ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Поэзия Городницкого — и лирическая, и песенная — наглядное подтверждение сентенции: «стиль — это человек». Его тексты — вербальные копии автора: так же, честны, недвусмысленны и бескомпромиссны. Вещи принципиально называются своими именами. Не прельщаясь постмодернистскими изысками, поэт с успехом использует старую добрую силлаботонику, и поныне демонстрирующую свою жизне- и боеспособность. Стихи крепко сбиты, бескомпромиссны, и нелицеприятны.

Марк Вейцман

АВОДА «ЗАРА»

О новой книге Александра Городницкого
«Семисвечник на ветру. Книга стихов и песен».
Нью-Йорк. Алмаз. 2025.

Имя Александра Городницкого я впервые услышал юнцом в горах Кавказа. На турбазе Приэльбрусского посёлка Тегенекли его песни вдохновенно распевали не только желторотые «рюкзачники», мои ровесники, и убелённые сединами бодрячки предпенсионного возраста, но и обожжённые безжалостным высокогорным ультрафиолетом альпинисты.

Да и сам я вскоре, неумело тренькая на гитарке, запел «Над Канадой, над Канадой…» и «Атлантов», и «Снег», и «Перекаты».

Тексты этих песен резко отличались от огромной массы популярной в народе продукции дилетантов и полупрофессионалов. Они были точны, лаконичны, афористичны и самодостаточны. И содержали чёткие формулировки. То есть могли бы достойно существовать на журнальных и книжных страницах. Что со временем, естественно, и произошло.

И данная книга очередное сему подтверждение…

Вспомнилось, кстати, однажды высказанное вслух на огромную аудиторию (телеинтервью с Виктором Топаллером) мнение ныне покойного Дмитрия Антоновича Сухарева, уникального поэта, одного из патриархов авторской песни, по поводу ряда песенных текстов Владимира Высоцкого, которые вышеперечисленными свойствами не обладают и без поддержки голоса и гитары увядают на корню. У Городницкого таковых вы практически не найдёте.

Центральная тема книги — пресловутый «еврейский вопрос», воспринимаемый автором как «перечень болей, бед и обид». Отсюда её тревожное, но точное название: «Семисвечник на ветру». По сути — это похвальное слово жизнестойкости семисвечника, сопряжённой с невосполнимыми потерями в драматическом противостоянии с неуправляемой (или управляемой) стихией.

Поэту с младых ногтей знакомо горькое ощущение изгойства и неразделённой привязанности к мачехе-родине:

Не быть мне Родиной любимым,
Страны не знать обетованной,
Но станут в час, когда я сгину,
Замучен мачехою злой,
Строка моя, смешавшись с дымом,
Российской песней безымянной,
А плоть моя, смешавшись с глиной,
Российской горькою землёй.

Но зреет понимание, что растворитель диаспоры не универсален:

В других раствориться незримо
И стать европейцами вновь,
Как будто и впрямь растворима
Густая еврейская кровь.

Поэзия Городницкого — и лирическая, и песенная — наглядное подтверждение сентенции: «стиль — это человек». Его тексты — вербальные копии автора: так же, честны, недвусмысленны и бескомпромиссны. Вещи принципиально называются своими именами. Не прельщаясь постмодернистскими изысками, поэт с успехом использует старую добрую силлаботонику, и поныне демонстрирующую свою жизне- и боеспособность. Стихи крепко сбиты, бескомпромиссны, и нелицеприятны. К тому же, порождённые человеком науки, тяготеют к её обобщающим формулам:

Родство по крови образует стаю,
Родство по слову создаёт народ.

Но если слово разойдётся с кровью,
Я слово выбираю для себя.

В Талмуде имеется понятие: «Авода Зара» — Чужое Служение. На первый взгляд, речь идёт лишь о служении чужим богам (идолопоклонстве), но, по сути, это предостережение и от не всегда благотворного влияния иных культурных установок.

Трагедия человека, на чужом языке обслуживающего и обогащающего чужую культуру, как раз и состоит в сознании того, что его творческие усилия и есть эта самая «Авода Зара». В силу исторических обстоятельств он, лишённый своей земли, религии, языка, будучи изгоем в стране обитания, вынужден творить доступными ему средствами, привязанными к реалиям «географической» родины и ментальности её коренного населения:

И всё-таки с детства люблю я, хоть плачь,
Просёлки и серое небо над ними,
И эту любовь у меня не отнимет
Ни пьяный погромщик, ни Бог, ни палач.

Это «хоть плачь» здесь более чем уместно. Хотя, кажется, Всевышнему в данном контексте всё-таки делать нечего.

Тем более не единому, иудейскому, а местному, существующему в трех ипостасях:

Путник, во тьме идущий,
Участь твоя убога,
В душу свою берущий
Тяжесть чужого Бога.

О великих евреях, «товарищах по несчастью», поэт говорит, соболезнуя:

Портреты ваши хмуры,
Всегда вы за межой
Чужой литературы,
Истории чужой.

