ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

— Я против авиатеррора, — сказал Котя, как будто его кто-то спрашивал за что он и против чего он. Шура удивился, тема была неприятной и мало приличной даже во время больших посиделок с близкими людьми. Какой такой авиа террор, что такое? Уже с огромными сроками сидели люди на строгом режиме за попытку, за намерение, все набрались опыта, стали осторожнее, научились, хотя кое-кто и лелеял нечто подобное, но не говорил никому даже под страшным секретом.

Марк Зайчик

ТЕПЕРЬ ВАМ, БРАТЬЯ

Главы из новой книги

В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году это все происходило, а также в две тысяча двенадцатом. Всего получилось 34 года жизни Шуры. Цифра, на первый взгляд, значительная, даже для одной отдельной жизни. Даты здесь имеют большое значение, потому что есть в этих цифрах жизнь главного героя, сумевшая как-то уместиться в этот отрезок времени, все равно весомый, целый, неповторимый и важный. Хотя, казалось бы, чего там важного и весомого было в жизни этого Шуры С.

Все происходило под сумрачную русскую песню «Прекрасное далеко» в исполнении Детского хора. Слова, произнесенные русскими детьми, были важными и даже пророческими. Помните, как там, «прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жестоко… в прекрасное далеко я начинаю путь». За все эти годы жизни в Иерусалиме Шура не избавился от зависимости в русских эстрадных песнях, в русском тв, в русских книгах, в русском языке. Все это было сильнее его, и он с этим не боролся, жил параллельно, без фанатизма, как говорится, в двух плоскостях. Как говорил когда-то его покойный незабвенный наставник Матвей Ильич Софер, «надо уметь работать во всех плоскостях, это умение и есть боксерский класс и талант». Если посчитать бокс слепком жизни, частью ее, то стоит, наверное, с Софером, умнейшим и опытным человеком, многое испытавшим в прожитой им большой жизни, согласиться, хотя бы частично.

Роясь в поисках какой-то бессмысленной бумаги из прошлой жизни, в прочном книжном шкафу, еще привезенном из необъяснимой, непонятной страны-родины в Иерусалим, Шура неожиданно обнаружил старый компьютерный диск. Это была видеозапись с его свадьбы 30 лет назад, предусмотрительно переведенная его женой на компьютер и непонятно как сохранившаяся в этом балагане. За все эти годы они переезжали несколько раз с места на место, с одной квартиры на другую, распаковывали и запаковывали вещи. И вот на тебе, вот она твоя единственная неповторимая жизнь и твои люди, сядь и смотри в посеченный временем экран, в прошлое, если есть желание и время.

Звука не было, он пропал за эти годы, исчез вместе со временем. Шура с болью пожалел об этом, ничего поделать с этим было нельзя. Ему захотелось услышать ту музыку, которой обеспечивали на непостижимом торжестве трое заросших американцев, в белых рубахах, брюках в черно-белую клетку и цветными, сползающими на затылок кипами, из антисемитского анекдота. Он наслаждался картинками и персонажами с возбужденными от радости лицами. Шура вспоминал все происходившее тогда, в тот ледяной, иерусалимский вечер, с томительным, нежным, незнакомым ему чувством. «Ничего не поделать с этим всем, просто смотри улыбайся и плачь», прошептал он себе мельком, как бы между прочим.

Очень многих людей, из появляющихся на этом скудном экране, уже не было в этой жизни. Они находились не здесь, не с ним. Никого из них нельзя было оживить, даже на мгновение. Шура наблюдал за давнишним безмолвным действом на экране с удивлением и восторгом.

Было много женщин на экране, с возбужденными, улыбающимися лицами, разными, красивыми, необычными, а также не очень привлекательными. Все они были нарядны, все жили нынешним праздником, увлечены и любопытны сверх обычного. Это явственно было отражено в их сверкающих от блеска глазах, на напудренных лицах в румянах и блестках, на приоткрытых алых от помады губах, на белых влажных зубах. Присутствовали в этот незабываемый вечер в том зале и другие женщины, конечно, из других миров, но они были менее заметны на экране старого Шуриного компьютера.

Шура обращал внимание на всех, замечая подробности одежды и движения людей. Отсутствие звука он не замечал. Он прекрасно помнил кто что сказал тогда, какая музыка звучала, это был уже запечатленный навсегда в нем фон, сохранившийся с тех пор навсегда.

Во весь экран появилось широкое лицо Велвла. Он уже крепко выпил по обычаю, но двигался и произносил свои слова без усилий и верно. Он был из провинции, хотел всего от жизни сразу, не скрывал этого, не думал скрывать. Танцы еще не начались, еще не все было совершено и завершено по обряду Шурой и раввином, который оформлял происходившее в этом зале в письме. Они сидели с торжественными лицами за столом, на поверхности которого прямо перед ними возлежал пергаментный лист желтоватого оттенка, исписанный черными великолепными иероглифами еврейского языка.

Шура, который всегда жил с ощущением реальных картин прошлого, зная при этом очень мало об этом прошлом, почувствовал весомость момента, неотвратимую тяжесть его. Он чувствовал это тогда, чувствовал это и сейчас через столько лет. Слеза не сбегала по его щеке, отнюдь. Ничего нельзя вернуть из прошлого, это невозможно. Прошлое, самое лучшее прошлое, просто лежит в тебе произвольно неподъемным грузом, тревожа жизнь, терзая ее, украшая ее, занимая очень много необходимого места.

