ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Кто-то из знакомых посоветовал им завести собаку. Всё же ещё одно живое существо в доме. Майкл послушал совета, хоть никогда в родительском доме не водилось ни собак, ни кошек. Так у них появился Сыскин. Имя собачке придумала Дора: «Маленькая, шустрая пташка, только что не летает!»

Борис Сандлер

ЧЕЛОВЕЧЕК С СОБАЧКОЙ ПО ИМЕНИ СЫСКИН

(Из серии «Лебединый парк и его обитатели — жители Флориды)

Перевела с идиша Мирра Мостовая (Березина)

Пташка Сыскин, где ты был?
На свиданье я ходил

(французская народная песенка)

Siskin — по английский чиж, чижик

Англо-русский словарь

Он сошел с детского рисунка — человечек, который тащил на поводке собачонку. В пространстве вырисовался живой старичок. Груз лет, навалившихся на его узкие плечи, так сильно сгорбил его, что подбородком он упирался в грудь. Длинным, заостренным концом носа старичок прокладывал себе дорогу, всматриваясь в неё через очки, съехавшие на самый кончик. На голове у него была красная бейсболка. На длинном козырьке её красовалась надпись жёлтыми буквами ‟Drill, baby, drill„[1]

Одет он был в тёмно-серую курточку, широкую, длинную, всю в пятнах, из-под которой виднелась бордовая рубашка, застёгнутая на все три пуговицы. К его серым брюкам, видно, никогда не прикасался горячий утюг, разве что много лет назад, когда старичок купил их на большой распродаже. Ноги у него были обуты в кроссовки. Казалось, что они ему велики, потому что носы кроссовок глядели вверх на его опущенный нос с надеждой повстречаться в будущем.

Собачка, которую хозяин тащил на узком поводке, по шкале собачьей продолжительности жизни была одного возраста с хозяином. На её шкурке уже почти не было волос. Они все облезли, и она напоминала маленького розового поросёнка. Упираясь передними лапками в асфальт, это странное создание не давало тащить себя и тихонько, но зло рычало.

— Сыскин, — старичок повернулся к упрямцу всем телом, — некрасиво, Сыскин…

Он придвинулся к собачке, с трудом нагнулся и обхватил её обеими руками. Довольный Сыскин выглядывал из его объятий, как из спасательного круга.

— Ты некрасиво ведёшь себя, Сыскин,.. некрасиво…

На четырёхкилометровой асфальтовой прогулочной дорожке, окружавшей центральную часть посёлка «Лебединый парк», где люди прогуливались по утрам, чтобы проветрить свои легкие после жаркой ночи, и по вечерам, словно припадали к резервуару с насыщенным свежестью прохладным воздухом, наша парочка, старичок и его собачонка, имели собственное «местечко» — отрезок в пятнадцать-двадцать метров, где они гуляли. Каждое утро прохожие могли повстречаться с ними и услышать приветствие старичка. Он произносил его тихо, себе под нос, и так как поднять голову мешал ему горб, глаза его устремлялись вверх к козырьку, будто приглашали обратить внимание на надпись: ‟Drill, baby, dril„ Потом он легонько потряхивал собачку, которая навостряла свои ложечки-ушки и ещё сильнее таращила круглые глазки. Влажный носик шевелился, морщился, будто улыбался в ответ на приветствие. В объятиях хозяина Сыскин чувствовал себя спокойно и уверенно…

Девочка лет пяти-шести перестала рисовать. Она зажала в уголке рта кончик карандаша и взглянула на нарисованную собачку.

— Да, Сыскин, ты избалованная маленькая собачонка… — сказала она вслух.

Девочка вчера приехала к бабушке из Нью-Йорка. Ей не верилось, что в одно и то же время в Нью-Йорке может быть зима, а здесь, во Флориде — жаркое лето. Там за окном всё выглядит серым и печальным — небо, деревья, улица; а здесь всё не так — небо голубое, деревья зелёные, улица весёлая. Она подбежала к своему рюкзачку, раскрыла застёжку-молнию и порылась там рукой. Её глазки заблестели — рука нащупала то, что нужно — пенал с цветными карандашами.

