становишься поразительно похож на моего глупого брата, отца твоей матери», — говорит дедушка уже знакомым мне скрипучим голосом. — «У тебя бывает такое же скорбное выражение лица». Он ускоряет шаги, словно хочет спастись бегством от нахлынувших воспоминаний.
«Сейчас ты отведаешь супа с лапшой, который готовит Хава. Это самый лучший суп с лапшой во всём Израиле. Моя дочь готовит его лучше всех здешних поварих. А что стоят испечённые ею халы! Да знаешь ли ты вообще, что это такое?»
«За кого ты меня принимаешь?» — спрашиваю я с вызовом. — «Когда отец был ещё с нами, хала каждую пятницу появлялась на нашем столе».
В дедушкиных глазах я читаю сомнение. «Твой отец был набожным?»
«Да, тоже».
«Что значит «да, тоже»?»
«Да, тоже» значит «да, тоже».
«Ясно». Дедушка сдержанно смеётся. — «Стало быть, он не был набожным».
«Конечно, отец был набожным, а как же иначе?»
«Да, тоже», — передразнивает меня дедушка. — «Ваша семья ела кошерное?»
«Нам нельзя было есть кошерное».
«Что?!» Дедушка останавливается.
«У отца был туберкулёз. Поэтому ему нужно было есть свинину, жирную свинину. И сало. И шмальц…»
«Прекрати!» Выражение дедушкиного лица резко меняется. Кажется, в следующую минуту его вырвет.
«Я забыл — ещё ему нужно было есть ветчину». Неожиданно для себя я начинаю безудержно всхлипывать.
Дедушка обнимает меня и прижимает к себе. Это было последней каплей. Я рыдаю, как безумный, даже подвываю, как побитая собака, и цепляюсь за дедушку. Он тихо говорит на иврите что-то успокаивающее. Его голос вдруг становится чистым и мягким. Через некоторое время я успокаиваюсь, беру его под руку. До самого дома мы идём молча. У дверей нас уже ждёт Хава. У этой женщины глаз, как алмаз. Она видит — у нас что-то случилось, но ничего не спрашивает. Мы садимся за стол. Господи, молюсь я про себя, уплетая суп с лапшой, Господи, разреши этому старику пожить ещё немного. Неожиданно я чувствую, что проголодался. После двух тарелок супа Хава даёт мне тарелку с большим куском варёной говядины, придвигает баночку с тёртым хреном, отрезает ломоть хлеба. Одновременно она рассказывает мне и дедушке о пациентах больницы, в которой она работает, о сумасбродном арабе, отказывающемся лежать в одной палате с евреем. Я слушаю Хаву рассеянно, в пол-уха.
Дедушка наливает мне вторую рюмку, чокается. Взгляд его становится всё оживлённее.
«Вино домашнего приготовления!» — громогласно провозглашает он. — «Ещё одно достижение Хавы. А её вишнёвка! Когда-нибудь ты её обязательно попробуешь. Ты уже пил что-нибудь подобное? Твоя мать тоже умеет делать вишнёвку?»
«Конечно», — соглашаюсь я.
«Из чего делают вишнёвку?»
Дедушка наклоняется ко мне. Его нос почти касается моего лица.
«Вишнёвку делают из вишен!» — отвечаю я, пытаясь увернуться от дедушкиного носа.
Расхохотавшись, дедушка откидывается назад.
«Если ты знаешь, что это такое, давай попробуем и сравним, чья вишнёвка лучше. Хава, угости-ка нас вишнёвкой!»
«Даже и не думай. Ты же знаешь — она ещё не вполне готова».
«А откуда у вас вишни?» — пытаюсь я перевести разговор на другую тему.
«Из Ливана», — говорит дедушка и испытующе смотрит на дочь.
«Сегодня вишнёвки не будет», — отмахивается Хава. — «Я уже чувствую — ты сейчас в пляс пустишься». И добавляет, повернувшись в мою сторону: «Когда он выпьет, начинает вести себя, как старый хасид. А это может быть вредно для его здоровья».
Дедушка всё так же пристально смотрит на дочь.
«Ладно, в следующем месяце будет тебе вишнёвка. Обещаю». Хава поднимается, подходит к отцу и целует его в лоб.
Было бы здорово остаться здесь подольше, думаю я. Мне почти кажется, что я нашёл свой дом, свою семью.
Я получил письмо из Хайфы от Клаузнера. Он пишет, что его компаньон предпринимает решительные шаги в поисках моего брата. Арье лежал в военном госпитале. Но беспокоиться мне не следует, так как мой брат, скорее всего, за это время уже сменил адрес и отправлен в санаторий. Подробности компаньон Клаузнера пока не выяснил, но он не успокоится, пока не узнает точного адреса, по которому в данный момент находится брат. Тем не менее, если меня всё ещё беспокоит судьба брата (он, Клаузнер, это прекрасно понимает), я могу съездить в киббуц Мисра — там мой брат жил до призыва в армию. Оттуда
компаньон Клаузнера тоже получил кое-какую информацию. В конце письма Клаузнер интересуется, когда я смогу наконец приехать к нему в Хайфу.