Шура, заметим, никогда ничего не забывал, интуитивно считая, что все сгодится в его жизни. «Зачем тебе все это?» удивленно спрашивал Шуру еще в том городе в северо-западном углу империи приятель, воспитанный в новое послевоенное время оттепели, время советского прогресса и динамичной молодой русской жизни. Он показывал на книгу некоего поэта и врача 12 века, жившего в каталонской Жироне. Книга эта лежала на письменном столе Шуры, на зеленом сукне. «Комментатор, говоришь, поэт, ну-ну», голос приятеля был скептичен и выражал отношение ко всему сполна.

Однажды к его приятелю по имени Лен зашел его знакомый из соседнего дома. Шура был у него в гостях, и они толковали на разные темы, например, о «Весне в Фиальте», например, о перспективах сионизма. Лен очень любил эту тему, разбирался в ней, много читал обо всем этом разделе новейшей истории. Русский интеллигентный молодой человек с большими интересами и на­деждами и на тебе, сионизм, Герцль, Вейцман, английский мандат, Шестидневная война, Нахум Гольдман, Голда, Дадо и так далее… Откуда это все у русского жителя ленинградского района Автово? Необычно, нет? Дело в том, что Питер, загадочный город, еще и не таких выращивал. Так вот сосед и его нежданный визит. Сосед, тяжело дыша после подъема по лестнице, принес с собой бутылку портвейна 777 и в кармане полупальто с поднятым воротником с накладными карманами 10-страничную рукопись, свернутую в трубку.

Он был такой рыхлый крупный парень с единственно возможным для него семитским лицом, неуверенным каким-то дырявящим оливковым взглядом и громким высоким голосом. «Это Котя Берков, почти свой человек», представил гостя Лен, который, как бы опьянел, после первых двух утренних порций, под хлебушек и соленый огурчик, хотя это и было не очень по нему заметно. Сочетание «почти свой» во фразе Лена Шуре не понравилось, как и сам пришедший, нагловатый какой-то, излишний внешне и отталкивающе некрасивый. «Квазимодо какой-то, ей богу», подумал он. Изредка у Шуры срабатывал инстинкт самосохранения, хотя и часто он с этим инстинктом перебарщивал. Коте этому тоже явно не понравилось именно такое представление Лена его персоны новому человеку, но он пропустил задевшие самолюбие слова мимо, просто их как бы не заметил, проехал дальше. Ну, ляпнул, выпивший приятель, бывает, идем дальше.

— Катриель, — протянул руку Шуре пришедший. Вялая рука его доверия не вызывала. Но имя, имя…

— Так и записано в паспорте у вас, Катриель? — бестактно поинтересовался Шура, глядя на необычно полное лицо гостя. Полнолицых людей было не очень много в те годы на улицах северной столицы. Опухших, синеватых, красноносых было достаточно, а вот щекастых и полнолицых не было. Вот Котя, да, он был. «Я всегда объясняю интересующимся, что имя древнее, мало популярное, означает Корона Творца, справляются с этим многие, я не ленив», — объяснил неожиданно легким высоким голосом гость. «Вот так, Шура, такие у нас соседи и гости», — сказал, явно торжествуя Лен. Он разлил водку по приготовленным граненым рюмкам на 80 грамм и подвинул для удобства всех тарелку с огурцами. «За наши имена», он, вдохнув с удовольствием водочный запах, опрокинул в себя содержимое рюмки, Котя прожевал водку за несколько раз, а Шура выпил как сумел, все-таки еще не было и 10 утра, не очень привычно, даже для жителя промозглого и мокрого Ленинграда. Но все-таки молодого жителя и не так сильно привычного к этому популярному у населения зелью.

Шура сразу закурил, он тогда много курил. Лен держал во рту привычный пустой мундштук, который он отъял у курительной трубки вишневого дерева, Котя же, положив на стол открытую пачку болгарского «Опала» и никелированную зажигалку, мастерски сварганенную местным умельцем с еще не дрожащими руками, пока не закуривал, ждал кайфа, наверное.

— Я против авиатеррора, — сказал Котя, как будто его кто-то спрашивал за что он и против чего он. Шура удивился, тема была неприятной и мало приличной даже во время больших посиделок с близкими людьми. Какой такой авиа террор, что такое? Уже с огромными сроками сидели люди на строгом режиме за попытку, за намерение, все набрались опыта, стали осторожнее, научились, хотя кое-кто и лелеял нечто подобное, но не говорил никому даже под страшным секретом. Шура заметил, что волосы Коти были намазаны чем-то блестящим и театральным. Образ Коти был завершен в сознании Шуры окончательно и укреплен там.

— Еще вы встретитесь в Хайфе, господа, еще наговоритесь, — пообещал Лен. Кое-что он видел наперед со своими наполненными по утрам стопками. Питерский климат, что ли, располагал людей к распрям и скандалам, но пока все в доме Лена обходилось мирно. Конечно, климат, а вы не знали, что ли, ха? Что еще?! Подоспела картошка, которую Лен полил подсолнечным маслом, порезал селедку, хлеб, роздал вилки, оживленно сказал, «теперь все будет еще лучше» и разлил по стопкам. «Гнать не будем, третья скорость наша скорость». Котя Берков продолжил тему, ничего не упуская за столом.

— В Израиле против всей этой бодяги с захватом самолетов и силовых акций. Категорически. И ведь говорили им, предупреждали их, упрямцев и безумцев, и что в результате, допрыгались… Их пришибли как мух, стерли в порошок. Ничего никому не доказать, а теперь можно просто подать документы и победно выехать, а в Чапаева там потом в Герцлии наиграться выше крыши, — с азартом объяснил ситуацию Берков.

Лен выразительно и коротко поглядел на Шуру, мол, понимай все верно, молодой человек. Его неловкий взгляд, казалось, говорил Шуре, «это всего лишь пришлый, случайный, скоро уйдет, перетерпи».