А вот «Авода Зара» в действии:

Сражаясь на Марне и Ипре,
Воюя с обеих сторон,
Евреи за Родину гибли,
Врагу причиняя урон.

В краях, где железная вьюга
Огнём выжигала поля,
Они убивали друг друга,
Чужого отечества для.

Его в размышлении косном
Наивно считая своим.
И жирным костром Холокоста
Европа ответила им.

Заметим — не только Европа. И у Америки, что называется «рыльце в пуху». И — далее везде:

В польской истории нету названья «Треблинка».
В польской истории нету названья «Едвабне».

Отмылись немцы от еврейской крови,
Поляки отмываться не хотят.

Французы, сдавшие Париж,
Евреев немцам сдали
И пели песенки потом
В парижских кабаках.

Характерно, что еврейские реалии у Городницкого на первом этапе его песенно-поэтической карьеры начисто отсутствуют, они появятся и укрупнятся с годами. Небо синеет над Канадой, снег вьётся над Петроградской стороной, жена — посла французского, но отнюдь не израильского консула и т. д. Много позднее поэт, «человек неславянской внешности», скажет:

Не садись в чужие эти сани,
Жизнь свою не отдавай зазря, —
Пусть они приканчивают сами
Своего кровавого царя.

Между тем ему, постоянно отвлекающемуся от близкой его сердцу литературно-песенной деятельности, видному геофизику, доктору геолого-минералогических наук и профессору, то временами погружающемуся в глубины океана, то оказывающемуся на Северном полюсе или в Антарктиде, постоянно не даёт покоя мысль о том, что «на еврейском кладбище в Вишнёво до сих пор колышется земля», и приходит понимание: «что` начинают с унижений,/то завершают Холокостом». И еврейская тематика «забирает» его всё чаще и настойчивей:

Антисемитизм не лечится. Понять это очень просто.
Продажным не верь газетам, и лживым речам не верь,
Поскольку всё человечество участвовало в Холокосте,
Хотя признаваться в этом не хочет никто теперь.

В данной ситуации и нейтралитет замешан на крови. К примеру, — Швейцарии, в чьих банках хранятся доходы от награбленного насильниками и убийцами:

Какой неслыханной ценою
Оплачен их нейтралитет!

Всё это плюс тема уничтожения фашистами и их местными приспешниками еврейства родной Беларуси, гибель близких, расстрелянных, сожжённых, замученных, предательство бывших соседей и их деятельное содействие оккупантам, отказы местных партизан от сотрудничества с евреями и т. д. составляет содержание двух первых разделов книги — «Мою маму зовут Рахиль» и «Не ищите, евреи, в Европе приют».

Но вот появляется «остров Израиль» (так называется третий раздел книги, а заключительный, четвёртый — совпадает с её названием) со своими достоинствами, сложностями и заморочками, Святая Земля, она же последняя линия обороны. И возникают новые проблемы:

Тому, кто жить привык с чужими,
Непросто жить среди своих.

Советская ракета типа «Скад»
Летит к ночному Иерусалиму.
Там внучки мои маленькие спят
Вблизи от купины неопалимой.

Каково пожилому человеку, притом поэту, укоренённому в русской культуре, обретшему на постсоветском пространстве миллионы читателей и слушателей, решиться на репатриацию — пусть даже и на историческую родину, однако в страну с иным языком и непривычной ментальностью населения, где ты, по сути, кроме горстки русскоязычных стариков, никому не нужен? Даже если здесь уже прочно обосновалась и приноровилась к местным условиям семья твоего сына. Ведь внуки и правнуки твои — уже коренные израильтяне — «сабры», которые ходят в синагогу, молятся, постятся, — плохо или вовсе не понимают твоих стихов и песен, и вряд ли будут когда-нибудь их читать и даже слушать:

Жизнь моя не имеет смысла.
Ибо свободным себя признавший
От своего языка и предков,
Родины, сына, жены и Бога,
Жить недостоин на этом свете.

Но — зачем же так мрачно?! Ведь и Моше (Моисей), который вывел свой народ из Египта, по совокупности грехов своих не был допущен в Эрец Исраэль (Страну Израиля) и умер на чужбине. Но навсегда остался в благодарной памяти потомков.

И нашему автору не откажешь в искреннем сочувствии к своему сражающемуся народу. Изо всех сил он стремится приобщиться к новым для него реалиям страны, находящейся в перманентном состоянии войны, окружённой злобными и коварными врагами, и предаваемой лицемерным «прогрессивным» человечеством. И хотя его лирика по понятным причинам в «израильских» разделах книги начинает всё чаще уступать место публицистике, мастерства ведь не пропьёшь, при том, что, как всегда:

Жизнь же течёт, как караван по ущелью.

Не потому ли верблюды, от пыли белы,
Мерно шагая вслед за исчезнувшим Лотом,
Входят, сутулясь, в игольное ухо скалы
И исчезают навек за крутым поворотом.

А что касается Творца, то истинный поэт всегда может рассчитывать на его снисходительное отношение к себе как к младшему коллеге:

…и Бог, возможно, мне отпустит вины,
Судя меня безжалостно и строго.