Хава объясняет, что до Афулы можно добраться на автобусе, а от Афулы до киббуца Мисра — на маршрутном такси. В такси всегда найдётся человек, который тоже туда едет. Хава даёт мне пакет с бутербродами и большую бутылку воды. Она провожает меня до автобусной остановки и советует мне пить как можно больше. «Бутерброды, в сущности, и не нужны», — говорит Хава, — «но это было желанием дедушки. В киббуце вряд ли придерживаются кошера. Если тамошняя еда тебе не понравится, можешь съесть эти бутерброды на обратном пути». Хава обнимает меня и торопливо идёт домой.
Автобус уже довольно далеко от Петах-Тиквы. Из окна я вижу придорожный щит с надписью «Хайфа». Интересно, сколько дней шло из Хайфы письмо Клаузнера. Может быть, он и его компаньон узнали о моём брате ещё что-нибудь. При необходимости всегда можно позвонить Эдди Фихтману в Рамат-Ган, если мне нужно будет куда-то ехать.
Ну вот наконец и Хайфа. Я вхожу в магазин Клаузнера. В магазине двое — какой-то покупатель и компаньон Клаузнера, неподвижно застывший на лестнице-стремянке. Самого Клаузнера в помещении нет.
«Господи боже, опять у него приступ!» — ахаю я.
«Теперь я должен ждать, пока он в себя не придёт», — объясняет покупатель.
«Если вы знаете о его болезни, зачем вы заставляете его лезть за продуктами, стоящими на верхней полке?» — сердито спрашиваю я.
«Такое с ним не каждый раз происходит. Кроме того, я об этом как-то не подумал, когда попросил достать с полки банку консервированной кукурузы».
Мы смотрим на компаньона. Тот уставился на нас неподвижным взглядом, как будто вот-вот заговорит. В помещении появляется Клаузнер. Ну, наконец, слава богу! «Его больше нельзя оставлять одного», — качает головой Клаузнер и просит покупателя подождать немного или зайти ещё раз. «Вы же видите» — кивает Клаузнер на своего компаньона. — «Я не могу лезть сейчас за кукурузой, кто-то из нас двоих может с лестницы грохнуться». Он приглашает меня в подсобку.
«Ты узнал ещё что-нибудь о состоянии моего брата?» — нетерпеливо спрашиваю я. — «Ты знаешь, где он сейчас находится?»
Клаузнер придвигает ко мне стул, сам садится на табуретку рядом и кладёт руку на моё колено. «Твой брат ранен серьёзнее, чем мы предполагали. Однако волноваться не нужно — его перевели в другой госпиталь. Мы ещё не знаем, в какой именно. Надеюсь, что это может быть ошибкой».
«Почему ты так думаешь?»
«Может быть, Арье перепутали с другим солдатом. И этот солдат знает о твоём брате ещё что-нибудь».
Быстрым движением Клаузнер поворачивает голову к раскрытой двери — его компаньон всё ещё неподвижно стоит на лестнице-стремянке.
А я слишком взволнован и напряжён, слишком нетерпелив. Ждать я больше не могу. Я даю Клаузнеру адрес Эдди Фихтмана в Рамат-Гане и прошу — как только его компаньон придёт в себя, тотчас же сообщить мне последние новости о моём брате. А я тем временем попытаюсь организовать машину.
Едва я приезжаю в Рамат-Ган (я очень долго ждал идущую туда маршрутку), как следом за мной в автопарке появляется Клузнер. «Мы можем на короткое время пойти на пляж и там поговорить?» — спрашивает он. Видно, что ему трудно подобрать подходящие слова. Он говорит, что никакой путаницы на произошло, что Арье действительно был тяжело ранен. Он находится в одном из госпиталей недалеко от Тель-Авива. Его уже прооперировали и опасности для жизни нет..
«И запомни: теперь его зовут Арье Даган. Ударение в фамилии — на последнем слоге».
«Я найду брата».
Клаузнер уезжает, а я прошу Эдди помочь мне. Конечно, он готов помочь. Он раздобудет для меня машину и даже примет участие в поисках. Поиски мы начинаем с ближайшего госпиталя, но там нам отказываются давать какие-либо справки. «Сейчас перемирие», — объясняют нам, — «поэтому сведений о пациентах мы не выдаём». «Но я специально приехал из Европы, чтобы найти брата!» — уговариваю я сотрудников госпиталя. Но они только отрицательно качают головами — никаких справок. Я в бешенстве, однако решаю прочесать все госпиталя в окрестностях Тель-Авива. С помощью Эдди.
Наконец ближе к вечеру после долгих поисков мы обращаемся в госпиталь, находящийся в Тель-Левински. Хотя справок о моём брате нам не дают, но не обманывают нас, а советуют подождать. После полуночи Эдди прощается со мной и уезжает, а я решаю переночевать в госпитале. Одна из медицинских сестёр приглашает меня в столовую. Она говорит, что мой брат уехал с товарищами в Тель-Авив на празднование Дня независимости, чтобы посмотреть парад. Завтра утром брат обязательно вернётся. Потом сестра отводит меня в общую спальню и показывает кровать брата. Смертельно уставший, я со вздохом облегчения я падаю на постель. Брат жив!
(продолжение следует)