Но Лен предполагал, а Берков вещал и вещал. Остановиться он не мог и не хотел. Берков был примитивен и чрезмерен, это Шура понял, это не решило ничего. Таких людей прежде Шура еще не встречал, у него многое было впереди. Редкие взгляды Лена на Беркова были быстрые и недоверчивые, он не верил в реальность этого человека, в то, что он произносил, «этого не может быть», говорил его взгляд. Выпил Лен еще недостаточно, своей привычной дозы не добрал, раздражение его росло.

— Сионизм не борется с коммунистами, с Советской властью, она нам не враг. Еврейский народ не занимается антисоветизмом, ни в коем случае. Сионизм — это национально-освободительное движение еврейского на­рода за независимое и свободное государство, и все, но если быть точным, то государство и власть наша умеет ценить и быть благодарным за лояльность и честность, это же самый минимум для поведения приличного человека, разве нет? — этот Берков распалялся и говорил явно громче приличествующего часу суток и компании. Что-то с ним было явно не то с этим Берковым. «Какой подлец и примитивный мудак этот Берков, бр-р» — решительно подумал Шура. Лен двинулся за ним со смущенным видом и какой-то виноватой ухмылкой случайного свидетеля. «Я пойду, Лен, задержался я, мне пора», Шура поднялся и направился в прихожую, от греха, как говорится, подальше.

— Мы с ним, Шура, с Котей нашим, с первого класса вместе все 11 лет, вот и сейчас общаемся, посиди еще, чего бежать, — примирительно сказал Лен, — у всех ведь свои пристрастия.

«Пристрастия! Здорово сказал, Лен». Если бы у Шуры был здесь пистолет с патронами, он бы пристрелил этого подлого идиота Котю здесь же на месте, никогда он за собой таких позывов не чувствовал, но век живи и, как говорится, учись, брат. Желание застрелить Беркова оказалось сложно подавить. Очень часто Шура подавлял свои желания в жизни, это отразилось на нем значительно. Он вернулся почему-то от входных дверей к столу, оставлять хозяина с Котей без поддержки пусть и молчаливой было жестоко. Тот продолжал говорить, рекомендовать и объяснять. «Государство и власть Советов умеют ценить лояльность и преданность. Оценка эта ласкова и щедра, в России у власти находятся большие люди», — Лен показал ему рукой, что надо выпить еще по одной, потому что все это было невыносимо, даже для его терпения. Берков издевался над ними, так можно было понять его слова.

Котя тоже кое-что почувствовал и сменил вектор своих речей. «Я, вообще, собираю деньги на подогрев наших еврейских сидельцев, я всей душой за правое дело, многие жертвуют на бедных ребят, не хотите поучаствовать?» — он выпил рюмку, довольно легко, не кривил лица, приспособился, предыдущую он пропустил, специально или нет, не было известно.

— Могу дать два рубля, — сказал Лен.

Котя поджал губы, что мало, брат, недостаточно для подогрева. Шура отвернулся к окну, ну, невозможно это. «Это все, что есть, последнее отрываю. Вы увидитесь еще там в Хайфе с Котей», — сказал Лен с язвительной улыбкой Шуре.

И тут этот недальновидный человек Котя сказал неожиданно верно. Он оглядел всех за столом, понаблюдал часто падающий густой снег за окном и произнес, обращаясь к молодому Симховичу, «мы слабые, потому что мы живем вне родной земли, я уверен». Лен удивился этим словам, Шура даже не удивился, он был сражен и на Беркова не смотрел из-за удивления. «Сам придумал или прочитал где-то, Котя, скажи?» — наконец, произнес Лен. Берков пожал плечами, что «не знаю, мол, вырвалось само по себе, все это не в моей власти, просто много думаю на разные темы, Израиль это, вообще, огромная непостижимая тайна».

Иногда Шуре было стыдно за некоторые картинки прошлого, за некоторые фразы, написанные им в письмах или высказанные кому-то и почему-то сохранившиеся в памяти. Ему было стыдно за свой вид на свадьбе, за выражение блестящих жадных карих глаз, за монументального вида пиджак, построенного жовиальным стариком портным, трудившимся не покладая рук в толстых жилах в полутемном ателье на углу Навиим и Штрауса, за некоторых знакомых и близких людей, он даже глаза закрывал от неловкости. Но возвращенное время радовало его и размягчало его, несмотря ни на что.

Лен, его хороший товарищ, человек с образованием, умом и собственным мнением, жевавший и глотавший водку, как жуют бутерброд с колбасой и соленым огурцом после длительного голодания, говорил Шуре перед отъездом, «ты там живи так, будто у тебя не было и нет прошлого, как будто все только началось сейчас, понимаешь?! Ну, давай еще по одной, Саша», он всегда называл Шуру Сашей.

— Это очень сложно, так жить, — отвечал ему Шура. Он не мог с ним согласиться по молодости лет и считал, что разговор на эту тему чреват большим непониманием сторон.

— А ты постарайся, ради своего же блага. Все начни с нуля, понял? — настаивал Шурин приятель, — я тебе хорошего хочу. Не потеряйся там, в джунглях. Не все тебе будет там сладко, Шура, не все понравится.

Фразу про джунгли Лен сказал после некоторой паузы и, кажется, со сдержанной усмешкой. Хотя чего тут смешного, Шура уже много читал в газетах и слышал по радио и тв про каменные джунгли Нью-Йорка, Лондона, Тель-Авива. Привык не относиться к этому по привычке слишком серьезно. Когда он попал в Тель-Авив в первый раз, удивлялся и улыбался, на каменные джунгли этот город был не похож вовсе. Речь идет о не близком прошлом, людей было тогда мало в Эрец Исраель, их было мало, страна не была заполнена. Люди были на вес золота, так продолжалось долго.

