Его стихи назидательны и полны метких жизненных наблюдений. В мейстерзанге «Черт на танцах» покинувший ад чёрт решил отдохнуть на земле где-нибудь в укромном уголке. Но оказалось, что найти тихое местечко не так просто. В замке царят разврат, пьянство, угодничество. В аббатстве не лучше. В суде, в церкви тоже неприглядная картина: взяточничество, чревоугодие, лукавство.
ШУТКИ В СТОРОНУ: ПОГОВОРИМ О НЕМЕЦКОМ ЮМОРЕ
«A German joke is no laughing matter»
(«Немецкие шутки созданы не для смеха»)
Приписывается Марку Твену
Немцы постоянно улыбаются, но смеются в среднем не дольше 10 минут в день (кто и как это установил, понятия не имею: вычитал в интернете). И этот показатель якобы постоянно снижается, что и понятно по нашему тревожному времени: на место весёлости приходит раздражительность от многочисленных нарастающих проблем. Русская безответственность и безалаберность гораздо более надежные спутники беззаботного веселья, чем педантизм немцев и их вечная экзистенциальная «забота» (Sorge). Никто более немцев не следует правилу: «Делу время, потехе час». А ведь еще Гёте называл юмор «одним из элементов гения». Принимая данное высказывание за аксиому, «наследники тевтонов» относятся к смеху с мрачноватой ответственностью. Проводят конференции по юмору. Открыли в Лейпциге Немецкий институт юмора (Deutsches Institut für Humor). Профессиональные шутники и сатирики именуются Scherzkekse. Лучшие награждаются ежегодной Deutscher Comedypreis. В различных городах работают сотни комедийных клубов и академий. Там на специальных семинарах смеховеды тренируют чувство юмора начальников и подчиненных с целью улучшения отношений в трудовых коллективах и увеличения производительности труда, а также как искусство вести деловые переговоры. Разработана система особой, с позволения сказать, смехойоги, основной лозунг которой: «Притворяйтесь, пока вам не станет действительно смешно». И правда, количество по законам диалектики должно ведь перерастать в качество?! Но кто действительно привил немцам вкус к юмору, так это Лорио (Виктор фон Бюлов — знаменитый немецкий комик второй половины ХХ — начала XXI вв.), который в своих фильмах, что бы там ни происходило, никогда не менял невозмутимого выражения лица.
З. Фрейд указывал на фиксацию немцев не столько на сексе, сколько на процессе дефекации. Думаю, диагноз можно расширить — на всех выделениях вообще. Юмор немцев простой и здоровый, можно сказать, жеребячий. Иногда его называют туалетным из-за особого пристрастия к заднице. Сам великий композитор Вольфганг Амадей Моцарт не чурался в быту скабрезных шуточек и даже использовал игру слов в тексте своего канона «Difficile lectu», где латинская фраза оказалась созвучна немецкому выражению «Leck du mich im Arsch» («Лизни мой зад»), не лишенному притом и сексуального подтекста. После смерти композитора канон был переименова в «Laßt froh uns sein» («Возрадуемся!»). Еще бы! По-другому туалетный юмор называется скатологическим (от др.греч. σκᾰτός — «экскременты»), то есть таким, предметом которого являются процессы дефекации, мочеиспускания, выпускания газов, рвоты и отрыжки. Шуточки на эти темы существуют у всех народов с незапамятных времен, но немецкому духу они особенно дороги: Früher habe ich gehustet um meinen Furz zu übertönen, heute furze ich um meine Husten zu übertönen («Раньше я громко кашлял, чтобы было не слышно, как я пускаю газы, теперь же я делаю наоборот»).
Половые причиндалы и секс-процедуры также не остаются без внимания и обретают шутливые эвфемизмы: Schwanz, Muschi, Fotze, Pimmel, Männerstolz, Latte, kommen, bügeln, zweites Ding, das nach Fisch riecht, Pflaume и многое другое.
Конечно, немцы любят позлорадствовать над глупостью и промашками других людей (Schadenfreude), но резкий сарказм, глумление над ближним считаются дурным тоном. Нельзя шутить над внешностью или интересами собеседника. Тонкая ирония и саркастичность считаются «французскими заморочками». Типовыми объектами немецких шуток являются блондинки (есть, однако, и женский ответ — анекдоты о противных мужланах), политики, чиновники, популярные личности, погода и транспорт. Как и у русских, популярны шуточки по поводу тещ: «Как долго можно смотреть на тещу одним глазом? — Пока не кончатся патроны». Чего немцы не понимают, так это самоосуждения, самоиронии, этого русского «какой же я дурак!». Немцы испытывают неловкость (Fremdschämen — что-то вроде испанского стыда) за такого человека, хотя элементы «черного юмора», Galgenhumor («юмора висельника») особенно в трагические моменты истории не были чужды и немцам. Не случайно главным героем немецких средневековых шванков стал Тиль Уленшпигель, чье имя выражает насмешку над собственной важностью и умом.
Существуют стереотипные представления о жителях разных немецких земель: швабы бережливы, фризы простоваты, берлинцы неряхи, саксонцы упрямы; восточные немцы (Ossi) смеются над западными (Wessi) и наоборот… Популярны не всегда политкорректные анекдоты о китайцах и турках, голландцах, австрийцах, поляках и шотландцах. Но есть и табу: анекдоты расистского характера, об евреях, меньшинствах и инвалидах. Крайне неприятны для немцев шутки, напоминающие о периоде нацизма.
Немцам в глазах других народов тоже приписываются стереотипные черты: педантичность, самоуверенность, отвлеченный характер знаний, нелепый внешний вид, абсурдность поведения и мышления немца-профессора. Именно немцы, по словам Г. Д. Гачева, воплощают чужеродность для русских (они «немые», «не мы»). Вспомним хотя бы отзывы Льва Толстого о немецком догматизме или рассказ Н. Лескова «Железная воля», послуживший антигерманской пропаганде во время Второй мировой войны.
