ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Жизнь для еврея в оккупированном и населенном антисемитами городе ситуация была неизмеримо сложной. Иллюзий уже больше нет, ты уже понял, что ошибся и что с установившейся в Киеве расистской властью твоя жизнь несовместима. И что твоя смерть приветствуется, являясь одним из целеполаганий режима. И что отныне ты — перманентная мишень для ведомств, отвечающих за твою поимку и смерть, а заодно и для всех кудрицких и прочих энтузиастов жидомора.

Павел Полян

БАБИЙ ЯР. РЕАЛИИ

Главы из новой книги. Актуализированная журнальная версия, выпуск 7

(продолжение. Начало в альманахе «Еврейская Старина» № 1/2025 и в журнале «Заметки по еврейской истории» № 4/2025 и сл., научный аппарат в №4/2025)

Этот фрагмент посвящен тем киевским евреям, что не поддались силе воззвания и не пошли 29 сентября 1942 года в Бабий Яр. Многих из них вскорости — с помощью дворников и соседей — схватили и жестоко убили немцы и их добровольные помощники из местных. Но некоторым удалось затаиться и, обзаведясь спасительными ксивами, попытаться уцелеть. Одним из этой категории был и Яков Гальперин — талантливый киевский поэт, спасавшийся, — и в этом уже трагедия, — в украинской националистической среде. Но 16 апреля 1943 года оборвалась и его линия жизни: поэта арестовали и в тот же день расстреляли.

Давид и Голиаф: жизнь и смерть Яши Гальперина

«Гросс-акция»: чудом спасшиеся

Считаным евреям и еврейкам, оказавшимся за точкой невозврата, посчастливилось все-таки в день убийств уцелеть и выжить. «Вариантов» тут было всего два, и оба — смесь милосердия и везения: первый — кто-то из палачей тебя вытаскивает, второй — случайно уцелеть под пулями, после чего выбраться из-под трупов и песка и спастись с помощью окрестных жителей и своих близких.

Например, о начальнике следственного отдела городской украинской полиции и члене ОУН Романе Биде (Беде) под псевдонимом «Гордон», чей пост 29 сентября был около стены Лукьяновского кладбища, есть свидетельство В. Альперина, тогда пятилетнего мальчика. Его, вместе с матерью и бабушкой, вывел за пределы Бабьего Яра «украинский полицай с печальными глазами», назвавшийся «паном Гордоном». Потом он помог этой семье и с фиктивными документами и даже смог получить для них ордер на поселение в другой квартире[1].

Аналогичные свидетельства есть и о немцах-палачах из нижних чинов.

Вот история 12-летнего Сергея Таухнянского, уже на ровной площадке перед самым Бабьим Яром разлученного с матерью, крикнувшей ему: «Беги!» (перед выходом из дома какая-то женщина-соседка дала ей небольшой крестик с цепочкой, а мать повесила его сыну на шею):

Я стал метаться во все стороны, не зная, что делать, но вскоре заметил стоявшего отдельно от оцепления гитлеровского солдата. Обратившись к нему, я стал просить и объяснять ему, что я не еврей, а украинец, попал сюда совершенно случайно и в подтверждение стал показывать упомянутый крестик. Солдат после небольшого раздумья показал мне на валявшуюся неподалеку пустую хозяйственную сумку и жестами приказал мне собирать в нее советские деньги, которые ветром относило от того места, где раздевали обреченных. Насобирав полную сумку денег, я принес их солдату. Он велел спрятать деньги под кучу одежды, а самому мне отойти на небольшой глиняный бугорок, сесть там и никуда не уходить, что я и сделал. Недалеко от меня стояли две автомашины — легковая и крытая металлом, без окошек, грузовая, такие машины назывались «душегубками». Людей в этих машинах не было. Возле них прохаживалось несколько офицеров в черной форме с эмблемами СС и черепами на кокардах фуражек. Они, по моим наблюдениям, давали жестами какие-то указания солдатам, находившимся в оцеплении места расстрела. Вскоре неподалеку от меня остановилась еще одна легковая машина, в которой были солдат и офицер в темно-зеленой форме. Солдат, заставлявший меня собирать деньги, подошел к офицеру и о чем-то переговорил, затем жестом позвал меня и велел сесть в машину, я выполнил это. Рядом со мной села девушка лет шестнадцати, и автомашина направилась в центр города. На улице Саксаганского офицер нас отпустил, и мы разошлись. С той девушкой я не знакомился, и кто она такая, мне неизвестно…[2]

А Ревекка Ароновна Шварцман вспоминала о 29 сентября:

По дороге и шоссе шло много людей, везли вещи и парализованных на тачках. Немецкие каратели ехали на мотоциклах с пулеметами на плечах, и на груди их блестели цепи с какими-то орлами. Лица их были смеющиеся, а мы шли, плакали, не знали, куда мы идем. Уже подошли к Бабьему Яру. Там заслоном стояли немецкие солдаты и подгоняли людей. Соседи с нами попрощались и быстро вернулись, а девочки Леночка и Валечка понесли Славика на руках дальше. С нами они потом тоже попрощались, отдали мальчика.

Немецкий солдат обратил внимание на нас. На руках у меня был маленький белобрысый ребенок, и он обратился ко мне: «Юда?» Я ответила: «Я, пан». Он проговорил: «Цурюк, капут, шейн блонд клейн кинд, цурюк». Мы с сестрой Сонечкой поняли, что он подсказал, что нужно убежать, он чуть не вытолкнул нас из толпы. Я со Славиком еле выбралась из толпы, забыв о родных. Мы очутились на кладбище и спрятались в склепе. День 29 сентября был жаркий, а в склепе холодно. Мы пересидели там[3].

Не забудем и о том своеобразном милосердии и толерантности, проявленных другим немецким охранником по отношению к Дине Проничевой и еще нескольким женщинам, утверждавшим, что они не еврейки, а украинки. Он оставил их в живых до вечера, и только главный распорядитель расстрела (по всей видимости, Еккельн) всех их, казалось бы, уже спасенных, приказал немедленно расстрелять!

Не поверившие — оставшиеся дома или спрятавшиеся

…Но были в Киеве, разумеется, и такие евреи, кто сами сразу все поняли и ни на букву не поверили гнусному приказу. По некоторым оценкам, таких было около 17 тысяч, или каждый третий киевский еврей.

Иные из них — немногие — осознав всю безвыходность положения, решили больше не тянуть и убили себя сами — так или иначе. Таким, между прочим, «повезло»: немцы хоронили их на кладбище.