Имя приятеля Шуры в паспорте было написано черным по белому Владлен. Имя популярное во время оно среди городских младенцев. Он сам просил друзей называть его Лен. «Достаточно мне, просто Лен. Есть перерасход с лояльностью к нашей власти моего отца и моей мамы», утверждал он после лишнего стакана, — да, дорогой, ха-ха». Шура слушал его с интересом. Его имя в паспорте тоже было написано с некоторым удивлением каллиграфическим почерком знакомой маминой паспортистки. Авиель, написала она, тряся пшеничного цвета кудрями. «Что это за имя такое, ответь, Мирра? Как ребенок будет жить с ним?» не без возмущения спрашивала она. Отец на это пожимал плечами, что не знает как. Всю жизнь, мол, он хочет знать, как ему жить и не находит ответа. Проблема состояла для старшего Симховича в том, что тот гордился своей прожитой жизнью, что было видно и напрягало людей.

— Вы так яростно защищаете это странное имя, товарищ Симхович, как будто оно является, это имя, смыслом вашей жизни, я вас не понимаю, — женщина посмотрела на отца через стол подозрительно. Отец вздохнул и сказал, что «да, это имя для меня является символом личной правды, и да, некоторым смыслом моей жизни».

Паспортистка сочувственно посмотрела на жену Симховича с ребенком на руках, «ничего себе Мирра, каково тебе» и поджав губы вписала в метрику черной тушью имя младенца Авиель.

Но второе имя ребенку паспортистка все-таки отстояла, вы должны отказаться от такого, «ну, что вы, ей богу, ну, какой Сэла, что это?», бормотала она, и не вписала. Отец промолчал. Действительно, Авиель Йихилевич Симхович, для младенца было и так перебором, а Сэла просто не вписывался, «при чем здесь Сэла, скажите? Я понимаю, Сергей, вот чудесное имя, а Сэла? Не перегружайте паспорт. Не перегружайте», рассуждала эта добрая 40-летняя женщина возбужденно, качая белокурой головой в завивке а-ля актриса Любовь Орлова из кинофильма «Цирк». Помните, конечно, как она, тряся светлыми кудрями, энергично кривя большой рот, лихо исполняла эту песенку, «Мэри верит в чудеса, Мэри едет в небеса» и, завершая куплет, «Я лечу, хэллоу, гуд бай». Как можно забыть такое? Не вписала, короче, эта добрая женщина чего не желала в метрику новорожденного Шуры Симховича. Что же поделать с вами, живите как хотите, господа товарищи. Год был послевоенный, счастливый, и все осталось как есть.

Все очень сложно с именами жителей Ленинграда (тогдашнее название Санкт-Петербурга) всегда было, осталось и сейчас кажется. Нет?!

Никто ничего не знает и не разбирается в превратностях географии, кроме горстки географов, самые умные люди Питера, все они не знают ничего. Все знание их в те годы, да и сегодня, конечно, тоже, были неверны и не точны. Зачем?! Как и наоборот, знание и понимание людей о Питере, совершенно неправильно и категорически неверно. Но это так, не обязательное замечание на полях.

Приморский город на берегу большого и глубокого моря, первый город еврейского нового времени, все-таки был очень близким, обаятельным, генетически своим, что ли, для Шуры. Город был светлого тона под постоянным солнцем, дома были в нем невысокие, в два три этажа, деревья, кусты, зелень, очень было все понятно с ним. Ряды мастерских и гаражей в кособоких сараях с рядами битых машин при въезде в эту метрополию на Слесарной улице по левую руку. Узкая улица Нахмани в деревьях акации вдоль тротуара, в пышных кустах мирта и ползущих по стенам и заборам веткам пасифлоры, создававших уют, тень и свежесть оранжерей, да, что там говорить зря.

Местный автовокзал был многолюден, суетлив, откровенен, откуда-то был Шуре близко знаком и понятен, как что-то семейное и альбомное. Это потом город стал, незаметно для Шуры, буквально на глазах, многоэтажным, стеклянным и железным, асфальтированным и, конечно, тоже чудесным. Он замечательно и разительно отличался от столицы, хотя до него было каких-нибудь 40 минут езды, если без пробок. Но просто день и ночь, другая жизнь, другой цвет, другая человеческая повадка, один и тот же язык, одна Книга, граждане похожие на столичных, одна и та же речь. Но другой.

Вернемся к фильму на экране компьютера вместе с повзрослевшим, почти пожилым Авиелем Йихилевичем Симховичем. Мимо камеры проходили быстрым шагом люди со свадьбы Шуры и его избранницы, гости, родственники, официанты и другие непонятные персонажи. Но все были возбуждены, веселы, непонятны, чопорны и даже нарядны.

После приезда Шуры в Иерусалим его все стали звать Ави, сократив изначальное имя до минимума и избавив его таким образом от объяснений и разъяснений. Вообще, люди были здесь просты, быстры, смышлены и умеренно умны, за исключением некоторых других, обремененных знаниями и завезенными с собой в качестве обременительного и необходимого багажа из Европы, манерами. Но вместе с этими вопросами, лишенными внятного ответа, Шура обрел непонятную огромную внутреннюю и внешнюю свободу, которой он был лишен там вдалеке на северо-востоке Европы. Что со всем этим раскрепощением делать Шура не знал и не должен был знать. Свобода, или она есть или ее нет, и не спрашивайте, все сразу видно и так. Не правда ли!? Это было все-таки другое время, отличное от сегодняшнего, если вы еще не поняли. Но сути дела и сути рассказа это не меняет.

Свадьба была многолюдна и, на первый взгляд, не организованна. Гости существовали как бы сами по себе, без определенной цели. Сидели за круглыми столами по восемь человек за каждым, чинно закусывали, легко клевали, так сказать, и ждали. Потом началось у входа какое-то непонятное движение, волнение прошло по залу, Шура не мог рассмотреть подробно что и как.

