ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Солдат с такой редкой фамилией — Габчик, призванный из Житомирской области и доставленный в сентябре с «учебки», был по всем воинским понятиям — ЧИЖ, то есть «человек, исполняющий желания». Вроде слуги у старослужащего. Он должен был не только все делать, что прикажет хозяин, но и в течение года отделять ему из своего пайка всё мясо, положенное по рациону от министра обороны маршала Советского Союза товарища Гречко Андрея Антоновича. Бывало, чижики роптали. 

Борис Неплох

ВНУК ИЛЬИЧА

Киноповесть в семи частях с эпилогом

Часть 1. Объятья судьбы

23 февраля 1970-го года. Понедельник. Три часа дня. Монгольская Народная Республика. Аймак Дурган Уул.

Дневальным заступил Артюхов. Не «помазок»[1] намыленный, не «фазан» ушастый, без двух минут «дед». Вроде и неправильно ему накануне ослепительно-праздничной ночи становиться на пост около тумбочки, с пристегнутым «штык-ножом»! Но командир роты капитан Елдугин знал, что Пашка был единственным, кто в роте правительственной связи (коротко — ЭрПэЭс) мог оставаться трезвым в этот светлый день доблестной и лучезарной Советской армии и не менее победоносного и брякающего ленточками на ветру Военно-Морского флота. У рядового Павла Артюхова организм не принимал алкоголь вообще. Сам он говорил, что это из-за перенесенного в детстве коклюша. Однажды деды раздобыли из дурганского «Военторга» польский одеколон «Варс». Вот уж напиток благородных дистилляций, по запаху — цветок, по вкусу — огонь. Так он даже его не принял. Прыснул глоток в себя и тут же блеванул. Пришлось Габчику пол мыть.

Солдат с такой редкой фамилией — Габчик, призванный из Житомирской области и доставленный в сентябре с «учебки», был по всем воинским понятиям — ЧИЖ, то есть «человек, исполняющий желания». Вроде слуги у старослужащего. Он должен был не только все делать, что прикажет хозяин, но и в течение года отделять ему из своего пайка всё мясо, положенное по рациону от министра обороны маршала Советского Союза товарища Гречко Андрея Антоновича. Бывало, чижики роптали. Особенно по поводу мяса некоторым было обидно. Это рассматривалось стариками как злоедрючий контрреволюционный мятеж, как нарушение славных армейских традиций, и тогда следовала неумолимая расправа. Табуретки в Ленинской комнате со свистом встречались с мягкой солдатской задницей. У молодых очко несколько дней ныло — ни присесть, ни покакать! Сами виноваты! Нечего бузу устраивать!

В казарме натоплено, а за окном — метель и на термометре — минус сорок пять. Северная Монголия. 133 кэмэ от Улан-Батора. Суровый, пастуший край. В начале шестидесятых китайцы здесь электростанцию задумали, работающую на овечьем навозе и, частично, на коровяке. Успели фундамент залить и ампулу спрятать с посланием к будущему. Но будущее было неопределенным. Поругался Мао-Цзедун с Хрущевым. Накрылась стройка. Теперь торчат из земли только ежи арматуры. Всё остальное растаскали гражданские по юртам.

Лесостепь. Две елки и равнина бесконечная, снегом присыпанная. Разбросаны то тут, то там юрты монгольские. Без всякого порядка. Как горох с самолета. Из белой парусины, войлоком подвернутые для тепла. Похожие на палаточный госпиталь в боевых условиях. Народ живет в них разный. Вот пастух Тэмэндэльгер в любую погоду, когда мимо него проезжает грузовик с солдатами, бежит сам и жену вытаскивает с детьми, все весело машут, хозяин улыбается стальными коронками, подставляет ветру коричневое от загара лицо, у детей (их у него трое) — сопли светятся перламутром.

Невдалеке от Тэмендельгера юрта Очира — шамана, официально записанного в народные целители — бубен ему в руки. Хотя «невдалеке», по-монгольски — это километра два. Шаман живет тоже по-семейному. А врачеванье — костры ритуальные с танцами и настойки на травах, притирки разные. Хотя однажды серьезно выручил монгольский волшебник советского солдатика Жору Бакина, а заодно и наших ротных командиров. Потерял воин, бляха-муха, свое личное оружие — автомат Калашникова (АК) во время проводимого войскового ученья. Прикорнул на привале, автомат, подсумок в сторону. А когда подъем прокричали, об оружии не вспомнил. Спохватился, да поздно. Развернули роту на место привала, рыскали до темноты, а Калашникова и след простыл.

Особист приехал из Дургана — Лапчук, дело открыли на Жору: светила ему «пятерка» «дисбата». Но командир наш — капитан Елдугин Александр Иванович — дай ему бог здоровья, решил к шаману обратиться. Тот порошок секретный в огонь бросил, настойки собственной выпил, и начал песни по-монгольски орать. Или, может, молитвы? Потом описал подробно, где искать Калаш: в пекарне, под мешками с мукой.

Жора так обрадовался, что смеяться с тех пор стал по любому поводу и без всякой причины. «Рота, подъем» — кричат командиры — смеется, на обед командуют — смеется. А иногда плакал. Его вскоре комиссовали. Говорят в «дурке» он сейчас, в Якутске.