Большинство же просто остались дома: или потому что были не в состоянии идти, или потому что решили обождать, осмотреться, не торопиться, или потому что надеялись потом укрыться у кого-то в городе или в деревнях.

Вот один такой случай — семья Пеккеров. Муж — Соломон Абрамович Пеккер (1884–?), жена — Ольга Романовна Мухортова-Пеккер (1902–?). Как только 28 сентября они увидели приказ, то первым делом вычистили свое еврейство из паспортов, быстро собрались и вчетвером (с ними были еще два мужниных друга) отправились в Святошино, где Ольга заранее сняла квартиру у некоего М. и даже выплатила аванс. Однако, когда все они туда заявились, М. категорически отказался им помогать. В Киеве уже шел комендантский час, так что ночевать пришлось в лесу. Назавтра Ольга сходила в Киев и вернулась с ужасными новостями о расстреле. Устроив мужчин на несколько дней в Святошине у матери своего первого мужа, она сама вернулась в Киев и, как погорелица, получила ордер на другую квартиру, куда все четверо и перебрались. Но полиция приходила за ними и туда. Некоторое время они прятались в склепах Байкового кладбища, а потом снова в Святошине и снова в Киеве, где сумели нелегально прожить до освобождения[4].

На евреев же, оставшихся в Киеве, уже 29 сентября без устали и без передышки охотились. Именно ими — вместе с евреями-военнопленными и схваченными подпольщиками или партизанами — заполнялись расстрельные рвы или, с декабря, кузова газвагенов: рутина для айнзатцкоманды 5, продолжавшей ловить и — чуть ли не по расписанию[5] — убивать врагов Рейха в течение всей оккупации.

С обнаруженными евреями энтузиасты из киевлян с садистским удовольствием расправлялись на месте и сами, что невольно запротоколировал немецкий военный фотокор Иоганнес Хёле. На его снимках, сделанных 1 октября, — лежащие по краям тротуаров неубранные трупы евреев-мужчин, босые и со следами издевательств, а мимо идут по бульвару Шевченко на Евбаз немного испуганные киевляне[6].

Линчевали, как правило, в присутствии немцев-гуманистов, относившихся к происходящему как к забаве дикарей, но и не отказывавшихся, по долгу службы, в какой-то момент прекратить потеху и пристрелить жертву. Задачу упрощало наличие в городе множества ям-щелей, вырытых во многих парках и садах в качестве укрытий от бомбежек.

Среди таких волонтеров-убийц были и Егор Денисович Устинов, Никифор Алексеевич Юшков и Венедикт Евсеевич Баранов[7], а также маляр Сергей, дворник Алексей, некто Григорий и другие. На допросе 21 декабря 1943 года Устинов показал:

…Примерно 12 октября вечером [на самом деле в конце сентября. — П.П.] я участвовал в закопке евреев в садике напротив д. 30 [по] ул. Верхний Вал… Вечером я нес ведро вина к себе на квартиру… По пути я услышал шум в садике и свернул туда. Подойдя ближе, я увидел, что люди закапывают пойманных евреев. Особенно активно распоряжался маляр Сергей. Этот Сергей потом забрал себе теплое одеяло и продукты этих евреев. Увидев это, я оставил ведро с вином своему сыну Николаю, а сам сбегал за лопатой и стал помогать закапывать. Всего мы закопали 6–7 человек, некоторые из них были еще живые, кричали и просили нас не закапывать их, но мы их били лопатами по головам и закопали. Особенно кричала и просила нас молодая девушка лет 20 и старушка, которую притащили к яме с разбитой головой. Немецкий офицер, присутствующий тут, ранил ее из пистолета, а в яме уже добил солдат из автомата.

Из показаний Юшкова:

В конце сентября 1941 г. вечером я возвращался домой с Александровской улицы. Подходя к садику около моего дома, я увидел толпу народа и услышал шум. Подойдя ближе, я увидел, что тут избивают и закапывают евреев. Я застал яму уже наполовину засыпанной, добивали около ямы молодую девушку лет 20, которая кричала и молила о пощаде. Эту девушку в тот вечер так и не добили, а утром на другой день ее пристрелил немец. Самыми активными в этом деле были Устинов Егор Денисович и Григорий, фамилии его не знаю. В конце женщины, фамилии их я не знаю, отобрали у Устинова и Григория лопаты и не дали им закапывать полуживую девушку. На другой день утром в другую яму в том же садике дворник дома 37 по ул. Нижний Вал по имени Алексей стаскивал избитых полуживых евреев из д. 37, которых немцы пристреливали уже в яме.

Свидетель А. Герасимова, проходившая тем же вечером мимо того же садика, заметила «толпу детей, вооруженных немцев и работавших лопатами мужчин». Подойдя ближе, она увидела:

…мужчины закапывали яму, в которой находились живые люди — по-моему, — человек 6–7. В большинстве это были старухи и среди них один здоровый мужчина. Яма эта была вырыта как щель для укрытия. Когда я подошла, в яму было набросано несколько земли, люди еще могли передвигаться, они со слезами бегали по могиле, обнимались друг с другом, плакали. Мужчины, которые закапывали яму, говорили ребятишкам, чтобы те бросали камни в яму, чтобы не закопать людей живыми, а убить их. Я увидела, как один из закапывавших лопатой ударил наполовину закопанного человека по голове, потому что последний все время старался выбраться наверх. Человек в могиле осел от удара и сразу опустился[8].

Но все же главную опасность для них представляли их собственные соседи и дворники — все эти гроссмановы «новые люди». Вот уж где был интернационал!

Как это ни ужасно, среди таких лóвчих встречались и сами евреи — те, кто уже имел «заступу» и успел обзавестись добротной ксивой и легендой.

Когда в Берлине возникла аналогичная — еще не людоедская — задача найти и схватить всех прячущихся нелегалов-евреев, то появилась и такая специальность: «грайферы»[9], т. е. «ищейки», а если буквально, то «хватуны». Было их человек 30, но «лучшей по профессии» была знаменитая Стелла-Ингрид Гольдшлаг. Работали они чаще вдвоем, лучшего из ее напарников звали Рольф Изаксон. Охотились они, например, на еврейских кладбищах, но наилучшим рабочим местом был уличный столик в кафе на оживленной улице, за которым они сидели, попивая кофе, и рыскали глазами. Завидя «своего», т. е. жертву, останавливали ее, разговаривали, угощали кофе, удостоверялись в своем знании или догадке и — арестовывали (им доверяли даже пистолеты) и отводили в гестапо. А оттуда их жертвам — а это сотни человек! — было уже рукой подать до Терезиенштадта или Аушвица[10].