Появился сухощавый скромно одетый пожилой человек в сюртуке, рядом с ним сбоку и чуть позади него, двигался молодой парень в черном, на вид ученик религиозного училища. Шура знал, что это внук старика. Вид у него был собранный и смиренный, он пытался угодить старику всеми силами, страховать его движения. Так это выглядело. Старика встретил, смиренно склонившись перед ним, отец Шуры. Трудно было представить Йихиеля Симховича, гордеца с малоподвижным белым лицом, в таком виде и таковым. Старик этот, с внимательным живым взглядом молодых глаз, был, так называемый, «наставник поколения». Возле него стояла очередь толпившихся суетливых мужчин разного возраста, намеревавшихся поцеловать ему руку, которую он нервно прятал от этих людей, ускоряя шаг.

Он был довольно близкий, родственник Йихиеля Симховича, так получилось в его, вернее, в их жизни. Пятидесятилетний зять этого старика, безоговорочного авторитета в религиозной жизни и главного наставника еврейской столицы и не только ее, а просто повсюду, где проживали и просто находились люди этого беспокойного племени, был главным судьей у ортодоксов. Так вот этот человек был родным племянником старого Симховича. Теперь все становится понятнее.

Благословения и совета старика-наставника очень жаждали многие. У него просили совета и благословения большие политики на спаде карьеры, генералы перед демобилизацией, разорившиеся предприниматели, таксисты, на всякий случай и что было, просили запутавшиеся в любви родители девушек на выданье, и кто только нет. Всех он принимал, со всеми говорил на равных, всех видел и, наверное, понимал, любил как отец. Терпение его было, кажется, безгранично, просто нужно было найти правильное время, потому что он учился. Беспрестанно. Двери его дома в Иерусалиме за Народным домом на улице Усышкина, были не заперты никогда. Ел он очень немного, скромно, без каких-либо излишеств, хлебушек, чай, ложка простокваши, тарелка каши…

Шура несколько раз подвозил туда отца, который при возил наставнику, согласно обычаю, тарелку сладостей на Хануку. Это такой еврейский праздник про чудеса и свет в окошке, напомню тем, кто не помнит или позабыл. Обычно происходит в декабре, самое время для чудес и подарков.

Вход в дом был через веранду, затем шла темноватая прихожая, кухня и две комнаты, кажется, так. Невзрачная мебель. Чисто. Окна без занавесей. Ему могли отдать с благодарностью несметные богатства буквально, но он не брал ничего и ни у кого. Об этом не говорили, это не упоминали. О деньгах он говорил с уважением, без напряжения и волнения, без какого-то специального пиетета, потому что просто никогда нельзя отвлекаться от чтения Книги. Разве вы этого не знали?

Наставник говорил посетителям, желавшим отблагодарить его, «мне ничего не надо, вы передайте все это послушникам, пожалуйста, им это надо, они делают великое дело — учат Книгу, и бедным дайте». Он видел все и всех, как бы насквозь, своими спокойными глазами, очень редко кого ругал или осуждал, больше молчал… От этого молчания старика становилось адресату его не по себе, он абсолютно терял уверенность в себе. Жена наставника, с замечательной тихой улыбкой, появлявшаяся из кухни, всегда вручала отцу тарелку со сладостями от их семьи, так было положено.

Вы скажете, что автор этих абзацев и страниц, мифотворец, создатель таинственных мифов в еврейской странице. Это правда. Он, автор, очень хочет стать достойным мифотворцем. И делает с разной степенью успеха для претворения в жизнь этой надежды все возможное и невозможное.

Мать Шуры, а не только отец его и он сам, тоже расцвела в еврейской столице, несмотря на старые хвори и другие препятствия. Вот у нее и ее мужа не было антагонизма с прошлым, которое они оба не то что не стерли, не осуждали за грехи, но и продолжили его счастливо, естественно и почти гармонично в настоящем времени.

На экране без предупреждения и без объявления появился во весь рост крупный молодой юноша в подпоясанном длиннополом сюртуке с бархатными лацканами. Это был костистый, смазливый малый, по имени Велвл. Он всматривался, не щурясь, в жизнь и ее оттенки с уверенным презрительным видом победоносного знатока. Бешеная энергия бушевала вблизи этого парня и вокруг него неугасимо. Даже на экране через столько лет можно было почувствовать мощь этого кипящего поля и обжечься о него, даже не прикасаясь. Шляпа его была набекрень, красивое лицо говорило о том, что он держит всех в своем крепком кулаке прочно и неуклонно. Настоящий гангстер, очень похож, на первый взгляд, если быстро делать выводы из увиденного. Что дано не всем, конечно.

Можно было разглядеть не вооруженным взглядом в этом религиозном парне с черной кипой и пейсами любой грех, самый ужасный, и не ошибиться. Такая чрезмерная ошибка природы. Он не улыбался, потому что кто вас знает, проныр с жужжащими камерами, может не заслужили моего доверия. Вот сколько лет прошло, а как Шура терпеть не мог тогда этого парня, так не терпел и сейчас. Он таких людей, если честно, всегда остерегался и даже брезговал с ними разговаривать.

Сейчас этот пожилой дядя, уже солидно отсидевший за серьезные нарушения закона, сменивший имя и фамилию, занимался советами по укреплению супружеских связей и созданию прочных семей, это правда, именно связей в семье. Уж чего он там может связать, и кто ему доверяет свои семьи не совсем понятно. А ведь доверяют. Его контора является серьезным и известным бизнесом, вот что может сделать время и судьба с людьми. Но оторопь продолжает терзать Шуру при одном упоминании имени этого человека. Даже сегодня.