Тотальное немецкое занудство в соблюдении правил, социального ранжирования и стереотипов поведения всё же как-то смягчается частной немецкой креативностью. На протяжении всей истории немецкой культуры фантазия, мечтательность, благородное бескорыстие и ироничность противостоят ригидности немецкого обывателя. Так, романтики противопоставляли себя филистерам, уподобляя последних бездушным роботам; отчаянная фантазия Распэ и других авторов книг о приключениях барона Мюнхгаузена, основанных на его собственных анекдотах, вначале воспринималась как разоблачение лживости, потом как безыдейное фантазирование, а после было осмыслено как своеобразная арт-терапия творческого самовыражения, обучающая не лжи, а находчивости и остроумию, смелости и искусству никогда не унывать, сохраняя выдержку и весёлость. Генрих Бёлль не советовал шутить с немцами: «от вас обязательно потребуют объяснить, что, собственно, вы хотели этим сказать». Но ведь Бёлль сам немец, и его замечание отнюдь не лишено остроумия. Ирония и сарказм в романах Генриха Бёлля, проникнутые идеями экзистенциализма, направлены на разоблачение неподлинного существования обезличенного социумом человека.
Немцы любят разыгрывать друг друга 1 апреля, подшучивать, подначивать, поддразнивать, подкузьмивать (in die Irre führen, durchs Kakao ziehen, hereinlegen, übers Ohr hauen, zum Narren halten, veräppeln, Streiche spielen, necken, geplänkel, Aprilscherze loslassen, jmd. in den April schicken).
Многие немецкие остроты и непереводимые каламбуры строятся на языковой игре, как это бывает у всех народов, а у немцев еще особенно на диалектных различиях. Основное отличие от русского юмора — почти полное отсутствие приема, основанного на столкновении стилистически контрастных элементов.
В последнее время активно развивается такая форма народных шуток, как антипословицы, то есть искаженные традиционные паремии: Viele Köche verderben die Köchin (Много поваров портят повариху) вместо Viele Köche verderben den Brei (букв. Много поваров портят кашу. У семи нянек дитя без глазу).
Wer im Glashaus sitzt, hat immer frische Tomaten (У того, кто сидит в стеклянном доме (оранжерее), всегда есть свежие томаты). вместо Wer im Glashaus sitzt, sollte nicht mit Steinen werfen (букв. Тому, кто живѐт в стеклянном доме, не стоит швыряться камнями).
Wer zuletzt lacht, hat den Witz nicht verstanden (Тот, кто смеѐтся последним, не понял шутку). вместо Wer zuletzt lacht, lacht am besten (Хорошо смеется тот, кто смеется последним).
Теперь в странах немецкого языка в моде cтендап (Stand Up) и кабаре, представленное монологами, скетчами, рифмованными текстами и шансоном, критикующими положение вещей в общественной жизни. Огромной популярностью пользуются сатирические передачи на немецком телевидении на темы политики.
СТРАХ И ТРЕПЕТ КАК ОСНОВА НЕМЕЦКОГО ЧЕРНОГО ЮМОРА
«…отношение немца к миру абстрактно… это отношение педантичного профессора, опаленного дыханием преисподней, неловкого и при этом исполненного гордой уверенности в том, что «глубиною» он превосходит мир»
Томас МАНН
Антропологи указывают на связь страха и смеха в человеческих эмоциях, о чем свидетельствует и сходство мимики при выражении этих реакций. Неожиданность, настороженность, удивление в случае неподтвержденной опасности могут получить разрядку в виде смеха.
Но в германской ментальности Angst («страх, боязнь») играет особую роль. Об этом писали многие известные лингвисты и философы: Мартин Хайдеггер, Сёрен Кьеркегор, Анна Вержбицка и др. Скорее всего, по происхождению слово «Angst» связано с «eng» («тесный»), что объясняется передачей ощущения страха через чувство скованности, зажатости. Есть еще «Furcht» («боязнь, опасение» чего-то). Основное различие в значении «Angst» и «Furcht» связано с неопределенностью «Angst». Angst — это состояние наподобие стресса или депрессии. Немецкий страх — это невыразимый страх, не обязательно связанный с конкретными опасностями. Можно сказать, что это страх, связанный с неизвестностью. Немец храбр по природе, но не выносит неопределенности. Это как страх перед роком, судьбой, перед тем, что от тебя не зависит. Знаменитый немецкий философ Мартин Хайдеггер подчеркивал связь Angst с ожиданием «плохих вещей», которые всегда могут случиться «со мной». Таким образом, страх имеет экзистенциальную природу, ибо основывается на неуверенности в надежности существования. Перефразируя философа, можно сказать, что мир не является безопасным, надежным и предсказуемым местом. Эти идеи Хайдеггер почерпнул у датского мыслителя Серена Кьеркегора, который связывал страх и тревогу, испытываемую человеком с тем, что человек не просто конечен, но знает о своей конечности. Парадоксальным образом безысходность немецкого Angst лучше всего выражена в творчестве немецкоязычного пражского еврея Франца Кафки.
Немецкая ментальность в значительной степени была сформирована Мартином Лютером, при этом особую роль сыграл его перевод Библии на немецкий язык. По мнению Якоба Гримма, деятельность Лютера сделала возможным дальнейший расцвет немецкой литературы. Любопытно, что выражение «angst und bange» («страх и тревожность») распространилось именно под влиянием Лютера. Лютер, как и большинство его современников, верил в близкий конец света и в «Страшный суд». Эпоха Реформации не может быть понята без осмысления массовой одержимости людей того времени приближающимся апокалипсисом. Огромной популярностью пользовались гравюры Дюрера, подстегивающие общие эсхатологические страхи. Массовый психоз охватил всю Европу, но особенно сильны такие настроения были в протестантской части Германии. Больше всего доктор Мартин боялся Сатану. В крепости Вартбург, в комнате, где Лютер приступил к переводу Библии, посетителям показывают на стене то, что осталось от чернильного пятна. Говорят, что во время работы Лютеру явился дьявол, и доктор запустил в него чернильницей.