Грайферов с чашечкой кофе в штате киевского СД не было, но евреи-сыщики были[11], и один из них, Левитин, выловил и сдал поэта Якова Гальперина (Галича), например[12]. Зато в тренде были «шмальцовщики» — это те, кто шантажировал знакомых или доверившихся им евреев, вымогая у них деньги, вещи и драгоценности, а после того, как «шмалец вытопится», т. е. когда все это у жертвы кончится, сдавал полицаям[13].

Число евреев, убитых таким образом, неизвестно, ни в каких сводных оценках еврейских жертв в Киеве такой графы нет[14]. Тем не менее выловили и убили не всех киевских евреев. Уцелели те, кого прикрыли и спасли их нееврейские родственники или друзья, соседи или священники, и те, кто сумел выправить себе правильные ксивы.

Проблема тут в том, что таких спасителей — тех, кому потом при жизни или посмертно Яд Вашем присваивал звание «Праведника Мира», — были лишь тысячи[15] на всю Украину, а тех, кто евреев немцам сдавал — сразу или, как шмальцовщики, с отсрочкой, — десятки тысяч!

Вот один эпизод из насыщенной событиями жизни Эренбурга.

Высшую награду страны — орден Ленина, которым он был награжден к 1 мая 1944 года, — ему вручал 12 мая «всесоюзный староста» — Михаил Иванович Калинин. Месяца за два до этого — в марте — Эренбург писал ему из Дубно о В. И. Красовой, вырывшей под своим домом такой подпол, что в течение трех лет прятала в нем и в итоге спасла 11 евреев. Эренбург попросил Калинина наградить ее орденом или медалью. Когда церемония награждения кончилась, совестливый Калинин сам подошел к Эренбургу и сказал: «Получил я ваше письмо, вы правы — хорошо бы отметить. Но, видите ли, сейчас это невозможно…». (Несвоевременно!) Эренбург заканчивает этот пассаж так: «Я почувствовал, что ему нелегко было это выговорить»[16].

Так что почет, которым после 1991 года стали окружать тех, кто спасал евреев, существовал в Украине далеко не всегда.

Затаившиеся: Яша Гальперин

Выше говорилось о давидовой победе Леонида Котляра над немцем-жидоедом Голиафом.

В такой же поединок, оставшись в Киеве под оккупацией, поневоле вступил и поэт Яков Гальперин. Но победил Голиаф…

…Яша (Яков Борисович) Гальперин родился 16 июля 1921 года — предположительно в Киеве. Семья — отец, мать, он сам и сестра — жили на Малой Васильковской улице, в двух смежных комнатах в коммуналке. Мы почти ничего не знаем о семье (знаем, что мать, Любовь Викторовна, была учительницей и что кто-то из предков был караимом), но понимаем, что семья была гуманитарной и что домашним языком был русский.

Учился Яша в 6-й трудовой школе на Урядовой (Михайловской) площади^[17]. Все преподавание в ней шло на украинском языке, ставшем для Яши вторым родным. Превосходное владение и несомненная любовь к этому языку послужили не только Яшиному творчеству (он был поэтом-билингвой — нечастый случай! — и одинаково хорошо писал по-русски и по-украински), но и элементарной защитой на протяжении последнего жизненного довеска в полтора года — под немецкой оккупацией.

У Марка Бердичевского сохранилась единственная его фотография, Марку же мы обязаны и словесным портретом Якова: невысокий, круглолицый, с кудрявыми темно-русыми волосами и умной, немного язвительной улыбкой. Имел привычку плотно сжимать губы — видимо, чтобы придать лицу выражение твердости. Прихрамывал.

Яша ходил в литературную студию при Киевском дворце (по-украински — палаце) пионеров и октябрят, размещавшемся в изящно стилизованной пристройке к зданию бывшего Купеческого собрания^[18]. Студией руководил молодой литературный и театральный критик Евгений Георгиевич Адельгейм (1907–1982). Его, шведа по национальности, невежды-антисемиты явно держали за еврея. Во всяком случае он сполна испытал на себе все прелести персональной травли, которой в конце 1940-х щедро удостаивались «безродные космополиты».

Кроме Гальперина, студийцами Адельгейма в Палаце в разное время были поэты Сергей Спирт (1917–1941)^[19], Павел Винтман (1918–1942), Муня (Эмиль) Люмкис (1921–1943) и Анатолий Юдин — эти четверо все погибли на войне. В 1942 году страшно — осколком мины в живот — был ранен и Семен Петрович Гудзенко (1922–1953), автор прекрасного стихотворения «Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели…»: ранение доконало и его.

А потом еще троица помоложе — Эмка, Гриша и Люсик, перебравшиеся в Палац после того, как закрылся аналогичный кружок при газете «Юный пионер», который вела Ариадна Григорьевна Громова[20] — совсем еще юная сама. Ее больного мужа, такого же еврея с фальшивыми документами, как и студиец Гальперин, выдала гестапо лифтерша, и он попал в Бабий Яр[21].

Эмка (Эма) — это Нехемье (Наум) Моисеевич Мандель (псевдоним Коржавин; 1925–2018), поэт и внук цадика. В начале войны он с семьей был в эвакуации в г. Сим Челябинской области, в 1945 году поступил в Литинститут, в 1947–1956 годах находился под различными репрессиями. Известность ему принесла поэтическая подборка в «Тарусских страницах» (1961). В 1973 году он эмигрировал в США.

В 1992 году в № 7 и 8 «Нового мира» опубликовал воспоминания о довоенных киевских годах, где о Гальперине написал так:

Судьба его хоть по сюжету и не типична, но очень существенна для понимания нашего времени и нашей, в том числе и моей, судьбы.

Гриша — это Григорий Михайлович Шурмак (1925–2007), автор знаменитого народно-тюремного шлягера «Побег» («Па тууундре, па железнай дорооге…», 1942), а Люсик — поэт и переводчик Лазарь Вениаминович Шерешевский (1926–2008)[22].

Был еще и Павел Винтман, первым из этой поэтической «компании ребят» погибший — 21 июля 1942 года, у хутора Трушкино близ воспетого Мандельштамом Гремячьего, что под Воронежем.

Незадолго до гибели он написал следующие стихи, названные Д. Дьяковым «летописью вечности»:

…Короткий гром — глухой обвал,
Рожденье света и озона,
Далеких молний карнавал
Над четко черным горизонтом.
Родиться, вспыхнуть, ослепить,
Исчезнуть, не дождясь рассвета.
Так гаснут молнии в степи,
Так гибнут звезды и поэты.