Мимо камеры продефилировал Морди, прекрасно одетый в дорогой темный костюм и белоснежную рубаху с высоким воротником. Рядом с ним шла его жена Лали, которая отлично дополняла Морди Джинджи до гармоничного образа доброго и честного человека каковым он был тогда и всегда. На голове мужчины была шелковая праздничная кипа, он был сдержан и взглянул в объектив камеры мельком, как бы между прочим, «я здесь всего лишь гость». Они вышли из кадра, оставив Шуру с сентиментальной улыбкой на лице, он любил этих людей, которые в свою очередь всегда относились к нему по-родственному нежно. Морди просто был Шуре как старший защитник и брат.

Прошла манерным шагом, улыбающаяся дама, с золотым зубом в углу рта. Она остановилась напротив камеры, близоруко щуря семитские глаза, и мгновенно раздражаясь, резко сказала что-то оператору, выговаривая слова по слогам. Шура прочитал по ее спелым губам, «все-таки надо заранее предупреждать о съемке, молодой человек». Дама поправила шелковую косынку на мраморной шее и дернув подбородком, развернувшись, быстрым шагом, как на параде в День Независимости, вышла из кадра. Шура не признал в ней никого, просто не вспомнил как ни силился. Расстроить он не успел, потому что люди шли и шли перед камерой.

Прошел элегантный Йоав, украсив таким образом этот кинофильм, под названием «Воспоминание о прошлом». Йоав явно кого-то искал, уж не самого ли жениха на этой свадьбе, уж не Шуру ли Ави Симховича? «Что сказал тогда на свадьбе, мой друг, Йоав Эрлих, хороший, непростой, и как это не странно, наивный человек при всех его ипостасях», — попытался вспомнить Шура. Он расстроился, когда так и не сумел вспомнить слова Эрлиха. Потом Шура почему-то подумал, что, наверное, нельзя поминать слово ипостаси здесь, но к окончательному выводу не пришел.

И все-таки Шура почти перестал жить прошлым. Израиль и жизнь в этом не простом месте повлияли на него если не драматически, но очень и очень значительно. То есть, все это сложнейшее и непоправимое сочетание времени, места, истории, не изменило его напрочь и категорически, но границы личного образа очертило как бы заново. Или это сделало время? Непонятно. Не будем спорить. Свадебный фильм Шуры был почти на 30 минут. Хватало, таким образом, сполна времени на воспоминания и волнения.

Мелькнул перед камерой плотный, сутуловатый человек со сжатым напряженным лицом, одетый в вельветовый пиджак и цветной галстук. Его окликнул кто-то невидимый в кадре, он оглянулся и, Шура разобрал по губам его слова: «Я не жених, вы спутали, уважаемый, я просто гость на этом празднике». Но камера продолжала снимать, и он нехотя, неожиданно легко повернув, свой бочкообразный корпус, произнес «вы очень настойчивы, господин оператор, вам бы в бокс идти, а ты тут занимаетесь неизвестно чем». Этот пригожий человек, из которого исходила непонятно почему явная опасность, был важным гостем на Шуриной свадьбе. Шура помнил его имя, манеру речи, но во сейчас, как назло, все это выскочило из памяти. Возможно, и к лучшему, неизвестно. Ему хватило изображения Велвла.

Камера вдруг показала после очевидного перерыва в съемке танцы в середине зала. Шура сидел на плечах Велвла, который изображал веселый танец жениха. Ему было тяжело, но он не мог нарушить свой имидж, рубахи-парня, быстрого, умного, удачливого, жуликоватого, и держался из последних сил. Сбоку от танцора стоял пустой стул и Велвл, улучив момент, пнул его подальше ногой, но жениха сумел не уронить. Молодец. Круглые часы на стене показывали половину 9-го.

Шура вспомнил, как друг отца тихим голосом сказал кому-то невидимому за спиной во время церемонии. «Завтра инаугурация Картера в Штатах, совпал наш юноша с Джимми, чтобы у него все сложилось в жизни не хуже, чем у этого, среда день хороший». Друг отца рэб Эли, а это был он, 17 лет провел на полуострове Ямал вместе с семьей, он был ссыльным, признан нежелательным, враждебным и буржуазным элементом в Советской Литве и выслан на север. Их вынужденный переезд в Западную в Сибирь на полуостров Ямал в поселок недалеко от столичного областного центра Нарьян-Мар (три часа езды до него по суровому снежному насту) и жизнь в нем, были очень тяжелыми и непривычными для семьи инженера, получившего образование в Цюрихском университете. Но они выжили, несмотря ни на что. Кто-то их хранил, известно кто. Как этот Эли и его жена и трое детей выжили там было все-таки необъяснимо. Да, и, вообще, ничего не надо никому объяснять, к такому выводу пришел Шура за эти годы. И не оправдываться, никогда. Жизнь привела его к этому решению.

Его старший сын прочел тогда гениальные и жуткие «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Шура купил эту книгу для сынка в просторном тель-авивском магазине на площади Рабина. Там же Шура выпил чашку кофе по сумасшедшей цене, да кто же считал-то. Парень все прочел за два дня и задал один вопрос сыну, «что такое дневальный, папа?». Перевод был отменный, Шура проглядел в магазине за кофе. Какой-то никому неизвестный человек перевел. Кажется, он был из породы независимых молодых интеллигентов из России, новая старая порода из тех, что ходят в круглых очках на серьезных лицах, не говорят о политике, вежливы и доброжелательны. Сын Шуры русского не знал, отец этого не хотел, да и сам парень не горел, хотя однажды в армии на последнем году службы вдруг спросил на побывке у отца, «что же ты меня русскому не научил, а?». Он был очень хорош собой, этот 20-летний парень.