Лютер широко использует в своем переводе Библии слово «Angst», причем переосмысляет его именно в сторону значения «страх». Дело в том, что в древневерхненемецком языке «Angst» значило скорее «скорбь», «беспокойство», «тревога», «смятение», а не «страх». Именно от Лютера пошло новое использование этого понятия именно как «страха», но не как полного синонима «Furcht», а как слова, несущего в себе следы прошлых значений — «состояние тревоги». Учитывая исключительное влияние личности Лютера на формирование немецкого национального характера и на последующую историю Германии, необходимо остановиться на психологической характеристике этого человека. Эрих Фромм (немецкий психоаналитик и философ) усматривал ключ к его личности именно в «Angst». Его сжигал Angst. Это был человек, преследуемый отчаянием, беспокойством и сомнением и в то же время жаждавший уверенности. Его отношение к миру было «отношением тревоги и ненависти», его пронизывали Angst, Zweifel («сомнение») и комплекс вины. Лютер стремился понять волю Божью, дабы подкрепить свою веру твердыми основаниями. Когда он думал о гневе Господнем, его порой охватывал такой ужас, что он терял сознание. Для Мартина Лютера не было страдания большего, чем чувствовать неуверенность в своей судьбе в вечности. Именно это ощущение он выражал словом Angst. Возможность спасения дана людям исключительно через веру. Никакие добрые дела здесь не могут помочь. Только вера сохраняет к вечной жизни. Angst — это и муки ада (Höllenangst), и ожидание этих мук. Понимание Angst как просто отсутствия храбрости не отражает такого смысла. В ранневерхненемецком языке слово Angst ассоциировалось со страстями Христовыми, но для Лютера оно связано с мыслями об аде и о вечном проклятии, с сомнениями в собственном спасении. Носители языка бессознательно ощущают этот закрепившийся в языке смысл. Эпоха Реформации не только освободила людей от гнета церковных властей, но и переложила на плечи самого человека ответственность за свое будущее. Свобода, оказывается, неразрывно связана с чувством ответственности, а, стало быть, увы, и с повышением общей тревожности. Вот почему ключевой немецкой ценностью является противоположность Angst, т. е. Sicherheit. Быть sicher (уверенным) значит быть свободным от Angst. Высокая употребительность в повседневной речи слов „bestimmt, genau, klar, Bescheid“ подтверждает особую значимость уверенности в немецкой культуре. А что это значит в наше сравнительно безрелигиозное время? Если учесть, что большая доля Angst базируется на незнании того, что произойдет (Ungewissheit), то понятно, что предсказуемость, возможность просчитать все последствия способна избавить от Angst. Быть sicher оказывается тесно связано с Vergewisserung («обретение уверенности») и Geborgenheit («защищенность, укрытость»). А, стало быть, с понятиями родины (Heimat) и порядка (Ordnung). Родина (в широком и узком смысле) — место, где можно быть свободным от Angst. Потерять родину, дом (Zuhause) означает для немца потерять свою душу. Ordnung для немца — это вторая родина. Ordnung дарует предсказуемость, обеспечивает внутренний покой. Всё должно подчиняться правилам. Многочисленные предписания и запрещения — надежная основа, уменьшающая внутреннюю неопределенность.
Средством от неотступной депрессии немецкая нация выбрала не столько юмор и самоиронию, сколько порядок — орднунг. Причем Ordnung понимается как способ справиться с Angst. Это, действительно, стержневые понятия «сумрачного германского гения».
Но отсутствие беззаботной жизнерадостности могло осуждаться средневековой церковью как смертный грех уныния. Это настроение могло свидетельствовать о недостаточной вере в Бога. Потому немец считает своей обязанностью шутить, но когда немец начинает шутить, он объективирует свои страхи, обнажая подсознательные макабрические мотивы. Не случайно несколько прямолинейный немецкий черный юмор наиболее ярко выражает на этой почве идею смешного. Вильгельм Буш родился намного раньше ОБЭРИУ и тем более Гр. Остера. Немецкие кабаре Веймарской республики в наибольшей степени навевали идею терминальной стадии жизни цивилизации.
ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ГЕОГРАФИЯ (СМЕШНЫЕ НЕМЕЦКИЕ ТОПОНИМЫ)
Darmstadt (буквально «город-кишка»)
Essen («еда»)
Dortmund («там рот»)
Killer («Убийца») — деревня в Швабских Альпах. Оказывается, название произошло от слова Kilwilar — а это никакой не убийца, так называли раньше деревни с церковью в центре.
Bierbaum («Пивное дерево») тоже есть в Германии. Как рассказывает одна из легенд, название Bierbaum происходит от Birnbaum. Здесь когда-то росло большое дерево, под которым путники устраивались отдохнуть. И каким-то необычайным образом в народе «грушевое» дерево превратилось в «пивное».
Regen («дождь»), Regensburg («Дождливая крепость»), Regenmantel («Плащ») Benzin («Бензин») — и такая деревенька имеется в Германии. Прежде звучало как Bentcin.
В 40 километрах от Лейпцига расположилось местечко Schmerz («Боль»)
На юго-востоке Баварии есть поселок, который называется Frühling («Bесна»)
Billig («дешево»). Название просиходит от кельтского слова Belgica – Antwort («Ответ»). На самом же деле название этой баварской деревни происходит от слова Antwuhr — которое переводится как “плотина”.
А как вам деревенька с названием Elend («Нищета, Страдание»)? На въезде красуется надпись: «Добро пожаловать в Нищету!!!» Это в районе города Верхний Гарц-ам-Брокен в Саксонии-Анxальт.
На севере Германии расположились две деревеньки с названиями «Россия» (правда не Russland, a Rußland) и «Америка». А кроме «Америки» с «Россией», здесь расположились и «Турция», и «Рим», и «Канада», и «Бразилия», и «Калифорния». А еще есть «Техас», «Филадельфия», «Африка», «Bифлеем», «Милан», «Гренландия», «Англия», «Египет» и даже «Северный Полюс». Можно совершить турне вокруг света за 24 часа.
Есть совсем абсурдные названия: Zundeluft («Разреженный воздух»), «Кошачьи мозги», «Кожаные штаны», «Смех», «Плащ» и «Клоповья жизнь», деревенька «Селедочная» и даже «Ад»!
Дюссельдорф — Dusseldorf. Столица земли Северный Рейн-Вестфалия. В названии скрыт подвох. По-немецки Dussel — «дурак». И при желании этот крупнейший немецкий центр можно именовать городом дураков… Но это не так. Город стоит на речке, которая тоже называется Дюссель (в переводе — «звонкая»), и это латинское название было у речки с давних времён.
Еще на карте Германии найдем Haßloch («Дыра ненависти»), Singen («пение»), Unterkaka и Oberkaka.