(«Беззвучная симфония»)[23]

Люмкис, Гудзенко, Бердичевский и Коржавин, поступив в московские вузы, перебрались в Москву. На войне же уцелел один только Марк Наумович Бердичевский (1923–2009) — поэт и геофизик, доктор технических наук (1966), профессор МГУ (1969), один из создателей отечественной глубинной геоэлектрики. И верный друг своих друзей, особенно Гальперина!

Именно он, Яков Гальперин, был признанной звездой адельгеймова Палаца. Его поэтический талант, его творческая витальность проявлялись во всем. У него было много книг и много друзей, была прелестная невеста, одноклассница Надя Головатенко, на которой он чуть позже женился. В общем, дышал полной грудью и, как заметил Коржавин, «жил полной жизнью».

К литературе и к себе в ней он относился достаточно серьезно, о чем говорит факт обзаведения литературным псевдонимом: «Яков Галич». Модификации подверглась только еврейская фамилия, замененная на подчеркнуто украинскую, что оказалось так на руку позднее, когда ему, жиду, кровь из носа нужно было переложиться в хохла (тогда уже и Яков стал Якiв).

Гальперин начал публиковаться в 1938 году, но эти публикации не разысканы (впрочем, их никто толком и не искал). В 1939 году стал участником — и лауреатом! — Всеукраинского литературного конкурса к 125-летию со дня рождения Тараса Шевченко, за что был премирован стипендией Народного комиссариата просвещения УССР.

Большинство дошедших до нас его стихотворений датированы 1940–1941 годами, когда Яков учился на филфаке Киевского университета им. Т. Г. Шевченко. Среди его тогдашних преподавателей были и профессора А. П. Оглоблин и К. Ф. Штеппа, с которыми ему еще придется пообщаться в годы оккупации.

В гальперинских стихах этого времени — «такое трагическое предчувствие надвигающейся войны, что даже сегодня… оторопь берет»^[24], — писал Бердичевский. Впрочем, война уже шла — в Финляндии, и киевские поэты из Палаца уже воевали в Карелии (Павел Винтман).

Впрочем, самое тревожное и гнетущее стихотворение Гальперина — «Смiх» («Смех»):

…А я говорю ей — ты судьба,
с тобою жизнь пройду.
Слышу — беду… Вижу — беду…
Предвижу — беду… беду…

…Возьми бесконечную эту боль
и не причитай над ней.
Я принимаю тебя, весна
надежд, страданий, смертей.

Я принимаю тебя, весна,
и дыханьем последним клянусь —
я еще, людоньки, посмеюсь…
люто еще посмеюсь…

Стихотворение, даже если оно не написано весной, явно навеяно ею. Вышло оно на украинском в конце ноября 1941 года^[25].

В первые же недели войны вся поэтическая ватага Палаца как-то рассеялась. Большинство ушло на войну, кого-то (Манделя, например) родители увезли в эвакуацию^[26]. Это о них, об этой компании мальчишек-поэтов, Коржавин напишет:

Я питомец киевского ветра,
младший из компании ребят,
кто теперь на сотни километров
в одиночку под землей лежат.

Яков Гальперин не был военнообязанным по состоянию здоровья — хромота как следствие перенесенного в детстве полиомиелита. Но его мобилизовали, кажется, в истребительный батальон для вылавливания парашютистов-диверсантов, но главным образом для рытья окопов и противотанковых рвов. Так что остаток лета и пол-сентября 1941 года он провел на земляных работах, не имея возможности покидать Киев.

Держали Яшу так и не проясненные еще отношения с Надей. Она — по каким–то причинам (старики-родители, например) — уезжать из Киева не могла или не хотела.

Так что — удивительно это или нет, но в эвакуацию Яша не рвался. Сразу отбросим за нелепостью догадку, что его мог оставить подпольный обком для саботажа и диверсий. Скорее, ему приспичило «посетить сей мир в его минуты роковые», о чем он прямо говорил Марку Бердичевскому: «Я должен увидеть, как немцы войдут в мой Киев». А Эма Мандель при прощании подметил: «Настроение его было приподнятое, как у человека, чей звездный час приближается»^[27].

Что ж, он увидел это — чужие солдаты входят в Киев, киевляне грабят магазины, солдатня грабит киевлян, летит на воздух и звонко пылает Крещатик, а через неделю — нескончаемые шеренги евреев идут со своим скарбом в Бабий Яр, идут на расстрел.

Жизнь под оккупацией: переложиться в Якiва Галича

Мы ничего не знаем о судьбе родителей и сестры Яши. Судя по тому, что его мама, Любовь Викторовна, с подачи И. Левитаса попала в базу данных «Имена» Мемориального центра Холокоста «Бабий Яр»[28], вероятность того, что они все собрались и пошли по предписанному «жидам города Киева» маршруту на смерть, очень велика.

Яков же не пошел, ибо к этому времени он, возможно, уже горько пожалел о своем капризе. Просясь в очевидцы истории, он явно не учел то, что минуты роковые могут захотеть посетить и его — и не для знакомства, а для убийства.

До Яши наконец-то дошло, что на кону — страхи уже не шолом-алейхемского Менахема-Мендла, еврея из маленького местечка, нелегально попавшего в Егупец, где деньги делаются даже из воздуха, и где самое главное — не попасться на глаза приставу. На кону — сама жизнь, отныне запрещенная для евреев, и отныне уже нельзя просто так оставаться в своем доме и дворе (memento dvornik!), нельзя даже находиться в своей квартире, а надо — что-то придумывать и как-то скрываться.

Теперь, наверное, он позавидовал бы Семену Гудзенко, знай он эти его стихи:

Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели,
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
На могилах у мертвых расцвели голубые цветы.

Расцвели и опали, проходит за осенью осень,
Наши матери плачут, и ровесники молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
Нам досталась на долю нелегкая участь солдат.

Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
Поднимались в атаку, и рвали над Бугом мосты.
Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

При всей их жесткости (даже жестокости) и прямоте, зависть вызывала простота (вернее, упрощение) внутренней коллизии, где еврейство не имеет значения, а Господь Бог и Россия запросто сводимы и отождествимы с комбатом (спасибо, что не с политруком или с особистом).

В этой парадигме Яше Гальперину — еврею — следовало бы, наверное, пустить себе пулю в лоб — и все, точка! Но разве не было бы это исполнением долга не столько перед своими, сколько перед немцами? Ибо как раз твоей смерти они-то и хотели — спасибо, жидяра, что самоубился, помог нам.