И вообще, все это было очень неожиданно, в смысле, такой вопрос. Шура смешался и промолчал, не зная, как и что отвечать отроку, не слишком отступая от правды. Сын, у которого появилось осмысленное выражение лица, не настаивал на ответе, но вопрос этот его тревожил еще долго. «Я его все-таки недооцениваю», огорченно подумал Шура, прикусив нижнюю губу. Сына же ответ тревожил долго, он сам потом говорил отцу об этом, повзрослев и постарев. Тогда же Шура в несколько растерянном состоянии от вопроса, аккуратно допил чай, медленно поставил кружку на стол, отложил газету с доминирующим красным цветом на первой полосе в сторону и попросил жену, которая насвистывала в кухне с открытой дверью популярную сложную мелодию, что-то вроде «я хотела, чтобы ты знал, Б-г мой, про мой сон, который я видела ночью в кровати», «не свисти, Шири, очень все красиво, но денег не будет, без обид, дорогая». И свист прекратился, хотя сон ее остался.

Шура мог бы ответить сынку, но, в конце концов, не ответил, что не хотел и не учил никого в семье русскому языку, так как считал этот язык справедливо, конечно, чрезвычайно устойчивым и очень живучим, неискореняемым, что ли, могущим повлиять на совершенное знание и звучание иврита в доме, чего он опасался как огня в те годы. «Пусть грех этого знания будет только моим», — думал Шура. С ума можно сойти в поисках правды.

Таким вот врагом прогресса и таким противником интернационализма и обширных знаний был некогда Шура Симхович, потом он уже так не думал, уложил все в дальний угол сознания. Но из песни слова не выкинешь. Не надо ничего выкидывать из прошлого, это знают все, только Лен не знал когда-то, знать не хотел. И к тому же Шура уже решил не оправдываться, не объяснять непонятного и не доказывать свою правоту, делая редкие исключения. Очень редкие.

Прошел перед камерой зять наставника, человек не озабоченный производимым впечатлением на окружающих, с седой бородой, со светлым лицом и вопросительным выражением глаз, какое бывает у людей с чистой совестью. Это определение дал ему сам Шура, все-таки родственник, имел право. Шура сам его придумал чем очень гордился.

Лен перед отъездом Шуры дал ему письмо на одном тетрадном листке в клеточку, исписанное его мелким организованным почерком. «Это рекомендация моему школьному приятелю. Он живет в Иерусалиме, влиятелен, кажется, богат, в общем, может помочь моему другу…» Шура сложил листок дважды и положил в карман нового чуть великоватого парадного пиджака, из тонкой английской шерсти в полоску пошитого ему для отъезда из СССР.

— Молодец, что не развернул, не прочитал, о чем речь, в чем дело? А вдруг там, не знаю, что написано? Секрет какой, а? — деланно ухмыльнулся Лен.

Шура пожал плечами, «я не любопытный и потом чужие письма не читаю», объяснил он, не обидевшись. Мог и обидеться за такие похвалы Лена, они были хорошо знакомы несколько лет, мог бы он и не иронизировать. Ирония была не в ходу в их кругу, как и плоские шутки, насмешки, анекдоты и прочее.

— Ценю породу, Шура, извини, давай лучше выпьем за тебя и за нас, — сказал Лен.

Школьный товарищ его держал в Иерусалиме магазин русской книги на углу улиц Шамай и Профсоюзной. Книги стояли высокими стопками на столе, прилавке, полу. Чудесно пахло свежей типографской краской. Неразобранные картонные коробки с книгами, мешали передвигаться. Вместо прилавка в углу стоял стол на гнутых ножках, на котором разместился громоздкий кассовый аппарат, издававший пугающие металлические звуки.

Над всем этим великолепным иерусалимским балаганом царствовал, быстрый рыжеватый малый, с шалыми любопытными карими глазами, одетый богемно и просто в расстегнутую на крепкой совсем не богатырской груди рубаху, с золотой цепочкой небрежно наверченной на запястье его левой руки, одних примерно лет с Шурой, но успевший в жизни намного больше этого нового потерянного парня с восторженным европейским лицом из Ленинграда. Торговец русскими книгами готовил докторскую диссертацию по микробиологии в Еврейском иерусалимском университете, по ночам занимался техническими переводами с трех языков и еще успевал тренироваться четырежды в неделю в команде на университетском изумрудном поле стадиона в кампусе Гиват Рам возле Ботанического, благоухающего цветами и зеленью, в прозрачнокрылых стрекозах, сада.

Команда и Йоав, так его звали Йоав, тренировалась в таком необычном для города и страны Израиля виде спорта как американский футбол. Со спортивными играми здесь, вообще, было не просто. С американским футболом никак. Команда, в которую непонятно как попал аспирант и предприниматель, назовем его так, Йоав Эрлих, состояла из репатриантов из Штатов, многие из них были религиозными и выглядели соответствующе. Некоторые умудрялись и на поле выходить с цициет от талес котна, чему Йоав поначалу удивлялся, а потом перестал удивляться, сумев привыкнуть и смириться с этим зрелищем. В прежней жизни он не то, что не видел подобного, но просто не знал, что такое есть и бывает. Где он мог такое увидеть? В Автово? У Нарвских, возле магазина «Вино»?

Йоав выделялся скоростью и отвагой, парни его уважали. Большим атлетом он не был, хотя по идее в связи с выбранным видом спорта должен был им быть, но дух его был игровой и бескомпромиссный. Его часто сбивали с ног, он поднимался с газона, по возможности быстро, с колен, и размяв повреждения, растерев синяк, возвращался в игру.