Через несколько минут девочка стояла на коленях на бабушкином диване. Она разложила свой альбом, высыпала карандаши из пенала на широкий подоконник, и первые робкие линии разбежались по белому листу бумаги.

— Что бы нарисовать? — спросила она сама себя и сама себе ответила: конечно, человечка с собачкой по имени Сыскин…

Вот так на листке бумаги появился человечек, который тащит за собой на поводке собачку Сыскин.

Водя карандашом по белой бумаге так, будто он мог вырваться из её пальцев и снова спрятаться в своём домике-пенале, девочка произнесла вслух: — В Нью-Йорке сейчас холодно и идёт дождь…

В особо прохладные дни, когда воздух становился густым от влаги и комьями застревал в груди, старичок сажал свою собачку в маленькую колясочку, подобную тем, в которых девочки вывозят на прогулку своих кукол. Он толкал эту коляску, и собачка быстро засыпала. Радость, которая сквозила во всех его движениях, передавалась каждому, кто шёл им навстречу. Тогда он приостанавливался, смотрел поверх очков, по привычке, и растроганный собственными словами, тихонько шептал:

— Спи, деточка, спи…

Собственно говоря, в «Лебедином парке» не было недостатка в выгуливаемых собаках. Точно так же как местные старожилы, их четвероногие члены семьи нуждались в свежем воздухе. Главным образом, так называемые комнатные собаки, как например, чихуахуа нашего старичка, или другие — папильоны, пекинесы, болонки, пудели, — чувствовали здесь себя вольготно, хотя их свобода ограничивалась длиной поводка, который тянулся от шеи собачки к руке хозяина. Был ещё один «ограничитель», который удерживал как хозяина или хозяйку собаки, так и саму собаку, в жестких казённых рамках — документ с печатью доктора-психиатра о том, что человек нуждается в «эмоциональной поддержке». Вот так обычная собачонка забрела в столь важную часть человеческого бытия и стала преданным спутником одинокой старости.

Много лет назад, когда горб у нашего героя не торчал так заметно и очки уверенно сидели на его носу, Майкл не нуждался в собаке для «эмоциональной поддержки». Галантерейный магазин, который отец оставил ему в наследство в Квинсе, вполне поддерживал его как эмоционально, так и финансово. Собственно говоря, Майкл вертелся в этом бизнесе ещё при жизни отца, знал, как говорится, все входы и выходы, тем более его единственным компаньоном, как наставлял отец, была жена Майкла. С ней Майкл делил и постель, и магазин. Однако, как говаривал отец, торгуют так долго, пока не проторгуются. И такое время пришло. Район, где стоял магазин, начал пустеть. Это значит, что старые покупатели ещё со времён его отца сменили свои адреса — кто переехал ближе к детям, кто перебрался в дом престарелых, а кто, ни о ком не будь сказано, перекочевал на Гору Кармель или Гору Хеврон[2]. В конце восьмидесятых в районе поселились новые обитатели и, как водится, вновь прибывших иммигранты быстро развернулись. Для Майкла они все были «русские», хотя называли себя бухарскими евреями. У них были смуглые лица, золотые зубы, говорили они по-русски и в большинстве были верующими. Свой бизнес они вели на широкую ногу и были богаты, и Майкл снова вспомнил слова отца, что легче поднять с земли пьяного, чем пошатнувшийся бизнес… Во всяком случае, ему это было не под силу. Его галантерейный магазин перекупил бухарский еврей и превратил в ювелирный…

Девочка вдруг спохватилась, что человечку с собачкой, наверное, холодно гулять в сером, холодном Нью-Йорке. Растерялась лишь на мгновение. Она схватила зелёный карандаш и быстро начала рисовать длинные изогнутые листья пальмы, которая растёт против бабушкиного окна. У пальмы высокий стройный ствол, но из окна бабушкиной квартиры, расположенной на втором этаже, видны только ветви. Пусть они висят над гуляющим человечком и его собачкой. Ради этого человечек и его собачка в два счёта перенеслись во Флориду. То есть, из зимы в лето.