Из гидронимов Rhein, Inn, Main, Po (река на севере Италии) легко складываются бурлескное переложение: «Прямо В Мой Зад».
КОРАБЛИ ДУРАКОВ
От стен средневековых городков часто отваливали баркасы, набитые умалишенными. Такие методы «лечения» практиковались тогда в Германии. Безумцев изгоняли из городов. Иногда палубы заполнялись добровольно, когда потерявших разум отправляли в паломничество к святым местам. Из этих «гуманных» практик и возникли в мировом искусстве Корабли дураков — богатейшая традиция описания человеческой глупости от Себастьяна Бранта, Эразма Роттердамского, Мурнера, Ганса Сакса, Гриммельсгаузена, Гуцкова, Вольтера до Диккенсса, Гашека, Саши Чёрного, Бёлля, Носсака и Войновича. Декан юридического факультета в Базеле Себастьян Брант в 1494 г. опубликовал поэтическую сатиру «Корабль дураков». Его корабль собирает все типы дураков, начиная с самого автора. Грань между умным и глупым весьма непрочна: «Признавший сам себя глупцом / Считаться вправе мудрецом, / А кто твердит, что он мудрец, / Тот именно и есть глупец». Флотилия Бранта отразилась в карнавальной культуре и подтолкнула создание огромной литературы о дураках. Одним из первых сочинений на эту тему стоит назвать «Похвалу Глупости» Эразма Роттердамского (1509).
Традиции судна, набитого бестолковой командой, живы и сегодня. В 1962 г. американка К. Портер пишет роман «Корабль дураков» о первых днях фашизма (одноименная экранизация Стэнли Крамера в 1965 г.). Сходная тема — в романе 1980 года «Ритуалы плавания» британца Уильяма Голдинга и в фильме Федерико Феллини 1983 г. «И корабль плывет». В восьмидесятых годах американский математик и экотеррорист Т. Качинский создает притчу «Корабль дураков», посвященную мелкой борьбе за мелкие права на гибнущем лайнере. В 2002 г. британец Г. Норминтон создает попурри в средневековом духе, оживляя героев Босха. В 2003 литовец В. Пяткявичюс успел опубликовать часть книги «Корабль дураков» о демократии в Литве первых лет Перестройки; в 2008 г. каталонский антрополог А. Пиньоль написал одноименный рассказ…
Как, однако, участились рейсы кораблей глупцов! Пора создать одноименное произведение про сегодняшнюю Россию, выборы Трампа, ООН, поддержку террористов ХАМАСа и еще много кого. Число дураков растет в геометрической прогрессии (хотя, может быть, мы просто раньше не давали себе труда пристальней вглядеться в тех, кто нас окружает?).
Литературный корабль подтолкнул и рождение корабля живописного. Первое издание книги Бранта было иллюстрировано гравюрами Альбрехта Дюрера. Примерно в это же время (в 1500 г.) предшественник сюрреализма фландрийский художник Иероним Босх завершил триптих, где центральная часть носит то же название. Иероним Босх создал острейшую сатиру на церковь (в богословии церковь часто называлась кораблем. Кроме того, так именуется та часть церковного помещения, где находятся молящиеся). Нагнетание символов порока, полная остановка судна, проросшего в землю мачтой (по М. Фуко, это древо познания, выдернутое из Эдема), хоровое одурманивание на борту и крики о помощи в волнах — так нидерландский живописец своей картиной трактовал начало Апокалипсиса. К теме корабля глупцов Босх будет возвращаться и дальше. Его примеру последуют многие художники. Из наших современников назовем американца Ч. Брагга (тема: дураки в политике), венгра И. Ороса (оптические иллюзии на тему корабля дураков), петербуржцев Э. Бубовича (гравюра «Корабль дураков») и А. фон Хагемейстера (трехстворчатый алтарь «Корабль дураков», сюжет: корабль, набитый дураками, «со скрипом» протискивается в городские ворота, тщетно пытаясь проделать путь в «дурацкий рай» Наррагонию).
Корабль дураков застыл не только на картине Босха, но и в старинном немецком Нюрнберге. Бронзовое судно с восемью аллегорическими персонажами отлил профессор Технического университета Ю. Вебер. В Австралии Д. Хальперн на пляже под Сиднеем устроила огромную скульптурную инсталляцию «Корабль дураков».
Дураки приплыли в балет (постановка Н. Боярчикова и Г. Ковтуна в Петербургском театре оперы и балета им. Мусоргского, 1997), звучат в поэзии (вспомним английскую народную песенку «Три мудреца в одном тазу», лимерики, Сашу Черного, ОБЭРИУ или творчество нидерландца Я. Слауэрхофа, сюрреалистический, черный юмор, театр абсурда, далее везде…), гремят на рок-концертах (группа «Корабль дураков» из Красноярска). Российский мим В. Полунин безуспешно пытался в 2000-х гг. отправить в плавание по Москве-реке театр-теплоход с родственным Бранту и Босху именем, а в Британии до сих пор выходит юмористический христианский журнал с таким же заголовком.
Пьяный ветер, волны-быки,
В трюмах крысы и мрак.
Наш корабль ведут дураки
На фальшивый маяк.
Так современная группа «Мастер» откликается на эту вечную тему. Как видим, разные эпохи, разные народы, разные виды искусства постоянно обращались к образу Корабля дураков. Аллегории страны под гибельной властью дураков или всего человечества, забывшего здравый смысл, тупикового странствия или погони за бесконечными материальными благами, сцены иллюзорного разгула, политические авантюры — всё помещается на загаженной палубе нашего судна.
«СО СМЕХОМ ПРАВДУ ГОВОРИТЬ»
(Немецкая сатира XV–XVIII веков)
Значительная часть Италии входила в состав Священной Римской империи германской нации. Идеи итальянского Возрождения сначала проникли в южные города Германии, переживавшие в XV–XVI веках экономический и интеллектуальный подъем. Здесь была колыбель немецкого гуманизма, идеи которого проникли позднее и на север, в более отдаленные районы империи.