Жизнь для еврея в оккупированном и населенном антисемитами городе была неизмеримо сложной. Иллюзий уже больше нет, ты уже понял, что ошибся и что с установившейся в Киеве расистской властью твоя жизнь несовместима. И что твоя смерть приветствуется, являясь одним из целеполаганий режима. И что отныне ты — перманентная мишень для ведомств, отвечающих за твою поимку и смерть, а заодно и для всех кудрицких и прочих энтузиастов жидомора. И что задачей твоей отныне стало — уцелеть, для чего следовало любым эффективным способом закамуфлироваться и смимикрировать — сменить смертельно опасную идентичность, переложиться во что-то еще, безопасное.

Несомненно, что Яков Гальперин начал действовать именно в этом смысле и в этом направлении. Он уже не мог не то что продолжать жить в родительской квартире, но даже появляться во дворе дома, где он жил, и где все, а не только дворники, знали какой он «караим»! Да и комнаты, наверное, были уже давно опечатаны или заселены.

Стало быть, нужно устраиваться где-то и как-то еще.

И, поднапрягшись, Яша сделал это, причем защиту обрел в весьма неожиданном месте — у украинских националистов. Пусть у довольно умеренных националистов и у лично порядочных людей, но все же у тех, кто в целом, как движение с идеологией, никаких симпатий к евреям не испытывали. Плотно сотрудничая с немцами, они если и были с ними неискренни, то никак не в еврейском, а в украинском вопросе: ну как это в Берлине могут не пойти навстречу скромнейшему из украинских требований и не захотеть украинского государства, наподобие хорватского или словацкого!

К спасителям Гальперина следует отнести сразу несколько человек из оуновской среды (иных, возможно, мы просто не знаем).

Первые двое это Святозар Драгоманов, сын одного из главных идеологов украинского национализма, и его кузина — Исидора Косач-Борисова, украинская публицистка, врач и родная сестра Леси Украинки.

Именно в их семьях Якова Гальперина буквально прятали первое время — до тех пор пока ему — и ими же, прежде всего Драгомановым! — не было учинено удостоверение личности на имя «Якiв Галич», т. е. на его довоенный литературный псевдоним! Заодно уж «легализовали» и покойного Гальперина-старшего, объявив его приемным, а не биологическим отцом «щирого украинца» Якова Галича^[29]. С такой ксивой можно было уже кое-что себе позволить, но все же лучше было лишний раз не светиться.

Первые месяцы оккупации Яков провел в доме Святозара Михайловича Драгоманова (1884–1958, США) — экономиста, архитектора и публициста. Активную проукраинскую общественную деятельность он начал еще во времена УНР и Петлюры. При советской власти — ректор Киевского архитектурного института, проректор Киевского художественного института, сотрудник Киевского горисполкома. В конце 1935 года он был «вычищен» со всех постов, перебивался случайными заработками. В течение 1941–1943 годов работал в Управе, в том числе в Музее-архиве переходного периода и в Комиссии для рассмотрения вопроса об украинской эмблематики. В сентябре 1943 года он выедет с семьей из Киева во Львов, оттуда в Прагу, а в апреле 1945 года окажется в лагере Ди-Пи в Регенсбурге. В 1951 году переберется в США, станет профессором и первым ректором Украинского технического хозяйственного института в Нью-Йорке.

В киевской Городской управе Драгоманов, начиная с 6 октября, работал одним из руководителей архитектурно-планировочного отдела при всех трех бургомистрах[30]. 6 декабря 1941 года, узнав, что его сын, Михаил Драгоманов, умирает в лагере для советских военнопленных в Ракове близ Проскурова, он обратился к бургомистру Багазию с просьбой разрешить ему поездку за сыном — и был командирован туда на 11 дней, с 8 по 18 декабря 1941 года[31].

Возможно, на время командировки Драгоманова Яков переезжал к Исидоре Петровне Косач-Борисовой (1888–1980, США). В 1937 году ее приговорили к 8 годам исправительно-трудовых лагерей, но в 1940 году дело пересмотрели, и она вернулась в Киев. До оккупации работала во 2-м Медицинском институте на кафедре гистологии. Во время оккупации стала членом Украинской национальной рады, созданной оуновцами-мельниковцами. В феврале 1942 года за националистическую пропагандистскую деятельность она была арестована гестапо, но через некоторое время освобождена. В 1943 году выехала в Германию, а оттуда, в 1949 году, в США.

Жизнь под оккупацией: переложиться в Миколу Первача

Между тем уже в октябре Яков Галич-Гальперин начал публиковаться в городской оккупационной периодике[32]. И снова под псевдонимом, но, коль скоро старый был «потрачен» на фамилию, то заведен был новый — «Микола Первач». В интервале между октябрем 1941 и январем 1942 года он напечатал под этим именем шесть публикаций на украинском языке — три поэтических и три публицистических, пять в Киеве и одну в Подебрадах (Протекторат Чехия и Моравия).

В Киеве он печатался в «Украинском слове» и в «Литаврах». Казалось бы, печататься в таком листке еврею, хотя бы и катакомбному, пусть и спасающему свою жизнь, не то что западлó — физиологически немыслимо! Но Яков Гальперин пошел — вынужден был пойти — на это, дав посмертным своим ненавистникам основания называть себя «отвратительным ренегатом»[33]. Мне же тут видится шекспировская коллизия, трагизм которой недоступен разве что черно-белому главпуровскому сознанию энтузиаста-начетчика![34]

В номерах «Украинского слова» за 14 и 18 октября вышли заметки Якова Галича «Сквозь пот, слезы и кровь» и «Слова и дела Иосифа Сталина». В них вполне справедливые слова о коммунистической диктатуре и о культе личности Сталина, до которых, похоже, он доходил сам, а не на пропагандистских семинарах, коих не посещал. Ах, если бы еще не этот ужасный контекст, не этот невыносимый запах, которым насквозь пропахла эта гнусная газетенка!

В трех номерах «Литавр» — публикации Миколы Первача. Очерк с критикой социалистического реализма и два прекрасных стихотворения — «Вьюга идет» и «Смех». Очевидно, что Телиге Яша обязан и шестой своей публикацией этих месяцев — в подебрадском журнале «Пробоем», где еще раз вышла половинка стихотворения «Вьюга идет».

Журнал, напомню, был органом основанного Телигой Союза украинских писателей. Членом этого Союза, кстати, стал и Якiв Галич: украинским он владел как родным, писал стихи и по-русски, и по-украински, а поэзию украинскую знал и любил, как и русскую поэзию. Союз имел помещение (на улице Десятинной, 9) и проводил публичные вечера, но что-то сомнительно, чтобы Галич был их завсегдатаем.

Елена Телига, при всем своем выпирающем национализме, была, кажется, и неплохим поэтом[35], и порядочным человеком. Ее поэзия — это в основном незатейливая и человечная лирика. Она хоть и содержала образы типа «выстрел по врагу — музыка для националиста», но в целом была литературоцентрична и не кровожадна.