Удовлетворённая своим волшебством, девочка уже уверенно нарисовала над пальмовыми ветвями кусочек синего неба, и сквозь эту синеву пробивались жёлтые солнечные лучи. Они чуть ли не зацепили красную бейсболку у человечка на голове…

Примерно через год Майкл с женой перебрались во Флориду и поселились в посёлке «Лебединый парк». Так оно звалось, это место, где ни единого живого лебедя никто из обитателей никогда не встретил. Хоть озёр в самом посёлке было много — небольших, но вполне привлекательных для диких гусей, уток, цапель, зеленых игуан…

Окна большой застеклённой лоджии в квартире Майкла выходили на такое озеро. Картина в раме окна, оставаясь неподвижной, ежеминутно изменяла свой сюжет — вот гуси и утки внезапно оторвались от водной глади, как будто их что-то испугало, и унеслись в небо, а вот неуклюжая игуана высунула из воды свою широкую зелёную морду и лениво потащилась по траве. В одно мгновение её хвост исчез из поля зрения Майкла. Несколько пухлых облаков с сытыми надутыми щеками потихоньку растянулись над озером, отразились в нем и застыли в оконном обрамлении. Этот пейзаж дышал чистым воздухом и насыщал глаза красками.

Вырезанная из пространства четырёхугольная картина запечатлевалась в мозгу у Майкла и застывала в нём, как фон, на котором проносились обрывки воспоминаний, вылетавшие из клетки его памяти, где заперты были прожитые годы.

Квартира родителей в Квинсе находилась на втором этаже; на первом был галантерейный магазин отца. Кажется, первые воспоминания Майкла связаны с запахом товаров, которыми торговал его отец: кожаных портмоне, кошельков, кошёлок всевозможных фасонов, величины и цвета, сумок, портфелей и чемоданов, дамских и мужских перчаток… Все эти запахи носились в воздухе по всему дому, пробивались через пол, по которому маленький Майкл ползал на четвереньках лет до трёх, так как его ножки были слишком слабы, чтобы удержать его туловище и голову. Не раз доводилось ему поздно ночью слышать мамины вздохи и жалобы: «Лучше бы мне быть убитой и сгореть в концлагере, как моя мама и сестры, чем жить и видеть, что мой единственный сын — калека…» Она произносила это на идише, но Майкл всё понимал. Мамин плачущий голос, доносившийся из спальни, преследовал его всё детство.

Когда маленький Майкл впервые перешагнул порог отцовского магазина, размером не более их гостиной, с трёх сторон обставленного высокими деревянными стеллажами с товаром, ему почудилось, что он попал в огромный чемодан, туго набитый кожаными вещами.

Он стоял, оглушенный и растерянный, вцепившись в мамину руку, как будто она могла его здесь, не дай бог, оставить, и крышка чемодана закрылась бы и заперлась на все замки. Но нет… Эти страхи скоро ушли, улетучились. Более того: он стал частым посетителем отцовского магазина, полюбил прятаться на корточках под прилавком, когда входил покупатель, и потихоньку выглядывать оттуда, как наказанная собачонка. Отец был занят с клиентами, а он, Майкл, с интересом прислушивался, как отец обслуживает их. Проводив до дверей покупателя после удачной сделки, отец наклонялся к сыну, целовал его в головку и говорил, будто самому себе: «Вволю поторгуешь, ума добудешь», адресуя это, однако, Майклу, чтобы он запомнил на будущее.