Или вот тоже примечательная избушка-юртушка черной вдовы Сэргэлэн. Солдаты ее зовут «Ленка Свисток». Средних лет, живет и управляется с хозяйством одна. Муж у нее помер, отравившись тухлым джейраном. Как все степные монголки, волосы она стригла до корней «под машинку», чтоб вши не заводились, в жару и в холод ходила в длинном, до пят халате и в овечьей папахе — вначале не определишь даже баба или мужик; нужду справляла прямо в полях, присев на корточки и прикрывшись своим ватным одеянием. А почему Свисток? Собирала Сэргэлэн свою отару овец непонятной монгольской дудочкой, вроде охотничьего манка.

А еще в краях, где качался ковыль, была деревня Кузьминки. Основали ее бывшие уссурийские, забайкальские и амурские казаки генерал-лейтенанта, атамана Григория Михайловича Семенова и остатки армии генерал-лейтенанта, барона и полного георгиевского кавалера Романа Федоровича фон Унгерн-Штернберга. Контрики, в общем. Противники Советской власти, отброшенные в боях героической Красной армией за границу нашего отечества. Монголы их из милости держали. Да, они никому и не мешали. Разводили коров, пасли лошадей, сеяли хлеб, выращивали овощи. Стариков — тех, кто помнили Семенова и Унгерна — мало уж осталось. Вот дед Григорий Апрелков — один из них — по воскресеньям надевал галифе цвета «хаки», на мундире крест солдатский в окружении китайских наградных висюлек, фуражка казачья, из-под фуражки седой чуб. Внучка его — Наталка Апрелкова — красавица: коса вокруг головы венчиком, глаза зеленые, с искрой, и умная — готовится к поступлению в животноводческий техникум в Улан-Баторе, говорила ему ласково, но с удивлением:

— Дедушка, зачем ты опять надел царскую форму? В космос уже советские люди летают. На коньках катаются на чемпионатах. А ты все поминаешь гражданскую войну.

На что дед ей:

— Цыц, малая! Ты меня будешь еще учить. Давно хворостиной не отделывал.

Всплеснет руками Наталья на эти слова, а что ответишь несознательному деду?!

Вот среди всего этого степного разнообразия и прописалась наша рота правительственной связи Затуртайского военного округа на 35 солдат, за высоким бетонным забором. В роте и прачечная, и пекарня своя! И овцы блеют, и свиньи хрюкают! Автопарк на три единицы, загибай пальцы: 1) полученный по ленд-лизу американский джип «Виллис MB» с гидроамортизаторами двойного действия от «Победы»; 2) новенький армейский грузовик, сделанный на горьковском автозаводе, бывшем — «Гудок Октября» и 3) автобус ПАЗ с дерматиновыми сиденьями. И бани две — солдатская, с парной и шайками и небольшая офицерская, вроде сауны, — для командиров и их семей. Есть биллиардная. Собственный клуб с киноустановкой. На сцене — пианино фабрики имени Молотова.

Пятеро связистов, линейных надсмотрщиков, ноги в «кошках», поясами монтажными обмотаны, взлетели как грачи замёрзшие на столбы — все ли в порядке на цепочке правительственной связи.

Праздник ведь! Может, Генеральный секретарь Монгольской народно-революционной партии товарищ Юмжагийн Цеденбал захочет по-братски поздравить по секретной связи Генерального секретаря КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева с праздником, спросить его насчет здоровья и все такое!

— Ну что, цирики[2], нос повесили? Вечером — отдохнем по-людски! Скоро из деревни млечика принесут… Гы-гы-гы… — Это Вовка Ульянов пришел с мороза и в курилку.

Впрочем, какой он Вовка! Счастливчик он, которому завидовала вся рота! Старшина срочной службы Владимир Ильич Ульянов, неполных двадцати трех лет, вдоль погон — широкие золотые нашивки с эмблемами (звездочка и молнии во все стороны как у Юпитера-Громовержца). Посчастливилось же родиться с таким именем, отчеством и фамилией!

Замполит роты — старший лейтенант Гурков — в январе, сразу после новогоднего бухалова взял его в Улан-Батор на семинар армейских пропагандистов, а туда вдруг приехал Цеденбал и полканы с генералами наши подтянулись из Дургана, с Улан-Батора и аж из Селенги, из округа. Старлей выслужиться решил, доложил какому-то генералу, что в роте правительственной связи служит Владимир Ульянов, которого все называют внуком Ильича, а генерал, возьми и брякни монгольскому генсеку: мол, вот, кто в его стране служит.

Цеденбал удивился сначала, а потом обрадовался, что в Монголии потомок вождя мирового пролетариата товарища Ленина обнаружен. Велел в перерыве позвать. Расспрашивал, как рота и весь ордена Ленина Затуртайский военный округ готовятся к 100-летию со дня рождения его дедушки, какие планы у него лично.

Владимир отвечал толково, иногда туманно. Говорил, что все, как один, готовятся повышать боевую и политическую подготовку, что рассчитывают с братским монгольским народом идти и дальше к новым победам ради светлого будущего — коммунизма.

Из Улан-Батора он тогда приехал как очумевший. Рассказывал старикам, что Цеденбал по-русски чешет не хуже нашего. Показывал книжку глянцевую, подаренную ему и остальным армейским политинформаторам — «Ленин всегда живой». Вспомнил, что в буфете участникам конференции давали бутерброды с маслом и ветчиной и кофе с молоком. Кажется, он и сам поверил в тот день, что вождь большевиков и предводитель Октябрьской революции — одной с ним крови.

Дневальному жарко. Расстегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке. Гаркнул во все горло:

— Рядовой Габчик, строевым, ко мне!