Своей творческой вершиной — любовной лирикой — поэтесса обязана бурному роману с Дмитрием Донцовым. Он же, узнав о ее смерти, не сподвигся — даже в 1953 году! — ни на что-то более человеческое, нежели эссе «Поэтесса огненных рубежей. Елена Телига» — холодный теоретический этюд об аристократизме и женском рыцарстве (оксюморон?) некоторых украинских пани[36].

Трудно сказать, знала ли Телига о тайне Галича-Первача, но, наверное, о чем-то она догадывалась[37]. Уже после начала первых арестов среди киевских оуновцев — в письме от 15 января 1942 года к деятелю ОУН В. Лащенко, одном из ее последних текстов вообще — она поделилась: «Я[ков] засыпает меня теперь очень добрыми стихами с посвящениями и без посвящений мне, но стихами насквозь “нашими”»^[38]. Загадочные слова!

Но еще более «загадочны», чтобы не сказать прозрачны, слова ректора университета, Константина Штеппы, до своего ареста в 1938 году историка-медиевиста, а в годы оккупации — завотделом городской управы и ректора университета, а также сменщика ликвидированного Рогача в функции главреда главной оккупационной газеты Киева, переназванной в «Новое украинское слово».

Коржавин много рассуждает о Штеппе и приводит как широкоизвестное следующее его высказывание:

«Известно, что он говорил о Яше: “Гальперин — умный человек. Он, хоть и сам еврей, понимает историческую необходимость уничтожения еврейского народа”. Какие основания дал Яша для этого глубокомысленного утверждения? Поддакнул ли к месту, понимая, что потерять расположение этого человека — значит потерять жизнь? Или просто, будучи деморализован всем, что открылось, не смог противостоять пропагандистскому напору? Это навсегда останется тайной. По-видимому, эти слова были сказаны после Бабьего Яра и отражают стремление Штеппы и близких ему людей приспособиться к психологии и действиям “дорогого союзника” в борьбе за независимость Украины. До Бабьего Яра тотального уничтожения еще никто не представлял»^[39].

Между тем источник этой фразы Штеппы — или хотя бы знания об этой фразе — не раскрыт, и я воспользуюсь своим правом усомниться в ней. Если же с ней примириться, то в Штеппе тогда открывается весьма специфический начетчик, чей мозг — мясорубка, пропускающая через себя любое множество «исторических необходимостей уничтожения»: и царской семьи, и буржуазных партий, и белогвардейцев, и кулаков, и подкулачников, и евреев — да кого угодно!

Яша же Гальперин — поэт и думающий человек — совершенно не таков. Да, конечно, советская школа, обрабатывая и его мозг, пыталась вмонтировать в него такую же «мясорубку», как и у профессора Штеппы. Но как только он оказался в ситуации, когда советская пропаганда перестала на него влиять, а немецкая и украинская пропаганда — в лице этой самой зловонной прессы — так и не смогли начать это делать, он остался внутренне свободен и продолжал думать самостоятельно. И именно поэтому, а не из конъюнктурных (шкурных) интересов или в порядке «стокгольмского синдрома» он отмежевался именно от сталинских преступлений. И уж точно не в порядке еврейского самобичевания — признания еврейской вины за Голодомор и другие преступления Сталина.

Ни прототипом, ни провозвестником современного движения «евреи за Бандеру» он точно не был, хоть и нашел у живых оуновцев-мельниковцев реальную поддержку. Преступления же гитлеровские, как и оуновская готовность к ним подключиться, и не нуждались ни в каком осмысливании: они были наглядны и очевидны — достаточно было взять в руки «Українське слово» или прогуляться к Бабьему Яру: local call, так сказать.

Если же Гальперин писал об этом стихи и если показывал или читал их Телиге, то именно этот настрой мог оказаться близким и ей, с явным удовольствием написавшей «своему» о «наших» стихах этого «чужака».

Между тем в Киеве на стыке 1941 и 1942 годов несколькими широкими волнами прошли сравнительно массовые аресты и расстрелы украинских националистов — не украинцев, а именно украинских националистов. Якова Галича эти групповые репрессии не коснулись. Чем занимался он сам после февраля 1942 года, мы и близко не знаем. Но знаем, что вместе с ним погиб огромный архив.

Общение с украинскими писателями подарило ему и нескольких новых друзей, избежавших гонений и искренне оценивших его поэтический дар. Одним из них был поэт Борис Каштелянчук — человек, по Коржавину, «в высшей степени благородный и талантливый». Другим — некий Евгений Герасимов, бывший, по–видимому, еще и Яшиным одноклассником. У них-то поэт прятался и кантовался всегда, когда в этом возникала необходимость.

Гибель Давида

Рискну предположить, что после того, как Яша — с правильной ксивой в кармане — простился с Драгомановыми и Косачами, он переехал куда-то в район Михайловской улицы — к Наде Головатенко. Когда они еще были женихом и невестой, красивой всем на зависть парой, и тогда, когда они стали мужем и женой, ни он, ни она, конечно же, не рассчитывали на то, что им предстоят такие испытания — не бытом, не верностью и не НКВД, а войной, немцами и Бабьим Яром. Под таким гнетом браку несложно перестать быть счастливым, а потом и вовсе распасться. Тою степенью понимания и готовности подставить плечо, какая, например, обнаружилась у ее землячки и тезки — Нади Хазиной-Мандельштам, Надя Головатенко, по-видимому, не обладала. Но разве можно ее в этом упрекнуть?

К весне 1943 года отношения были уже настолько сдавлены и спрессованы, что напоминали залежалый, весь в черных точечках и желтых промоинах, мартовский снег.

Как-то Яша увидел жену в обществе венгерских офицеров и, вероятно, заподозрил измену. После невыносимо тяжелой для обоих ссоры он собрал вещи и книги и ушел — перебрался к Каштелянчуку и Герасимову.

Вскоре после этого, уже в апреле, Яша встретил случайно на улице знакомого еще с юношеских лет парня-соседа — Левитина. Ну поговорили — и разошлись. Левитин же — сам напополам еврей и украинец — подвизался переводчиком в гестапо. Опаснейшая комбинация: такого сказкой про караима Галича, если что, не убедишь. Выслушав рассказ об этой встрече, друзья уговорили Яшу залечь на дно и ни в коем случае не выходить на улицу! Да чего там уговаривать: Яша и сам так думал!