Со временем так и случилось. Ещё учась в старших классах, Майкл не раз помогал отцу в магазине. Иногда он раскладывал полученный товар на полках в «подсобке», как отец называл боковую комнатку без окон, или осматривал товар в коробках: в летний зной — не пересохла и не сморщилась ли кожа, зимой, напротив, не потеряла ли кожа блеск, не поблекли ли её краски. Иногда, если отец должен был на некоторое время оставить магазин, особенно когда мама болела, Майкл становился тут полным хозяином. Советы отца и собственные наблюдения, как отец обслуживает покупателей, как он разговаривает с ними, даже его улыбка, ему очень пригодились. Он ловко справлялся с кассовым аппаратом на прилавке, и отец всегда был доволен своим сыном…

Майкл стоял за креслом, из которого его жена смотрела сквозь широкие окна на воду. У неё на коленях, свернувшись калачиком, дремал Сыскин. Жилистые руки нежно гладили плешивую шкурку. Губы шевелились, будто шептали что-то. Майкл наклонился к жене справа и тихо спросил, не хочет ли она выпить воды. Губы в конце концов издали хриплый звук: «красиво, правда…» — казалось, что жена видит картину в окне впервые.

Через минуту она добавила: «Сыскин уснул… Устал, бедняжка…»

В тот день — отца как раз в магазине не было — колокольчик над входной дверью известил, что через порог вошли две женщины. Точнее, женщина в летах с девушкой. Майкл тотчас пошёл им навстречу, широкой улыбкой приветствуя их. В них легко было узнать обитателей еврейского религиозного района в Квинсе. Майкл остановился в сторонке.

— Может, я могу вам чем-то помочь… — спросил он вежливо на идише.

Но женщина его сразу остановила:

— Спасибо, мистер, мы уж сами разберёмся.

Она подошла к стеллажу с ридикюлями. Девушка задержалась на мгновение, взглянула на Майкла: «Вот такая у меня мама…» — и поспешила вслед за пожилой женщиной. Майкл заметил, что девушка прихрамывает на правую ногу.

Когда отец вернулся, Майкл отдал ему выручку и при этом, склонив голову, добавил, что одну сумочку он продал ниже её цены. Отец промолчал, и лишь закрывая магазин, добродушно обратился к сыну, словно оценивая его сегодняшний доклад: «Бизнес превыше соблазнов!». Майкл истолковал это по-своему: неужели у него на лице написано, что сделал это он ради девушки. А ведь правда… Она ему понравилась. Её мать перебрала несколько сумочек, в конце концов, не спрашивая у дочки, нравится ли ей или нет, протянула свой выбор продавцу: «Мы берем эту вещицу… Сколько она стоит?» — Майкл назвал цену. «Достаточно и половину, — сказала она жестко, как припечатала, — упакуйте!». Дочка стояла за широкой спиной матери, смущенно опустив голову.

Несколько дней после встречи с девушкой Майкл старался не бывать в магазине, он находил себе работу в «подсобке». В ушах звучали те несколько слов, что произнесла девушка: «Вот такая у меня мама…». И ещё — имя девушки, которое назвала «мамаша»: «Взгляни, Дора!». Время от времени звонил колокольчик входной двери, отвлекая Майкла от его скучного занятия. Подбежав к плотной занавеске, которая отделяла «подсобку» от магазина, он приоткрывал её, чтобы через узкую щель увидеть вошедшего покупателя. И, разочарованный, возвращался к работе.

Уже не надеясь, что колокольчик принесёт ему когда-нибудь хорошую весть, он как-то утром услышал голос Доры: «Моя мама у вас недавно купила эту сумочку…» — отец позвал сына: «Майкл, подойди, это к тебе!»…

Девочка услышала, как бабушка зовёт её есть. Неохотно внучка оторвалась от рисования на подоконнике. Она вспомнила, что бабушка ей обещала после обеда пойти с ней на прогулку. Эта мысль её обрадовала.