Невысокий веснушчатый парень, светло-рыжий, с белесыми ресницами, в новенькой солдатской робе и надвинутой на уши шапке-ушанке со звездочкой, замер словно под гипнозом, потом приставил каблук к каблуку, и загрохотал кирзачами, высоко поднимая ноги, как на параде. Приставил ладонь к виску, как учили:

— Рядовой Габчик явился по вашему приказанию, товарищ дневальный.

— Габчик, почеши яйца!— не удержался, прыснул от смеха Пашка Артюхов. И вслед за ним заржали все, кто наблюдал эту сцену: бурят Жамсуев, иркутянин-водила ПАЗа Греков, барнаулец Славка Разоренов — из дедов, пристроившийся хлеборезом — блатная работенка, ведь резать нужно было не только хлеб, но и масло!

Привлеченный весельем подошел и Ульянов.

— Ты серьезно? — вздрогнул своими рыжими стрекозами Габчик.

— Во-первых, не «ты», а «вы»! — посуровел Пашан. — И, уж куда серьезней! Устав караульной службы читал? Там прямо сказано: у дневального руки должны быть свободны, чтоб в случае появления вражеского лазутчика, мог быстро выхватить штык-нож. Короче, не тяни, очень чешутся.

Жамсуев от хохота захрипел даже, глазки вообще как ниточки стали, попытался что-то сказать, но от смеха не смог, руками стал показывать, мол, советует, как лучше почесать — руки у него как змеи вьются — пластичный, гад.

— Через брюки?— погрустнел Габчик.

— А как же еще? Я тебе что — гомик?! – Только не брюки это, а бриджи-шаровары. Устав учить нужно, солдат.

Габчик поводил клешней у Артюхова ниже живота.

— Хватит?

Пашка сощурился от удовольствия, как кот на подоконнике.

— Ладно, достаточно!

Подошел старшина с блокнотиком, карандаш за ухом. Взгляд внимательный. Спрашивает у дневального:

— Доволен ли старослужащий солдат Павел Григорьевич Артюхов чесанием? Справился ли ЧИЖ? Или надо поучить?

— Пару банок, пожалуй… Для науки, — важно заметил Павлик. — За то, что спутал гражданские брюки и солдатские бриджи.

«Пара банок»— это значит два удара эмалированной кружкой по мягкому месту. Еще легко отделался!

Володька Ульянов всё замечает, все записывает в свой блокнот. Сам-то, можно сказать, еще вчера только ефрейтор, и ползал вместе с другими на «кошках» по столбам, проверяя провода. За неполных два месяца, после той конференции с Цеденбалом, перепрыгнул через все сержантские лычки, принят кандидатом в члены КПСС, поставлен на придуманную специально для него должность — заместитель командира роты по личному составу, с денежным довольствием в 300 тугриков в месяц, вместо прежних трех солдатских; получил право выхода за территорию роты — в любое время дня и ночи.

А на прошлой неделе пришла новая милость с небес — приглашение из Москвы, выписанное на имя Ульянова Владимира Ильича, мол, «просим принять участие в торжественном заседании по случаю 100-летия со дня рождения В.И.Ленина в Кремлевском дворце съездов и последующем после него банкете». В конверт было вложено и меню, выполненное в виде праздничной открытки с золотым профилем вождя. Меню предлагало:

Алкогольные напитки

Водка «Посольская».

Водка «Петровская» на сухарях.

Коньяк «Ереван».

Наливка «Спотыкач».

Вино «Абрау-Дюрсо».

Вино «Цинандали».

Холодная закуска

Икра черная зернистая, астраханская.

Крабы камчатские.

Масляная рыба, осетрина горячего копчения.

Куриная грудка, фаршированная грецкими орехами.

Филе копченой индейки, карбонад.

Язык говяжий в сметане с шампиньонами.

Овощной букет с зеленью.

Ассорти из маринованных лесных грибов.

Салаты

«Дальневосточный» с крабами.

«Столичный» с телячьим языком и свежими огурцами.

Горячая закуска

Жульен из грибов в блине.

Пирожки слоеные горячие.

Основное блюдо

Шашлык из бараньей печени с курдюком.

Стерлядь в папильотах.

Десерты

Торт.

Фруктовое ассорти.

Чай, кофе.

Этот перечень еды и напитков звучал как музыка. Теперь каждый вечер, после отбоя, медленно и внушительно, как диктор Левитан, Ильич зачитывал по просьбе стариков затейливый кулинарно-алкогольный опус. Слюна непроизвольно вырабатывалась у советских солдат, заброшенных в монгольскую глубинку. Когда Ульянов произносил: «Стерлядь в папильотах», вся рота вздрагивала от смеха.

— Что ржете?— новоиспеченный старшина ломал дурочку, но был явно доволен собой, — стерлядь — это рыба такая, очень нежная на вкус. Обязательно попробую, потом вам расскажу.

— А папильоты — бумажки, на них женщины волосы накручивают, чтоб завивались, — это Артур Литвак встрял. Кто его просил?

— Молодым, кажется, слово не давали. Жид, ты чо самый умный?— недовольно, но тем же левитановским голосом произнес внук Ильича.

— Да, ладно, чего я сказал?

— Ладно — не ладно, а два удара табуреткой заслужил, — подвел итог приглашенный в Кремлевский дворец съездов.

Артур понимал, бесполезно оправдываться, добавят еще пенделей. Для себя выработал тактику, о которой прочитал в какой-то книжке про Японию. Тактика называлась «правило ивовой ветки» — лучше гнуться, чем ломаться. Это значит, уступать, где возможно. Не спорить. Поменьше общаться со стариками. Если спросят что-то, отвечать вежливо, но в глаза не смотреть. Накажут — повиноваться. Повинную голову меч не сечет.