Между тем оба — и Надя, и Яша — страдали от разлуки, оба — инстинктивно — стремились к новому разговору, и оба очень надеялись, что к примирительному. Надя, конечно же, знала Яшин адрес, но говорить с ним в чужих стенах, видимо, не хотела. Она передала Яше записку (интересно — как?) и пригласила к себе, на Михайловскую. Яша же, получив записку, опрокинул все моратории и обеты и помчался к ней сломя голову!

И все — он уже не вернулся!..

Друзья знали, куда он пошел, отчего к Наде вскоре явился Борис Каштелянчук. Надя — в слезах и с рассказом, что Яша был у нее, что они хорошо поговорили, после чего он ушел. А когда она провожала его взглядом через окно, то увидела, как к Яше подошли трое — Левитин с двумя немцами — и увели в гестапо.

Все это и правда смахивает на западню (она что — знала Левитина и раньше?). Но вероятнее, что о приходе Яши стукнул кто-то из Надиных соседей, мотивированных Левитиным. Будь провокатором Надя, ничто не помешало бы ей сдать и всех Яшиных спасителей, а она этого не сделала.

До чего же хочется довериться интуиции и мудрости Коржавина, так же отвергающего здесь предательство:

Я в это не верю. Я не встречал Надю после войны, но знаю, что она ее пережила и уехала из Киева[40]. Знаю, что она отнюдь не избегала объяснений, а хотела их, даже сама на них шла. Но с ней не торопились объясняться: психоз первых послевоенных лет. Тем более что, по достоверным сведениям, они с Яшей перед его смертью разошлись, перестали встречаться, другими словами, она оставила его в трудный момент. Я понимаю, что благородного человека, от которого мы узнали о разрыве и который до конца оставался Яшиным другом, это оскорбило, но это ведь не доказательство такого страшного обвинения… И я вспоминаю Надю с нежностью и жалостью… Она тоже часть нашей судьбы[41].

…Якова схватили 16 апреля 1943 года и сдали на Короленко, 33.

Там его, возможно, допросили — и расстреляли в тот же день.

В «Перечне записей, произведенных на стенах и предметах оборудования тюрьмы СД и гестапо в городе Киева содержавшимися в ней заключенными», в разделе, посвященном камере № 17[42], под № 72 есть и его процарапанная запись:
Яков Галич, [родился] 16.7.1921, расстрелян 16.4.1943[43].

 

Примечания

[1] Коваль М. В. Трагедия Бабьего Яра: история и совеременность // Новая и новейшая история. 1998. № 4. С. 28. Самого Р. Биду расстреляли в конце 1941 года вместе со многими другими оуновцами. См. о нем: Верига В. Втрати ОУН в часі Другої світової війни. Торонто, 1991. С. 73–74. О его довоенной роли в ОУН(м) см. также в протоколе датируемого концом апреля 1941 г. допроса члена ОУН(м) А. И. Куца (Украинские националистические организации в годы Второй Мировой войны. Т. 1. 1939–1943. М.: РОССПЭН. 2012. С. 262–288, с глухой ссылкой на архив Службы внешней разведки РФ. В сети: https://istmat.org/node/38724).

[2] Из протокола допроса С. Таухнянского от 20 мая 1980 г. (ГДА СБУ. Ф. 48. Оп.1. Д. 7. Л. 126–127). «Душегубки» прибыли в Киев позже и в гроссакции не участвовали.

[3] Продолжение этой истории: «На рассвете мы выбрались на дорогу, и я побежала в село Крюковщина. Там жили Милания с тремя мальчиками и Ирина с дочкой Маней. Они до войны приходили на Шулявку, на маленький базарчик, к нам в дом заходили, носили козье молоко. Они нас приютили, и мы два месяца были у них в подвале. А потом они прочли на станции объявление о том, что, кто будет прятать евреев, будут расстреляны вместе с евреями. Они испугались и отказали нам в дальнейшем пребывании. Дали нам два пирожка и бутылку молока, и мы ушли на Киев. По дороге я вспомнила, что по улице Пушкинской, 25, жили мамины приятели Радченки Ганна Ивановна и Савелий Климентьевич. Они были бездетные, верующие люди. Я к ним направилась с ребенком на руках. Они открыли, впустили, покормили. И я попросила, чтобы они забрали у меня ребенка, а я пойду, чтобы меня расстреляли, так как некуда было деваться. Мы у них переночевали. Ганна Ивановна поговорила с близкими людьми: Нечаем, Лузановым, Олексеевич. Они разместили нас в подвальном помещении, забрали ребенка и покрестили его в Свято-Троицкой церкви. Сожгли мой паспорт, в котором было написано Шварцман Реввека Ароновна, сделали мне новый паспорт на фамилию мужа Киселева, сменили имя и отчество на Раису Антоновну, написали «украинка» вместо «еврейка», и все подписались на случай облавы, так как немцы проверяли. Затем они поместили нас в подвальное помещение по улице Пушкинской, 2. Два года мы были в подвальном помещении. Нас кормили, помогали как могли. Я плакала и просила Бога, чтобы Бог помог немецкому солдату, который нас спас от Бабьего Яра, чтобы он остался живой, и чтобы мать его встретила живого и здорового…» («Два года мы были в подвальном помещении…» Шварцман Ревекка (Киселева Раиса). (1921 г.) // Мы хотели жить. Свидетельства и документы. Кн. 2. / Ред.-сост. Б. Забарко. Киев: Дух i лiтера, 2014. С. 504–506).

[4] Научный архив ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел VI. Оп. 10. Д. 15а, 15б и 15в.

[5] По разным свидетельствам, относящимся к неустановленным отрезкам времени, газвагены курсировали или по вторникам и пятницам, или по вторникам и субботам, или по пятницам и субботам, или по вторникам, четвергам и пятницам, или по понедельникам и пятницам (Бабий Яр: Человек, власть, история, 2004. С. 139–140, 251, 270).

[6] См. Малаков, 2004. С. См. там же, на цветной вкладке между с. 168 и 169, кадры №№ 1, 2, 3, 19 и 20.

[7] 23 января 1944 года в Киеве, на ул. Верхний Вал Устинова, Юшкова и Баранова по приговору военно-полевого суда публично, в присутствии примерно 500 человек, повесили.

[8] ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 46837.

[9] От нем. greifen — хватать.

[10] См. о них: Kroh F. Stella K. Die Greiferin // Kroh F. David kämpft. Vom jüdischen Widerstand gegen Hitler. Hamburg: Rowohlt, 1988. S. 163–174; Wyden P. Stella. Simon & Schuster. New York, 1992.

[11] Об этом однозначно свидетельствует сохранившийся фрагмент картотеки агентов киевского гестапо. Подавляющее большинство агентов — украинцы, немало и фольксдойче, но одна — Ханна Лазаревна Тараканова (кличка: Голубая) — еврейка.