Идеология Возрождения связана с карнавальной культурой, распространившейся в эту эпоху. Их объединяло: общее стремление к обновлению жизни, демократизации отношений между людьми, противопоставление церковной аскетичности, стихия веселья. В это время особо культивируются сатирические жанры: пародии, комедии, эпиграммы, памфлеты — тоже элементы карнавальной культуры. К примеру, Генрих Бебель, швабский гуманист, создал на латинском языке сатирическую поэму «Триумф Венеры» и «Сборник очень веселых фацетий» (1506−1512) — собрание шуток, остроумных историй и анекдотов, в которых подвергались осмеянию нравы того времени. «Фацетии» пользовались успехом и были переведены на многие языки, включая немецкий. Вот примеры таких коротких простодушных, по сегодняшним меркам не всегда «политкорректных» и благопристойных, шутливых новелл:
«Одну женщину, когда она только что родила сына, другие женщины стали поздравлять и, как водится, говорить ей, что сын — вылитый отец. Тогда она спросила, есть ли у него на голове тонзура. Так она показала, что он — сын священника, и выдала свой грех».
«Поляк так набожен, что, если в Воскресение в храм он не пойдёт, то глубокой ночью, через окно, он в храм войдёт».
«Во Фрейбурге один человек пришел в баню и, когда с ним обошлись хуже, чем с другими, и не оказали ему должного уважения, т. е. не растерли его, смывая пот, он пошел в укромное место и там наделал. Когда же к нему подошел, наконец, банщик и собрался его растереть, он сказал: «Уходи, нечего меня тереть, ибо нечистый пот уже вышел из меня». Позднее этот пот выдал себя запахом».
«Портной из города Рейтлингена спросил на пасху у своего подмастерья, был ли тот у причастия и вкусил ли он тела Христова. Подмастерье ответил: «Вкусил, и по праву, потому что хорошо за него заплатил». Когда же его спросили, сколько он заплатил, он сказал: «Я был в алтаре и там отдал за это динарий». Портной стал бранить подмастерье за невежество, потому что причастие дороже всего и его нельзя сравнить ни с чем в мире. Подмастерье ответил: «Не думай так: если б это была такая ценная вещь, ее никогда бы не дали ни мне, ни тебе».
(Генрих Бебель «Фацетии» (серия «Литературные памятники», Академия наук СССР). Перевод Ю.М. Кагана и М.Е. Грабарь-Пассек)
Произведения Иоганна Рейхлина и Вилибальда Пиркгеймера высмеивали судопроизводство в Германии и выступали против «схоластического бреда» церковников. Так, в поэме Пиркгеймера 1520 года «Обструганный Экк» на латинском языке рассказывается о том, как ингольштадтскому богослову Иоганну Экку оказывают медицинскую помощь, дабы спасти его голову от схоластики, лицемерия и невоздержанности. Сначала его бьют, потом стригут, а затем очищают голову от вздора и пороков.
Знаменитый гуманист-рыцарь Ульрих фон Гуттен также не жаловал церковные порядки в Германии. Он был одним из главных авторов «Писем тёмных людей» — пародии, напрвленной против схоластики и клира, написанной на латинском языке (с незначительными вкраплениями немецкого языка). Название — перефраз названия сборника «Письма знаменитых людей, латинские, греческие и еврейские, посланные в разное время Иоанну Рейхлину Пфорцгеймскому, доктору обоих прав» (1514), где были опубликованы письма выдающихся учёных и богословов в его защиту и против кампании, призывающей уничтожить еврейские священные книги. «Тёмные люди» тут значит «незнатные», «никому не известные» (в противоположность «знаменитым»).
Развитие связей между немецкими городами и распространение просвещения, рост грамотности в бюргерской среде, вызвали появление литературы на немецком языке, в том числе развлекательно-юмористического, сатирического и назидательного содержания, прежде всего шванков, жанра коротких рассказов первоначально в стихах, а позднее в прозе, достигшего расцвета в творчестве австрийского поэта Штрикера в середине XIII века. Интересный образец шванка в «Крестьянине Гельмбрехте» баварца Вернерв Садовника, изображающем нравственное падение и злоключения крестьянского парня из богатой семьи, вздумавшего стать рыцарем. В произведениях более позднего периода, например, в поэме «Кольцо» Генриха Виттенвилера (около 1450 г.), цель автора — посмешить читателя насчёт грубости и глупости крестьян, причём он не жалеет и героев национального эпоса, Дитриха и Гильдебранда.
Та же цель и сходная точка зрения на крестьянство выражается и в нижненемецком народном романе о Тиле Уленшпигеле, написанном в 1483 году.
Для шванков на немецком языке характерен грубый юмор, переходящий в непристойность. В них используется просторечная лексика, грубые выражения. Но в шванке к средневековому карнавальному веселью добавилось ренессансное отношение к личности — выделение человека из толпы и нравственная оценка его поступков. Поучение — важная часть шванка. В качестве морали часто используются пословицы. Многие шванки носили антиклерикальный и антиаристократический характер. В XVI веке начали выходить сборники немецких шванков, авторами которых были преимущественно представители бюргерства:
«Один горожанин нанял сыну учителя, чтобы тот обучил его изящным искусствам, доброй морали и благородному поведению. Год или два спустя он осведомился об успехах сына. Учитель сказал, что успехи отличные. И отец спросил: «А в карты он играет?» Учитель говорит: играет. «Что ж, это не вредно, — сказал отец, — это ему в жизни пригодится. А по бабам он ходит?» Учитель говорит: ходит. Отец в ответ: «Оно и неплохо, пусть погрешит, а потом, глядишь, из него выйдет что-нибудь путное. А лгать ему случается?» Учитель говорит: «Да от него ни единого слова правды еще никто не слышал». — «Вот это плохо, — сказал отец, — теперь я вижу, что на него нечего надеяться, потому как ложь — это такой порок, который с годами только усиливается, тогда как другие слабеют и постепенно сходят на нет. Поэтому ложь особенно позорная штука». И впрямь: для человека нет ничего большего, нежели вера; если теряешь ее, то теряешь и самого себя. Есть и пословица: кто лжет, тот и тащит. И еще: распутство, ложь и воровство одно имеют естество. Хотя кое-кто в этом сомневается, потому что вовсе не обязательно совершать все мыслимые злодейства сразу, чтобы прослыть злодеем, вполне довольно и одного».