— Осталось полгода продержаться. Всего 15 миллионов 768 тысяч секунд. А там не тронут!

Чижом Артур был у младшего сержанта Маркелова Федьки, ротного свинаря. Здоровенный бугай, призванный в армию из алтайского колхоза. Тупой, но не злой, в общем. Артур ему мясо из своей порции регулярно отдавал, а иногда и компот, так Федька его почти не трогал.

Артура забрали в армию со второго курса Электротехнического института имени Ульянова-Ленина в Ленинграде. Болтанул дружку про израильскую армию, что сильная она и современная, такую тучу арабов победила за шесть дней! А дружок оказался стукачком. Побежал в деканат. И, сразу же Артурчик экзамен по истории партии завалил, курсовую по электротехнике у него не приняли. И, прощай город белых ночей, прощай нейлоновая рубашка лунного цвета и брюки «клеш». Здравствуй, страна Монголия! Танилцахад таатай байна.[3]

До хавки еще два часа. Чем бы развлечься? Народ утробы к праздничному ужину готовит.

— На кровати не садиться! — приказал старшина, увидев как несколько молодых волохаются у своих тумбочек.

И вся рота бродит туда-сюда. От курилки до Ленинской комнаты. Пыхнут сигаретами «Гуцульскими» за шесть копеек пачка — запах, как будто крыс жгут, и в «Ленинскую», а там — его, Ильича, синие тома Полного собрания сочинений, газета «Правда», «Красная звезда» и «На боевом посту» — печатный орган Затуртайского ВО. Читать что-то не хочется! Разве что оторвать страничку их окружной газетки и сходить «до ветру»?! Но это целая проблема. Шесть будок с дыркой во дворе, от стужи качаются строения сортирные, дверцы стукают, вот-вот все завалится. Так туда же еще и дойти надо! Тулуп, цирик, надевай, ремнем пристегивай! Уши на завязку и береги «хозяйство» — озверел монгольский Цельсий!

Старшина Ульянов предложил:

— Деды, разомнемся, сыграем в Первую Конную! Чижи — лошади, старики — за буденовцев, фазаны за белых. Кто победит, тому я от себя кружку налью. Чижи, на карачки!

Артуру таскать на загривке свинаря Маркелова — это почти сто килограммов мяса с костями! Но зато уж Маркел, если с кем сбивается, валит своей кучей.

Хлеборез Славка Разоренов оседлал Габчика — его чиж в наряде на кухне, Артюхову тоже не отойти от тумбочки. Держит Славка Габчика за уши лопоухие, пинает его сапогами в бока, заставляет звуки издавать лошадиные — тот от боли орет.

— Рота, смирно! — крикнул дневальный. — Равнение на середину.

Отмахал по-уставному:

— Товарищ капитан, докладывает дневальный по роте рядовой Артюхов. Рота готовится к приему праздничной пищи.

— Вольно! — махнул рукой командир. — Что у вас тут ансамбль песни и пляски?

Он так всегда шутил, когда был в хорошем настроении — капитан Советской армии, фронтовик Александр Иванович Елдугин.

— Дневальный, созвать ко мне офицеров на совещание к пяти часам!

— Есть, товарищ капитан!

***

Часть 2. Личное дело вождя

Помотало, покрутило по Рассеюшке, да и только ли по ней?! От курской маслобойки до главного человека в СССР. С землемерным циркулем, с комиссарским планшетом, в фуражке политрука. Украина с пыхающими домнами, Молдавия с вином и цимбалами, целинно-залежный Казахстан! А таких лесов, где кабан прячется в кустах, такого неба с утками, фазанами и тетеревами, такой изумрудной травы с царем леса — сохатым, перебирающим губами и носом бородавчатым, такой земли нет больше нигде! Выходит, только здесь, в 130 километрах от Москвы, в Калининской области, в Завидовском районе, на цэковской охотничьей даче, где шестьдесят три тысячи гектаров чистого рая, только здесь он и был счастлив всегда и чувствовал себя нужным не только любимой жене Виктории Петровне, но и всей Советской родине! Здесь он знает каждого егеря, каждого загонщика и натасчика собак. И здесь он уверен в каждом — это его маленькая, бескорыстно преданная ему армия.

23 февраля 1970-го года, понедельник. Четыре часа дня. Союз Советских Социалистических Республик. Российская Федерация. Охотхозяйство ЦК КПСС «Завидово».

— Лёня, ты не очень занят? Хочешь чаю с курабье? Я принесу. — На пороге стояла женщина в розовом из твида костюме, лет шестидесяти, полноватая брюнетка.

— Спасибо, Витюня. Я потом Зину попрошу, когда Михал Андреич подойдет.

— Да, здесь он твой Суслов, в приемной. Звать?

— Зови, — генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев потушил в пепельнице сигарету «Новость» — их специально делала для него табачная фабрика «Дукат». Помахал руками, разгоняя сизый дым — главный идеолог страны, член Политбюро и академик Суслов не любил табачного запаха. Мог в сильно накуренном помещении и в обморок упасть!

— Здравствуйте, Леонид Ильич!

— Здравствуй, Михаил Андреевич, — Генеральный секретарь привстал и протянул руку, поднял свои известные на всю страну брови. — Ты извини, что я тебя из Москвы вытащил. Охоту, знаю, не любишь. Неволить не буду. Но подышишь воздухом, кумыс попьешь, ванны разные попринимаешь. Места дивные!