В большой парк в Нью-Йорке, который зовётся «Центральный парк» девочка ездила с родителями. Они провели в парке несколько часов, побывали и в зоопарке, который находится там, и ели мороженое в кафе. Теперь, отправившись на прогулку с бабушкой, внучка всё время удивлялась. Таких странных деревьев и кустов она никогда не видела. Бабушка ей объяснила, что эти растения в основном тропические, и что растут они там, где жарко и влажно.

— В Нью-Йорке летом тоже жарко, но пальм я там не видела даже в Центральном парке.

Справа от прогулочной дороги блеснуло на солнце озеро. Девочка тут же забыла о деревьях и кустах и побежала к воде.

Бабушка еле за ней поспевала: «Не беги… Потише…» — и внучка, действительно, остановилась, но не потому, что бабушка её попросила; она увидела, как из воды, навстречу ей тащится по траве большая черепаха. Точно такую черепаху она уже видела в зоопарке, но в большом стеклянном аквариуме.

— Прошу тебя, — бабушка, тяжело дыша, остановилась рядом с внучкой, — не беги больше так, особенно к воде…».

— Бабушка, ты знаешь, почему черепахи ходят так медленно?

— Потому что они слушаются своих бабушек, не то, что ты… — ответила бабушка с улыбкой.

— Нет, бабушка, они живут очень долго, поэтому им некуда спешить.

— Ты так думаешь?

— Так сказал мне папа…

Бабушка смахнула с лица улыбку:

— Тогда это, несомненно, верно… Пойдём-ка дальше.

Они опять вышли на асфальтовую дорожку. Просто идти, тащиться, по-черепашьи было бы действительно скучно. Однако, к счастью, им на каждом шагу встречались люди с собачками — то с белым пуделем, то с чёрной таксой, то с рыжей болонкой… Люди вели собачек на поводке, собачки еле поспевали за ними, и поводок становился всё короче.

Девочке жаль было собачек. Она бы всех их отпустила на свободу — пусть бегают в парке и играют в траве… Так думала девочка, потому что она не знала, что собачки здесь не просто собачки, а «эмоциональная поддержка» для своих спутников.

И вдруг девочка услышала: «Сыскин… Сыскин!» — им навстречу шел старичок, на руках он нёс маленькую розовую собачку. Девочка снова вырвалась из бабушкиной руки и подбежала к незнакомому старичку.

— Вашу собачку зовут Сыскин? — спросила девочка, не веря собственным ушам.

Старичок посмотрел поверх очков на девочку и сам задал вопрос: «Хочешь погладить Сыскина?».

— Да…— смущённо ответила девочка и оглянулась на бабушку…

Домой они обе, и бабушка, и внучка, возвратились усталые, но довольные. Девочка тут же забралась на софу и прилипла к подоконнику. Листок с нарисованной картинкой лежал на прежнем месте рядом с цветными карандашами. Синее небо, сквозь которое пробивались тонкие жёлтые лучи, висело над зелёной пальмовой веткой, и эта зелёная ветка едва не касалась головы старичка… Но на цветной картинке не хватало чего-то очень важного. За старичком тянулся длинный поводок до самого края листка. Но не видно было маленькой замечательной собачки по имени Сыскин…

Как-то поутру Майкл прогуливался на своем «местечке» туда и обратно, но без своей собачки. Редкие утренние встречные, привыкшие видеть, как он в это время выгуливал собачку, приостанавливались, приветствовали его и затем, предчувствуя неладное, сочувственно спрашивали: «Где собачка?» Старичок в ответ тяжко вздыхал и тихим голосом отвечал: «Нет больше Сыскина… Это случилось прошлой ночью…».

Единственная мысль сверлила его мозг: что он скажет Доре?..

Беда стряслась около семи лет назад. Он стал замечать за своей женой, что один и тот же вопрос она задаёт по нескольку раз, забывает, о чём только что шла речь, или вдруг застывает посреди комнаты, устремив поверх его головы отсутствующий взгляд… Он пошел с ней к врачу, ох уж эти тесты-шместы… В заключение доктор лишь пожал плечами — против деменции нет лекарства. Болезньбудет только прогрессировать…

Кто-то из знакомых посоветовал им завести собаку. Всё же ещё одно живое существо в доме. Майкл послушал совета, хоть никогда в родительском доме не водилось ни собак, ни кошек. Так у них появился Сыскин. Имя собачке придумала Дора: «Маленькая, шустрая пташка, только что не летает!»