[12] Были, разумеется, следователи и агенты — не-евреи, специализированные на поимке евреев и коммунистов. Например, Василий Покотило, одно время работавший личным шофером бургомистра В. Багазия, и Ф. Круль (см. их допросы, соответственно, в СМЕРШе 11 марта 1945 и 29 июня 1950 г. в: Бабий Яр: человек, власть, история, 2004. С. 261 и 282 (со ссылками на: ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 43555. Л. 42–50; Д. 39664. Л. 57–63).

[13] См., например: Кречетников А. Трагедия Бабьего Яра: преступление и равнодушие // BBC News. 2011. 27 сентября. URL: https://www.bbc.com/russian/russia/2011/09/110927_babiy_yar_70anno

[14] Еврейские фамилии, процарапанные на стенах гестаповских камер, встречаются среди имен обреченных на смерть людей на протяжении всего 1943 года.

[15] 2691 чел., по состоянию на 1 января 2022 г.: 4-й показатель https://www.yadvashem.org/ru/righteous/statistics.html

[16] Эренбург И. Люди. Годы. Жизнь. Т. 2. М.: Советский писатель, 1990. С. 356–357.

[17] Ныне Дипломатическая академия Украины им. Г. Удовенко при МИД Украины.

[18] Ныне административные и репетиционные помещения Национальной филармонии Украины.

[19] Единственный в этой компании, кто был хотя бы шапочно знаком с Заликом — Иваном Матвеевым (будущим Елагиным) и его кругом. Н. Коржавин, познакомившийся с Елагиным в США, даже удивлялся: «Поразительно, что мы с Елагиным жили в довоенном Киеве, писали и читали стихи и ни разу не соприкоснулись — даже кругами. А я ведь не жил замкнуто» (Коржавин, 1992. № 8. С. 155).

[20] Впоследствии Громова — автор одной из первых проз с упоминанием Бабьего Яра («Линия фронта — на Востоке», 1958) и известная писательница-фантаст. См. о ней в: Полян, 2022. С. 465-467.

[21] Айзенштадт Я. Записки секретаря военного трибунала. Лондон: OPI, 1991. С. 57.

[22] 21 ноября 1956 г. из Горького (совр. Нижний Новгород) Шерешевский писал Громовой: «Озеров просил сообщить, какие вещи поэтов, киевлян и горьковчан, погибших на войне, мне ведомы… Надо разыскать Эму, он знает стихи погибшего Люмкиса, Гальперина и др. киевлян» (Центральный московский архив музей личных собраний. Ф. 194. Оп. 1. Д. 280. Л. 1).

[23] Дьяков Д. Черная земля. Литературный слой. Воронеж. Воронеж: АО «Воронежская областная типография», 2024. С.178, 196. См. также: Ласунский О.Г. Винтман Павел Ильич // Воронежская историко-культурная энциклопедия. Воронеж, 2009. С.98).

[24] Бердичевский М. «Младший из компании ребят, кто теперь на сотни километров в одиночку под землей лежат» // Новая газета. 2010. 14 мая.

[25] Эта дата ввела переводчика, Бердичевского, в некий дружеский соблазн увязать стихи с Бабьим Яром, для чего свой перевод он назвал иначе, чем оригинал: «Весна в Бабьем Яру».

[26] В эвакуации был и Адельгейм.

[27] Коржавин, 1992. № 8. С. 173.

[28] В сети: https://babynyar.org/ru/name/4609. Со ссылкой на: Бабий Яр: Книга памяти. С. 101. В аналогичном издании 1999 года ее еще не было.

[29] История, технически напоминающая легализацию Герингом фельдмаршала Мильха, еврея по отцу. И приписываемый Герингу мем: «Кто тут еврей, решаю я!»

[30] См. соответствующее заявление от 2 октября 1941 г. Державний архів Київської області (далее: ДАКО). Ф. 2356. Оп. 1. Д. 43. Л. 9.

[31] ДАКО. Ф. 2356. Оп. 1. Д. 39. Л. 23–24.

[32] См. библиографию Гальперина в: Полян П. Гулкое эхо. Киев, 2021. С. 105–108.

[33] См.: Кацис Л. Коготок увяз // Лехаим. 2003. № 7.

[34] Кацис Л. «А что делать, когда наши придут?» — Бабий Яр, нацисты, бандеровцы и евреи // Regnum. 2021. 4 октября. URL: https://regnum.ru/news/society/3388342.html

[35] Мнения людей, кому я в этом отношении доверяю, разошлись.

[36] В странном чемпионате по одержимости идеей Божьего Провидения Донцов посмертно в этой статье присвоил Телиге второе, после Тараса Шевченко, место. По сообщению А. Поморского, ее взгляды вобрали в себя и идеи феминизма.

[37] Попытки приписать ей роль спасительницы Якова, т. е. чуть ли не «Праведницы Бабьего Яра», традиционно не основываются ни на чем.

[38] Цит. по: Теліга О. Листи Спогади. Кїев, 2004. С. 228.

[39] Коржавин, 1992. № 7. С. 178–179. В книжной версии этих воспоминаний (2005, 2007) эпизоды со Штеппой опущены. Сам Штеппа, судя по его дотюремным и тюремным воспоминаниям, ярым антисемитом не был. См.: Штеппа К. Ф. «Ежовщина» // ХХ век. История одной семьи. М.: РУСАКИ, 2003. С. 15–138. (Материалы к истории русской политической эмиграции; вып. 8). URL: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=6160. См. также: Штепа К., Гоутерманс Ф. Чистка в Росії / Пер с англ. Харків: Фоліо, 2000.

[40] В Черновцы.

[41] Коржавин, 1992. № 7. С. 168–169.

[42] Со слов З. Трубакова, арестованного украинскими полицейскими без униформы 3 февраля 1943 года, о камере № 17 известно, что это была особая камера для евреев (Die Schoáh von Babij Jar, 1991. S. 553). Анализ сохранившихся на ее стенах процарапанных узнических надписей этого не подтверждает: если и есть количественный перевес, то скорее уж польский, на латинице (ГДА СБУ. Ф. 13. Д. 438. Л. 4–6). Другое дело, что все зафиксированные надписи относятся к 1943 году, надписи 1941 и 1942 гг. не сохранились.

[43] Київ у дні нацистської навали: За документами радянських спецслужб. Київ; Львів, 2003. С. 409. Со ссылкой на: ГДА СБУ. Ф.13. Д. 438. Л. 6. В публикации — ошибочная первая дата: «16.7.1943 г.».