— Да, замечательно здесь! Воздух уж весенний, солнышко! — Суслов редко когда улыбался. И сейчас только потеребил портфель. — Я ваше задание, Леонид Ильич, выполнил. Из архивов товарищи помогли. С чекистами посоветовался. Могу доложить!

— Ну, и что там у нас с личной жизнью товарища Ленина?

Этого разговора он ждал уже несколько дней, после того, как поговорил с Цеденбалом по дальней, зашифрованной опытными советскими шифровальщиками, связи, и Цеденбал рассказал между делом, что у них в Монголии, оказывается, в русской части служит внук великого Ленина, которого зовут Владимир Ильич Ульянов.

— Не может быть!— подумал в ту секунду Брежнев, ведь у Ленина вроде и детей не было, откуда взяться внукам?

А монгольский генсек продолжал:

— Хочу наградить к 100-летию Ильича его внука нашим орденом «Полярной звезды». Как ты считаешь, Лёня?

— Дело хорошее, — ответил Брежнев. — Говоришь, солдат… Так мы его тоже наградим солдатским орденом Красной Звезды, — вырвалось откуда-то, сам потом недоумевал, что ляпнул. — Будет у него две звезды — полярная и красная.

О своих сомнениях Цеденбалу не сказал ни слова, пожелал только крепкого здоровья и успехов в работе, передал привет жене — Анастасии Ивановне. Но решил все же посоветоваться с главным идеологом партии. Пусть тот решает.

— Слушаю вас, товарищ Суслов!

— У меня в деле есть справка с грифом «Особо секретно», подписанная доктором по половым болезням Готвальдом Юльевичем Михельсоном в 1922 году, — начал Суслов. — Я, нижеподписавшийся доктор Михельсон по поручению ВЦИКа осмотрел председателя Совета народных комиссаров товарища Ульянова-Ленина Владимира Ильича и обнаружил у него третичный сифилис с начавшимся грубым изменением в органах и тканях. Обнаружено деструктивное поражение органов и систем — аорты, головного и спинного мозга, крупных сосудов. На коже и во внутренних органах началось формирование фиброзных рубцов. Побочные признаки болезни: сильная головная боль, нарушение высшей нервной деятельности, снижена способность к логическому мышлению, ухудшена память и внимание. Осматриваемый подтвердил, что в 1887 году, будучи студентом Императорского Казанского университета, заразился «дурной болезнью» от мещанки Царства Польского Агнешки Пьясковской. Произошло это в доме терпимости «Гранд-отель» города Казани. По его признанию, забыл окунуть после совершенной половой близости своего «джигита» в стопку водки — так делали более опытные друзья.

Рекомендация по лечению и содержанию больного: препараты на основе мышьяка и висмута, полное освобождение от любой умственной и физической работы. Подпись».

Брежнев вздохнул, потом, как бы оправдываясь (перед Сусловым или мысленно перед всем советским народом?):

— Владимиру Ильичу тогда было семнадцать. И как мы — его ученики и последователи можем его осуждать, за то, что сходил раз-другой в бардак получить удовольствие. А что не лечился — жаль! Ну, не было у него на то времени: царская каторга, борьба за освобождение рабочего класса. Брежнев вспомнил плакат в Красном уголке Курского землеустроительно-мелиоративного техникума: « Каждый комсомолец может и должен удовлетворять свои половые стремления. Каждая комсомолка обязана идти навстречу, если она не мещанка». Перевел разговор:

— Миша, чаю — кофе? Жена говорит, курабье свежее.

— Спасибо, Леонид Ильич! Пожалуй, чая!— изобразил все-таки подобие улыбки. — И курабье, одну… Я вообще-то со сладким борюсь!

Брежнев нажал кнопку секретную, в ящике стола спрятанную.

— Зина, два чая с печеньем! Михаилу Андреевичу диабетическое!

Потом к собеседнику:

— И что помог тот врач Владимиру Ильичу?

— Не успел, — Суслов перевернул пожелтевший лист с машинописью и фиолетовыми печатями. — Вот отчет младшего уполномоченного ГПУ товарища Брошкина о том, что приват-доцент Петроградского университета доктор Михельсон Готвальд Юльевич 17 марта (по новому стилю) 1922-го года провалился под лед, переходя Неву. Здесь же подшита другая справка: «Гражданка Пьясковская Агнесса Витольдовна, 1856-го года рождения, 28 марта (по новому стилю) 1922-го года заживо сгорела в своей комнате в общежитии «Красный коммунар» по адресу: город Казань, улица Карла Маркса. Записано со слов младшего уполномоченного ГПУ при НКВД РСФСР товарища Брошкина.

Брежнев покачал головой, подумал — ну, и фамилия — Брошкин!

Вошла официантка белокожая, с косой до копчика, в переднике кружевном. В руках поднос, на нем два стакана чая кирпичного цвета, в серебряных подстаканниках, две хрустальные вазочки с курабье.

Взглянула лукаво на генсека:

— Приятного аппетита!

— Спасибо, Зиночка!— куда-то в сторону, не замечая прислуги, произнес Брежнев.

— А с Надеждой Константиновной как у них было? Есть об этом в архиве ЦК Коммунистической партии?

— Венчались церковным браком в июле 1898 года, в селе Шушенском, куда приехала к жениху в ссылку, венчал поп Артамон Никодимов. Товарищ Крупская с молодых лет страдала эндокринными заболеваниями, иначе — базедовой болезнью в острой форме, а посему, к деторождению оказалась не способна. Впрочем, как и Владимир Ильич, по причине вышеуказанной.