Сыскин стал их «бэйби», воплощением их мертворожденного ребёнка. Больше Дора не могла иметь детей. Послевоенная депрессия, которая поглотила его мать, после её смерти вселилась в сына. «У калек-родителей рождаются калеки-дети, — думал Майкл после дориного выкидыша, — это судьба…»

А здоровье Доры всё ухудшалось. Вот тогда и решил Майкл продать своё наследственное дело, тем более что ему уже некому было оставить его в наследство. В это тяжкое время он часто вспоминал присказку своего отца: «Покупателей нет только на беды». Он продал магазин вместе с квартирой и переехал во Флориду, поселившись в «Лебедином парке».

Дора никогда не была разговорчивой, но в последнее время она почти совсем перестала говорить. Она неподвижно сидела в кресле, маленькая, нахохлившаяся, взгляд её уносился в такую даль, откуда уже возврата не было. Только пальцы её выдавали, что она жива и помнит ещё, как гладить живое существо. Так Сыскин стал связующим звеном между сущим и потусторонним…

На несколько часов в день с Дорой оставалась сиделка, в это время Майкл мог подышать свежим воздухом с Сыскином или закупить кое-что. Собачка связывала его с окружающим миром. Оставшись одиноким, без повседневных забот и маленьких радостей, Майкл совсем растерялся. И тогда он вспоминал слова отца: «Если солнце встаёт, значит, приходит новый день». В этот день солнце для него встало к вечеру. Кто-то постучал в дверь. На пороге стоял пожилой человек, возможно, одних лет с Майклом. Незнакомец поздоровался и, как бы извиняясь, сказал:

— Вчера я встретил вас на прогулке без собачки…

Майкл тихо кивнул:

— Да… — он тяжко вздохнул, — собаки тоже старятся и болеют, и покидают нас…

— Об этом я и думаю, — ухватился незнакомец за слова Майкла, — От моего соседа, упокой господи его душу, мне осталось это…— он потянул за поводок, который держал в руке.

У ног его показалась заросшая мордочка маленькой чёрной собачки. Приблизившись к Майклу, она стала обнюхивать большой палец на его ноге, высунувшийся из плетеных сандалий. Человек при этом продолжал:

— Я не знаю, что с ней делать, — оправдывался он, — может, вы возьмёте её себе…

Майкл не верил своим глазам. Он топтался на месте и что-то бормотал себе под нос. Собачка же не хотела ждать, пока эти старики решат что-нибудь. Она с силой дёрнула поводок, прокралась в открытую дверь, за ней тащился тонкий кожаный ремешок…

Девочка тёрла глаза, готовая расплакаться.

— Как это могло случиться?.. — плакал ребёнок, протягивая бабушке картинку.

Бабушка рассматривала внучкино художество. Покачав головой она откликнулась:

— Понимаю… Но ты не должна так расстраиваться. Собачка вернётся. Ты нужна собачке не меньше, чем она тебе, — бабушка вернула внучке рисунок и добавила: — а пока иди и нарисуй другую собачку — всё в твоих руках.

Внучка подняла глаза на бабушку. Её довольное личико говорило: «Как это мне самой не пришло в голову?!». Она обернулась на одной ножке и побежала к дивану. И уже скоро нарисованный человечек тащил за собой маленькую чёрную собачку по имени Сыскин.

5 марта, 2025, Дирфилд Бич

Примечания

[1] ‟Drill, baby, drill„ — «Бури, детка, бури». Один из лозунгов предвыборной кампании Д. Трампа

[2] Гора Кармель и Гора Хеврон — название двух еврейских кладбищ в Квинсе