(Й. Паули, сборник «В шутку и всерьез», 1522. Перевод В. Топорова)
КАК ТОЛСТЫЙ ПОП ВОЗНАМЕРИЛСЯ ДОСТИЧЬ КОРОЛЕВСТВА И ВВАЛИЛСЯ В ВОЛЧЬЮ ЯМУ, ПЫТАЯСЬ ПОЙМАТЬ УТКУ…
Случилось так, что в крещенский сочельник он [поп] припустился в другую деревню, где намеревался играть с крестьянами в короля, но задержался в своем Вихе, где тоже играл в короля, и потому припозднился. А неподалеку от деревни, куда он держал путь, крестьяне в тот самый день выкопали глубокую волчью яму и, как водится, забили в нее сенной шест с корзиной, где сидела утка, чтобы лисы или волки сбегались на ее кряканье и падали в яму. Приближаясь к деревне, добрый священник услышал в поле утиное кряканье и подумал про себя: «Эта утка ушла из деревни, ее мог бы поймать и слопать лис. Так не лучше ли мне поймать утку и свернуть ей шею; я припрячу ее, а после ужина по дороге домой прихвачу, и завтра на ужин у меня будет хорошее жаркое». С такими мыслями священник приближался к утке, и чем ближе он подходил к ней, тем громче она крякала. А яма была прикрыта разным хворостом и соломой, и немудрено, что священник видел лишь твердую почву у себя под ногами в поисках крякающей утки, опасаясь, как бы она не ускользнула. Поспешая к добыче, неуклюжий поп ввалился в волчью яму. Утка закрякала еще громче, ее услышал голодный волк, прибежал на ее кряканье и тоже ввалился в яму к священнику…»
(Й. Викрам, сборник «Дорожная книжица», 1555. Перевод В. Микушевича)
Важная особенность шванка — читатель никогда не ассоциирует себя с героем рассказа, он смеется над другими. Современный анекдот вырос из шванка.
Особое место занимают шванки о Тиле Уленшпигеле. Тиль Уленшпигель — эдакий Ходжа Насреддин немецко-голландского разлива. Он балагур, шутник и пройдоха. «Уленшпигель» — это сочетание двух слов: Ul — «сова» и Spiegel — «зеркало». По другой версии, «уленшпигель» переводится как «начистить задницу». Ul здесь является сокращением от «ulen» — «чистить», а «Spiegel» на охотничьем жаргоне означает «задница».
Первое анонимное повествование о похождениях Тиля Уленшпигеля было напечатано в 1500 г. в Любеке, но это издание не сохранилось. А первая дошедшая до нас книга о Тиле Уленшпигеле была напечатана в 1510 или 1511 году на верхненемецком языке в Страсбурге: «Занимательное сочинение о плуте Тиле, родившемся в земле Брауншвейг, о том, как сложилась жизнь его». Авторство приписывают некоему Герману Боте (ок. 1467-1520). Затем последовала публикация лубочной фламандской книги о жизни нашего героя.
МАЛЕНЬКИЙ НЕГОДНИК
В детстве Тиль был большим непоседой и задирой. Соседи терпеть не могли мальчишку. Однажды отец спросил Тиля: «Почему все называют тебя негодником?» «Не знаю, — ответил тот. — Я никого и пальцем не трогаю! Ты усади меня на коня позади себя и проскачи по деревне. Сам увидишь!» Мужчина так и сделал: оседлал коня, вскочил на него, а позади усадил сына. Как только лошадь тронулась, Тиль спустил штаны, демонстрируя односельчанам свой оголенный зад. Все тыкали в него пальцами и, качая головами, приговаривали: «Вы полюбуйтесь, каков негодник!» Отец Тиля был очень удивлен их оскорблениям, ведь сидящего позади хулигана он не видел. «Вот видишь, батюшка, я же тебе говорил!» — твердил Тиль. Тогда отец пересадил сына вперед. А тот, снова воспользовавшись тем, что всадник его не видит, принялся корчить рожи и показывать язык всем прохожим. А те в ответ восклицали: «Вот же негодник!» Отец покачал головой и сказал: «Видно, в несчастный час ты родился, сын! Ты никого не трогаешь, но люди все равно говорят, что ты негодяй!»
ДЫРЯВЫЙ МЕШОК
Долгое время Тиль Уленшпигель жил с матерью. Он не обучался ремеслу, как все, чем матушка была очень обеспокоена. Ежедневно она жаловалась сыну на то, что в доме нет даже хлеба. На что Тиль ей неизменно отвечал: «Так соблюдай пост, как все святые!» Однажды Уленшпигель все-таки решил раздобыть хлеба, вот только сделать это он намеревался с помощью обмана. Он зашел к пекарю и попросил его: «Собери для моего хозяина хлеб в мешок. И отправь со мной своего посыльного, которому мой хозяин передаст деньги на постоялом дворе». Пекарь тут же согласился. Тиль протянул ему мешок с проделанной в нем небольшой дыркой. Пекарь дыру не заметил, наполнил мешок хлебом и отправил с Уленшпигелем мальчика. По пути от тяжести дыра в мешке стала больше и одна буханка упала в грязь. «Мой хозяин не станет есть грязный хлеб, — сказал Уленшпигель мальчику. — Возьми эту буханку, сбегай к пекарю и обменяй ее на чистую». Мальчик умчался, а Тиль быстро скрылся с мешком, так и не заплатив. «Я раздобыл хлеба, — сообщил он матери. — Когда он закончится, снова начни соблюдать пост!»
ОБЕЗЬЯНКИ И СОВЫ
Однажды Тиль Уленшпигель устроился помощником в пекарню. Через пару дней пекарь ему говорит: «Теперь ты умеешь все делать сам. Пеки без меня!» «А что мне печь?» — спросил Тиль. Хозяин разозлился: «Что, что? Обезьянок и сов! Вот что!» Пекарь ушел, а наутро обнаружил, что все прилавки завалены хлебом и булками в виде обезьян и сов. В ярости пекарь приказал Тилю убираться прочь и заплатить ему за испорченное тесто. «Я уйду, — спокойно ответил Улкншпигель. — Но только при одном условии: всю продукцию ты отдашь мне!» «Да забирай! — воскликнул пекарь. — Этакого безобразия мне вовек не продать!» В тот же день Тиль весьма выгодно продал все выпеченные фигурки, которые вызвали настоящий ажиотаж в городе.