— А что известно про связь Ильича с Инессой Арманд? Разное ведь говорили!— Брежнев достал сигарету из пачки, но не закурил, а жадно обнюхал её со всех сторон.

— Связь была. На это указывают факты, письма, документы. Вот свидетельство известного меньшевика Рыбина-Кастильского, знакомого Владимира Ильича по парижской эмиграции:

«Весной 1910 года Инесса влетела в парижскую квартиру на улице Мари-Роз, отталкивая консьержку:

— Я хочу только посмотреть на мсье Ленина!

Ильич вышел в жилетке, подбоченясь. Инесса бросилась ему на шею, стала обнимать:

— Я читала все ваши книги и статьи. Я тоже социалистка, большевичка, бежала с мезенской ссылки.

Подошла Крупская, вытянув руку лодочкой:

— Давайте знакомиться. Надежда Константиновна. Я — жена Ильича!»

— Дав подробный анализ интимных отношений вождя рабоче-крестьянского государства, — заметил Суслов, — ученые из Высшей школы КГБ пришли к заключению, что Инесса Федоровна Арманд по своему легкому французскому характеру очень подходила Владимиру Ильичу. После переезда советского правительства из Петрограда в Москву, ее московский телефон — 3-14-36— хранился в его записной книжке и он изредка пользовался им. По свидетельству того же Рыбина-Кастильского, Инесса родила в 1911 году от вождя недоношенного ребенка мужского пола, вскоре умершего и похороненного в Швейцарии. В сентябре 1920-го, направляясь на отдых в Кисловодск, Инесса Федоровна Арманд съела яблоко, купленное на станции Беслан, заболела холериной и вскоре умерла. Справка о смерти за подписью младшего оперуполномоченного товарища Брошкина прилагается.

— Слушай, кто такой этот Брошкин? — вспыхнул генеральный секретарь. — Похоже он неплохо разбирался в личной жизни Владимира Ильича!

Суслов порылся в бумагах:

— Был младшим, потом старшим оперуполномоченным, с 1935-го года комиссар государственной безопасности третьего ранга НКВД Брошкин Лев Савельевич, впоследствии разоблаченный как враг народа, работавший на эстонскую, латвийскую, манчжурскую и монгольскую разведки. Расстрелян в 1938 году.

Брежнев снова взялся за сигаретную пачку:

— Прости, Михал Андреич, — курить хочу. Ты тут такие страсти рассказываешь! Потерпи, будь другом. Он зажег сигарету и затянулся.

— Была еще одна версия. Но это — не серьезно. — Суслов достал носовой платок и прикрыл лицо от табачного дыма.

— Говори, раз начал!

— Про Фанни Каплан. Про ее амуры с Ильичем. Анархисты доказывали, у них был внебрачный ребенок. И стреляла она в отместку, из-за бабской ревности.

— Чушь! А что думает по поводу ленинских потомков эта старуха-армянка, я все забываю ее фамилию?

— Вы про Мариэтту Сергеевну Шагинян? Идейно неустойчива, глуха. Объясняться с ней трудно. Пока писала книгу «Семья Ульяновых», узнала из документов партархива, что отец Марии Александровны Ульяновой, матери Ленина — крещеный еврей. Так она от радости в пляс пустилась, лезгинку стала танцевать. А спросите её про внука Ильича, она быстро какого-нибудь подозрительного подкинет. Еле убедил ее сделать Бланков украинцами, так меньше чем за Ленинскую премию не согласилась!

— Ну, мы с вами — интернационалисты? — баском удостоверился Брежнев.

— Мы с вами — да! А народ?

— Этот из Монголии — русский паренек, сибиряк. Владимир Ильич Ульянов.

Суслов приоткрыл из-под платка один глаз и положил бумагу на стол Брежневу. — Вот справка, которую подготовили чекисты. В Союзе Советских Социалистических республик проживает в настоящее время 293 мужчины с именем, отчеством и фамилией Владимир Ильич Ульянов. И еще пятеро, у которых в паспорте записано — Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Все они, в большинстве, воспитанники детских домов. Контингент сложный — многие в тюрьмах. Наш монгольский Ульянов тоже из детдомовцев. Родился в городе Балаганске, в Сибири, от неизвестных родителей. Балаганск был затоплен, когда строили Братскую ГЭС, все городские архивы пропали. По отзывам командования, Ульянов отличник боевой и политической подготовки, ему присвоено воинское звание старшина, он — кандидат в члены партии, а до армии имел приводы в милицию, участвовал в ограблении магазина спорттоваров в Новосибирске. Его собирались даже посадить, но решили — может, в армии ума наберется.

— И хорошо, что не посадили! Вот человек и доказал, что может на правильную дорожку встать, — подытожил Брежнев. — Нехай побудет внуком Ильича. Очень мне не хочется Цеденбала обижать — замечательный мужик. По поводу ордена Красной Звезды я Гречке сам позвоню.

На этом и расстались.

Часть 3. Хийморь, по-монгольски — «удача»

— Жизнь — странная штука: одни отдают приказы, другие исполняют. А если я сам, к примеру, хочу отдавать приказы, могу командовать хоть полком, хоть целой армией?!

Так думал старший лейтенант Гурков Олег Степанович, воспаряя в мечтах своих к подножью здания Главного Военно-политического управления Советской армии, в кителе кремового цвета, в брюках с лампасами и в маршальских погонах.

Замполит роты правительственной связи Гурков рассчитал все правильно, взяв Ульянова на конференцию армейских пропагандистов в Улан-Батор. Теперь рота, вырастившая у себя внука Ленина, точно будет на виду. А, следовательно, и он — ротный комиссар, сын рабочего и крестьянки, достойный лучшего места на земле, чем эта большая азиатская дыра с запахом овечьих какашек.

— Ульянову он так и сказал, когда они возвращались на поезде из Улан-Батора. — Ты понимаешь, парень, теперь ты — фаворит гонки. Я сделаю все, чтобы ты поднялся наверх. Увидишь сам, скоро в Москву поедешь, экстерном военное училище окончишь, потом военную академию. Жить будешь в правительственной квартире, с прислугой. Чего захочешь, тебе принесут — из жратвы, из выпивки.

Вовка зарделся:

— Прямо так, чего захочу!

— А как же! Любой гэдээровский костюм, терлен-нейлон. Для внука Ильича ничего не жалко! Но смотри, если не оправдаешь надежд, если кинуть меня захочешь.

Гурков погрозил кулаком с татуировкой, неразборчивой в темноте вагона.

— Ты сам знаешь, что будет. Дела твои уголовные лежат у меня в столе. Там все прописано. Как с дружками своими — гопотой новосибирской — обнесли магазин, а потом еще и девку 14-летнюю всей кодлой изнасиловали.

— Не было этого, — огрызнулся Вовка.

— Суд решит! — старлей грозно посмотрел. — В деле все твои признательные показания имеются.

— Товарищ старший лейтенант, — как можно жалобней произнес Ульянов. — Я ж вас никогда не забуду. Я добро помню, вы знаете! Всегда рассчитаюсь по-честному.

— Это на что ты сейчас намекаешь?— замполит резким взмахом скинул с Ульянова шапку ватную со звездочкой аленькой и прижал его к тамбурной двери. — Может, на солдатика, которого ты, в висок?!

— Так он выдал бы нас, товарищ заместитель по политической работе, — Ульянов поднял шапку. — Я просто хотел сказать, что никогда добро ваше не забуду. Как в Москве окажусь, сразу же начну хлопотать и о вашем переводе.

Блеснула надежда, а все равно на душе у старшего лейтенанта как-то гадостно. Лариска — жена — выеживается. Обещал ей заграницу, а оказалась жопа Азии. Чего не так?! Деньги и в тугриках идут плюс в рублях на сберегательную книжку. Скучно, — говорит. Телевизора нет. В клубе пожизненно три кинокомедии — «Гусарская баллада», «Каин Восемнадцатый» и «Королева бензоколонки». Других не предвидится. Когда их каждую неделю по три раза смотришь, не смешно! Солдаты шалят, части специально у фильмов спутали, сами на разные голоса матерятся — озвучивают героев.

— Все равно — скучно!

С женой Козырева — зампотеха, с Ниной, не сошлась характером его Лариса Макаровна. Словом с ней не перекинется.

— Детей, — говорит, — хочу! Сделай мне Гурков детей или солдату отдамся!

— Я тебе отдамся! Ты мне это млядство кончай! Давалка!

Ради лучшего исполнения супружеского долга пошел замполит к Очиру — шаману местному. Тот от импотенции первым делом поправляет.

Представьте: костер приличный из сушеного кизяка, вокруг костра шаман в шубе волчьей пляшет, с перьями ястреба в голове, морда разукрашена краской, в бубен кулаком стучит, здесь же сынок шаманский скачет, лет двенадцати, тоже одетый волчонком и тоже с перьями птицы поменьше. А потом шаман на варгане поиграл и в забытье впал. За это время костер догорел, лоб у замполита измазали пеплом и чаем угостили с молоком и жиром бараньим. За чаем пообещал шаман:

— Будет твой орган как новенький.

Старлей:

— Надеюсь. Пять рублей деньги приличные.

— Не беспокойся, батыр. Хухэ Мунхэ Тэнгер услышал твою просьбу.

Потом выпили водки — ее принес Гурков. По чуть-чуть. По кружке эмалированной.

— А кто он такой, про кого ты сказал? Хухэ, как его дальше — поинтересовался замполит. Ему эти монгольские звуки ни за что не выговорить.

— Это — Вечно Синее Небо — начало всех начал. То, что дарует жизнь и охраняет человеческий род.

— Знаешь, ты мне религию не навязывай, — испугался Гурков. — Я — коммунист, у меня от всякой религии оберег есть — он показал шаману татуировку на кулаке с солнцем восходящим и надписью на каждом пальце — «Л-Е-Н-И-Н».

— А ты все-таки поверь. Без веры ничего не будет. Без веры, видишь, и кишка твоя не в небо смотрит, а в землю.

Есть одно поверье у монголов, что волк — это всякое мужское начало. Что, мол, пришли волки из космоса, что это — батыры других галактик, на земле обросшие шерстью, получившие от Владыки Небесного клыки и когти. И чтобы убить серого, надо иметь хийморь — удачу особую.

Очень нравилась эта легенда нашему заместителю командира по технической части, старшему лейтенанту Козыреву Евгению Николаевичу. Он-то — охотник! Ему и хийморь в руки! Дома, в Нижнеудинске, белку бил, за зайцем петлял, кабана добывал, всякая пушнина — на раз! В Казахстане снаряжался за голубем.

— Голуби обычно в прибрежных скалах, в горных ущельях — почесал ус старлей. — Вес в них небольшой — грамм триста, но мясо — вкуснейшее! И как хочешь бери: с перелета, с подхода, с нагона. Только дробь на них нужна мелкая — «девятка»!