И таких историй про неунывающего бродягу Тиля Уленшпигеля еще очень много. Некоторые из них выглядят не сказать чтобы очень аппетитно. Например, как-то он распорол живот лошади и распотрошил его, чтобы залезть туда и как бы оказаться в доме с четырьмя стенами (вместо опор были копыта, соответственно). Повеселив тем самым герцога, он сказал, обращаясь к мёртвой лошади: «Спасибо тебе, лошадка, ты помогла мне и спасла мне жизнь… Отныне покойся здесь. Тебя сожрет воронье — это лучше, чем если бы склевали меня». Также Уленшпигель соревновался в поедании собственных фекалий с шутом польского короля, который в итоге проиграл это состязание. Тиль выигрывает бочку пива на празднике, соблазняет пятнадцатилетнюю дворянку, клянчит деньги у хозяйки за то, что ел за троих, ведь это сложная работа, а также мошенническим образом добывает тысячу гульденов, обманывая евреев, продав им собственное дерьмо под видом целебных ягод.
Если верить шванкам, Уленшпигель скончался от чумы в 1350 году в городе Мельне. В этом городе у входа в одну из церквей имеется надгробный камень с эмблемой Уленшпигеля. Вот только, по словам ученых, изготовлено надгробие спустя 3 столетия после смерти великого пройдохи.
ШАРЛЬ ДЕ КОСТЕР И ЛЕГЕНДА О ТИЛЕ УЛЕНШПИГЕЛЕ
Новую популярность легенда о Тиле Уленшпигеле, весёлом и озорном сыне угольщика, обрела благодаря бельгийскому писателю XIX века Шарлю де Костеру, положившего в основу своей легенды образ шута из простого народа, который утирает нос толстосумам, князьям и врагам своей страны.
Роман Костера повествует о непростом периоде в истории Нидерландов XVI века (бунты простолюдинов, Крестьянская война в Германии 1524−1525 годов и, конечно же, Война за независимость Нидерландов).
Отправной точкой истории Шарля де Костера становиться дата 21 мая 1527 года: в этот день родился Тиль Уленшпигель, добрый и весёлый мальчуган, и его антагонист — жестокий и грубый выродок, принц Филипп (будущий король Испании). Отцом Уленшпигеля был угольщик Клаас, который стал жертвой доносчиков и попал на костёр. Когда мать и отец главного героя ушли в мир иной, Тиль отправился в долгий путь вместе со своим товарищем брюхатым Ламме Гудзаком, чтобы наказать церковников, вороватых чиновников и других представителей грабительской власти короля. Герои прекрасно олицетворяют дух родной земли. Тиль — свободолюбивый и ловкий представитель народа Фландрии, Нелле — его любовь, выпивоха Ламме Гудзак — «сытое брюхо» богатого региона. Отрицательные персонажи — Карл V и Филипп II в целом предстают в очень неприглядном свете. Шарль де Костер проделал серьёзную работу по превращению плута и балагура, любимца бюргеров в народного героя, борца с тиранией.
***
На рубеже XV и XVI веков за народную сатиру на немецком языке брались самые разные люди: такие, например, как эльзасец доктор «обоих прав» Себастиан Брант (1458–1521), автор «Корабля дураков» и нюрнбержец Ганс Сакс (1494–1576) — сапожник и настоящий бюргерский поэт, прославившийся благодаря своим искромётным шванкам и фастнахтшпилям, написанным на немецком языке. Ганс Сакс был сторонником Лютера и патриотом родного города. Его стихи назидательны и полны метких жизненных наблюдений. В мейстерзанге «Черт на танцах» покинувший ад чёрт решил отдохнуть на земле где-нибудь в укромном уголке. Но оказалось, что найти тихое местечко не так просто. В замке царят разврат, пьянство, угодничество. В аббатстве не лучше. В суде, в церкви тоже неприглядная картина: взяточничество, чревоугодие, лукавство.
В 1624 г. вышел в свет сборник Опица «Немецкие стихотворения» («Martini Opitii Teutsche poemata»), включавшие 68 эпиграмм. Но подлинный расцвет немецкой эпиграммы начался в середине XVII столетия благодаря появлению эпиграмм Фридриха фон Логау. Этот поэт большую часть своей жизни провел во время Тридцатилетней войны (1618–1648). Его поместье было разграблено солдатней. Он всю свою сознательную жизнь писал стихотворные сентенции и эпиграммы, обличавшие преступления войны и пороки мира, в котором жил. Более трёх с половиной тысяч стихотворений вошло в его итоговую книгу «Deutscher Sinngedichte drei Tausend» («Три тысячи немецких эпиграмм»), изданную им в 1654 году. Эпиграммы его были заново открыты лишь спустя сто лет после смерти автора и после этого многократно переиздавались.
Движимое имущество
Крестьянин, ты не прав — к чему теперь жалеть,
Что увели добро: так движимое ведь.
Радостная смерть
Все рады оттого, что кто-то умер рано:
Наследники его — не прочь набить карманы;
Священник явно рад пожертвованной части;
И черви — что спешат предаться давней страсти;
И ангелы — тому, что душу вверх уносят;
И черт — когда ему ее оттуда сбросят.
Победа войны
Войны кровавый пир закончится одним:
Она, обрушив мир, погибнет вместе с ним.
Жизненные потребности
Для вычурных потреб иной на всё готов,
Хотя нужны лишь хлеб, вода, одежда, кров!
Глупость
Когда бы глупость вмиг сменилась болью вдруг,
Какой раздался б крик во всех домах вокруг!
(перевод Иосифа Клеймана)
Согласно ренессансной «Поэтике» Скалигера (1484–1558), «душой и формой» эпиграммы является остроумие. Под ним понималось умение автора оперировать далекими друг от друга понятиями, идеями, свойствами одного или нескольких предметов, и соединять их с целью достижения эффекта «неожиданности» или «новизны», вследствие чего обнаруживаются новые свойства известных вещей. Как правило, эпиграмма выглядит так: вначале излагается некое положение, а затем следует его разоблачение. Этот прием пришел из поэзии римского поэта I в. н.э. Марка Валерия Марциала и был хорошо усвоен Логау:
Хоть честь — достоинству платёж,
Но иногда виновна всё ж
В том, что надменной чести ради
Весь край — в разрухе и в разладе.