— Товарищ старший лейтенант, — просили солдаты. — А расскажите про Кренделя, как вы натаскивали его на косулю.

Рассказываю:

— Крендель — сибирская лайка — животное умное, выносливое. Ни мороз его, ни жара не берет!

— А почему не взяли его с собой? — перебил Артур Литвак. — Играл бы ваш Валик с ним.

Валик — это пятилетний сын старлея, существо довольно вредное и постоянно плачущее. Нина — жена Козырева, надев шубу каракулевую, водила его каждое утро на прогулку вокруг столовой и до клуба, и Валик постоянно падал. И выл потом на всю монгольскую степь. Просто ножки у него слабенькие, не держат еще, а спрос с солдат — плохо почистили территорию, солью не посыпали!

Отвечаю на вопрос рядового Литвака:

— Запрещено офицерам Советской армии вывозить домашних животных в заграничную командировку! Да и дома Крендель нужнее! Отец ходит с ним на охоту. А здесь, что бы он делал? Баранов строил бы у монгольского скотовода Тэмэндэльгера и его соседки женщины со свистком Сэргэлэн?

— Все рассмеялись, представив себе, как Ленка Свисток отгоняет палкой собаку зампотеха, а та наскакивает на её животных, гонит их к юрте.

— Ладно, пошел я, — посмотрел на часы старлей. Было без пяти минут пять.

23 февраля 1970-го года. Понедельник. Пять часов вечера. Монгольская Народная Республика. Аймак Дархан Уул.

Командир роты, капитан Александр Иванович Елдугин (серые, цвета стали глаза, глубокие складки вокруг носа, широкий подбородок с «ямочкой») ждал офицеров у себя в кабинете, больше похожем на хозяйственную подсобку со штабелями тушенки и сгущенки. Единственным украшением стены был бархатный вымпел с ленинским портретом и надписью «Рядовому Жамбулатову А.Х. за 3-е-место в смотре окружной художественной самодеятельности (баян)». Кто такой этот Жамбулатов и почему он не взял на память свою награду, теперь уже не скажет никто. Но этот вымпел вносил хоть какую-то торжественность в помещение продовольственного склада.

Экстренный военный совет должен был стать ответом на телефонограмму из Селенги, из штаба округа: «наметить меры по обеспечению достойной подготовки старшины Ульянова (внука Владимира Ильича Ленина) к участию в торжественном мероприятии в Кремлевском дворце съездов».

Открыл совещание Елдугин:

— Товарищи офицеры, какие будут предложения по повестке дня?

— Разрешите? — поднял руку Гурков.

— Докладывай!

— Предлагаю одеть его красиво и с изюминкой, — Комиссар сделал жест руками, как будто обхватил невидимый шар. — Чтоб все во дворце съездов ахнули!

— Это — как?— удивился Елдугин. — В обход устава, что ли?

— Не совсем. Взять мундир обычный войсковой парадный, только подкладкой его обшить ярко-малиновой, бархатной, а подворотничок — золотой материей. И фуражку сделать с высокой, тульей, со шнурком золотым. Лычки на погоны выковать из анодированной стали, чтоб как золото горели.

— А не слишком будет? Вроде и не солдат получается, а архангел Гавриил, — засомневался комроты.

— Сапоги ему выдать хромовые, офицерские, — решил дополнить образ внука Ильича зампотех.

— И непременно белого цвета! Сапоги должны быть белые, — снова замполит. — А шинель не надо — в конце апреля в Москве тепло.

— О, это не всегда!— бросил учившийся в Туле, в среднем войсковом, муж москвички Нины — Козырев.

— Ну, я не знаю, — капитан нахмурился. — Можно, конечно! Только кто это будет всё делать?

— Габчика приладим. Он в Житомире закройщиком в ателье работал, — комиссар знал точно, солдат уже шил платье из тафты для его жены — Ларисы Макаровны.

Козырев предложил:

— Погоны я сделаю из позолоченной стали. Войсковые эмблемы связиста лучше из фосфора… Светиться будут в темноте. Красиво!

Командир пометил у себя в бумагах:

— С обмундированием разобрались. А что с внешностью Ульянова-внука?

— Это как? — удивились замы.

— Полковник Кабакин прислал циркуляр из штаба. Пишет, в Министерстве обороны надеются, что внук Владимира Ильича отчетливо похож на деда.

— Подстрижём по-ленински. Выбреем всё, как у деда. Научим картавить, руку пусть вперед выбрасывает в разговоре: «Здгаствуйте, товаищи военные и гхажданские!», — нашелся замполит.

Елдугин обхватил голову, но вслух не сказал:

— Ёшкин кот, что мы обсуждаем?!

Перешел на другое:

— По случаю праздника! Поздравляю вас с Днем Советской Армии и Военно-Морского флота!

— И вас, товарищ капитан, — обменялись рукопожатиями.

— Предлагаю отметить в тесной мужской компании, — начальник так всегда: бжик и в космос, как ракета «Восток». — Есть в припасе две бутылки «Столичной» и банка килек пряного посола.

— У поваров мяско возьмем, хлеба! Песня! — у семейного Козырева мысли запрыгали: как будет объяснять офицерский сабантуй законной супруге Нине?

(окончание следует)

Примечания

[1] Классификация солдат Советской армии по времени службы: до 6 месяцев — помазок, с 6 месяцев до года — фазан, 1 год — 1,5 — старик, 1,5 года — 2 года — дед. В зависимости от продолжительности службы распределялись и льготы.

[2] Цирик (монг.) — солдат

[3] Очень приятно познакомиться (монг.)