При дворе всегда желанны
Лишь ослы и обезьяны:
Те — чтоб бремя дел влачилось,
Эти — чтоб веселье длилось;
Этих рой — в покоях принят,
Тем — кормёжку половинят;
Тем — награды не дождаться,
Этим — в милостях купаться.
Где набит деньгами дом,
Там искусству тесно;
И наука в доме том тоже неуместна;
Xоть укрой осла платком в золоте узоров,
Уши длинные торчком свой проявят норов.
(Иосиф Клейман, «Семь искусств», №6 • 12.07.2018)
Наряду с антивоенными и другими обличительными эпиграммами в книге Логау было немало эпиграмм галантно-игривого, застольного и просто шутейного характера.
Важнейшее завоевание XVII в. в истории немецкой литературы — освоение жанра романа. Творчество немецкого прозаика XVII в. Ганса Якоба Кристоффеля Гриммельсгаузена — вершина прозы немецкого барокко. Его можно с полным правом считать создателем немецкого романа.
Предшественником Гриммельсгаузена был немецкий писатель-сатирик Иоганн Михаэль Мошерош, автор «Диковинных и истинных видений Филандера фон Зиттевальда» (1640—1643), «в коих сущность всего мира и деяния всех людей, облеченные в натуральные их цвета, тщеславие, насилие, лицемерие и глупость, выведены на показ всем и представлены, как в зеркале, для многих зримо». Литературная деятельность Мошероша и других немецких сатириков подготовила появление Гриммельсгаузена, чье главное произведение — роман «Симплициссимус» (1669) — стал наиболее полным синтезом трагической эпохи Тридцатилетней войны и одновременно целой эпохи литературного развития Германии.
На титульном листе от имени аллегорического существа, названного Фениксом, — смесью человека с различными животными и снабженного шпагой, книгой и театральными масками, — говорилось: «Мне по душе добро творить, // Со смехом правду говорить». Так обозначено, что первая задача романа — сатирическая, обличительная, назидательная. «Симплициссимус» —трагическая книга, исполненная, тем не менее, безудержного веселья, сплав горечи и юмора, ибо народ и в бедствиях не перестает шутить. В ней соединены элементы народно-смеховой культуры и высокая книжная традиция. Этим объясняются особенности языка романа, усложненного, витиеватого, уснащенного библеизмами, галлицизмами и в то же время сочного, насыщенного множеством диалектизмов, хлестких народных словечек и поговорок. Из смешения книжности и просторечия складывается особая сказовая манера повествования, часто отличающаяся ироническим несоответствием предмета описания и высокого тона (и наоборот).
В судьбе главного героя отражается судьба всего народа. По замыслу Гриммельсгаузена, его герой — воплощение душевной чистоты и наивности. Его имя образовано от латинского «simplex» — «простак». Таким образом, имя героя — Симплиций Симплициссимус — означает «наипростейший простак», «величайший простак». Все происходящее видится глазами героя, преломляется через его сознание.
Симплициссимус — это Швейк XVII века. Глазами благодушного идиота Швейка показан идиотизм Первой мировой войны, а глазами простака Симплициссимуса — ужасы и абсурд Тридцатилетней. Оба героя простодушны и пронырливы, оба склонны к юмору, так что читателю не так страшно, как смешно. В начале романа Симплициссимус еще ничего не знает о жизни, но война вторгается в его мир, и начинаются невероятные, трагические и смешные приключения героя и его метаморфозы. Картина разорения отрядом ландскнехтов затерянного в лесу селения, пыток крестьян — одно из самых правдивых и жестоких в своей реалистичности описаний ужасов и бедствий войны. Симплиций встречает в лесу отшельника, который учит его грамоте и воспитывает в духе аскетизма. После смерти любимого учителя он живет один, но война вынуждает его идти в мир. В крепости Ганау юноша наблюдает разгульную жизнь при дворе губернатора в то время, когда сотни людей пухнут с голоду. Видя полное падение нравов, Симплиций искренне стремится направить людей на путь истинный, но встречает лишь насмешки и издевательства. Губернатор делает его шутом. Герой постепенно расстается со своей наивностью. Пользуясь дурацкой личиной, он начинает «смеясь говорить правду», ведет дерзкие застольные беседы, достойные самых образованных и остроумных людей своего века. Превратности жизни не оставляют Симплиция. Он становится героем галантных приключений в Париже, попадает в Московию, сталкивается с пиратами… Судьба Симплйциссимуса становится олицетворением народной судьбы в эпоху смуты.
Писатель создает в романе утопию — о том времени, когда не будет богатых и бедных, барщины и крепостных. Исчезнут религиозные распри, на земле утвердится всеобщий мир. Но эта утопия вложена в уста смешного и жалкого, изъеденного блохами безумца, вообразившего себя всемогущим Юпитером. Речи о мирной, процветающей Германии казались тогда речами безумца.
Гриммельсгаузен в своем романе создал первую в литературе робинзонаду. За полстолетия до Робинзона его герой возделывает необитаемый остров и пишет на пальмовых листьях мемуары в назидание человечеству: «Человек должен трудиться, как птица — летать». Очень многое в «Симплициссимусе» напоминает и плутовской роман, но это чисто внешнее сходство.
«Симплициссимус» можно считать родоначальником немецкого «романа воспитания»: в нем показано взросление и возмужание героя. В романе много аллегорий, на фоне которых реальный мир приобретает глубину и пластичность. Сцены романа напоминают офорты французского художника Жака Калло из серии «Большие бедствия войны», 1633.
Роман Гриммельсгаузена был практически заново открыт в XX в. и переведен почти на все европейские языки. Он вечно актуален своим страстным призывом к миру. К «Симплициссимусу» примыкают романы так называемого «симплицианского цикла» того же автора, в том числе «Назло Симплицию, или Обстоятельное и диковинное жизнеописание великой обманщицы и побродяжки Кураж» (1670), который рассказывает о судьбе неверной и беззастенчивой подружки Симплициссимуса, являющейся его духовным антиподом, маркитантки и авантюристки времен Тридцатилетней войны. Именно здесь уже в XX веке найдёт героиню своей пьесы-притчи «Мамаша Кураж и её дети» Бертольд Брехт.
***
(продолжение следует)