С этих тренировок Йоав Эрлих, а его звали Йоав Эрлих, имя его при рождении в России Шура выяснять не стал, какое мое дело, парень возвращался с опухшей от побоев физиономией, побитый и очень довольный. Он долго принимал горячий-ледяной меняющийся душ, сдирал траву и черный дерн с плеч и колен, растирал спину жестким полотенцем сумасшедшими движениями рук, ужинал голым, так любила супруга, большой порцией спагетти болонез, или, как называла их скуластая всегда неожиданная жена, родившаяся в Архангельске, «макароны по-флотски», с замаринованными в религиозном киббуце незабываемыми, обжигающими небо бурыми и страшноватыми на вид, перцами, любил любимую жену и садился в гостиной за переводы. Жена приносила ему и ставила на тарелке из армянского квартала Старого города с синими цветками по краям иерусалимские бублики, которыми торговали у Яффских ворот, к ним был брусок масла, нож, соленый огурец, два крутых яйца. После этого она, обняв его на ночь, уходила спать. Она уставала за день не меньше его, работала на полную ставку хирургической медсестрой в больнице Шаарей Цедек, неподалеку от дома, три остановки на автобусе из их только что построенного Гиват Мордехая. Несмотря ни на что, жизнь в ней бурлила, это было видно невооруженным глазом любому наблюдателю.

Ее очень ценили и тамошний главный хирург с репутацией гения, рожденный в Кубышеве до большой войны с немцем, лично говорил Йоаву, широко улыбаясь: «Мария Васильевна, замечательный профессионал и человек прекрасный, заслужили себе спутницу, заслужили, счастье что есть такие женщины еще». Йоав слушал его с почтительным видом послушника. Это был обычно какой-то легкий выпивон в честь обязательного праздника с сухим вином, коржиками и болгарскими пирожками с сыром. Маша стояла возле мужа, держась за его локоть двумя руками, обвисала на нем, текущая не медом вовсе, хи-хи, как говорили досужие сплетницы из других отделений, не без зависти.

Йоав выехал из Союза благодаря браку его мамы с польским евреем, оказавшимся в России во время вой­ны. Они уехали через Вильнюс и Варшаву и оттуда попали в Иерусалим. Ему тоже, мудрец Лен, не мудрствуя говорил, что все надо начинать на новом месте с нуля, с белого листа. Он часто повторялся. Он, наверное, всем уезжавшим так говорил, теперь-то и не узнать. Йоаву бы­ло 15 лет, ему нравилось в Варшаве, он свободно говорил, писал и читал по-польски, потом ему понравилось в Иерусалиме, ему вообще, всюду нравилось, где он жил, такой человек. Он с легкостью закончил в Иерусалиме школу имени сына маррана, великого человека Рене Кассена в новом квартале Рамат Эшколь, потом отслужил армию в батальоне 890, незабвенном, и начал жить, работать и учиться, как заведенный. Работал он очень много, все ему удавалось. Энергия его переполняла.

Эрлихи, наверное, все такие. Был такой однофамилец у отца Йоава, Хенрих Моисеевич Эрлих, польский политик, бундовец, умный, образованный человек, немного наивный. Многие представители этого народа наивны, ничего с этим поделать нельзя. Между прочим, он был выпускником юридического факультета Петербургского университета. Этот Эрлих повесился в тюремной камере в Куйбышеве во время войны после повторного ареста оперативниками НКВД. С ним и его подельником Виктором Альтером сыграл страшную беспроигрышную игру тогдашний генеральный комиссар государственной безопасности Лаврентий Павлович Берия.

Помимо всего, помимо книжного магазина, университета и технических переводов по ночам, Марии Васильевны ежедневно, помимо американского футбола, Йоав еще издавал газету на русском языке, которая выходила три раза в неделю, восемь полноценных полос без рекламы. Он собирать рекламу не умел, это было не его и не компаньона. У Йоава был компаньон-соредактор, похожий на него даже внешне, такие же веснушки, такое же любопытство, почти схожая судьба.

Шура ему по счастью пришелся по душе. «Разбери, пожалуйста, вот эти три посылки, и расставь книги на полках, по-быстрому, Шура Симхович», сказал он, прочитав письмо Лена и, деловито покивав прочитанному с легкой ухмылкой, мол, знаю-знаю, что ты можешь написать, Лен. Пить меньше надо, а впрочем, пей, дорогой, если душа просит. Философ должен не выпивать, но пить, так Йоав считал.

По-русски Йоав говорил, как в Ленинграде говорят, то есть, легко, свободно и не напористо. Точнее, как в Ленинграде говорили. Без лишнего напряжения. «Называйте меня, Ави, так меня здесь теперь называют», — сказал Шура. «Пусть будет Ави. Может и в газете нам поможешь, а? Вовремя приехал, Ави, вот эту посылку разберите, хорошо?» — Йоав показал на большую картонную коробку посередине комнаты. «Начните с верхней полки». Йоав, конечно же, был настоящим человеком Возрождения по энергии, интересам, любопытству. Он подходил и вписывался идеально и Рафаэлю, и Микеланджело, и другим художникам их времени. Он повернулся к даме, которая зашла в распахнутое пространство его магазина. Выражение его лица было любезным и вопросительным. Невозможно было представить лицо Йоава угодливым или лакейски изогнутым, просто невозможно. Хотя он и был внимательным и любопытным человеком, но явно не этой породы. Дама хотела прочесть, по ее словам, «что-нибудь легкое, не отягощающее жизнь». Йоав, легко повернув тело, взял с ближайшей к нему полки книгу в зеленом переплете и протянул даме. «Вот, это замечательно», — сказал он. «Чехов? Вы так считаете? Вы это рекомендуете мне?», дама посмотрела на Йоава вопросительно и явно недоверчиво. «Я рекомендовать никого не могу, уважаемая. Вкусы у всех разные. Кто он и кто я? Но вам стоит прочесть этого писателя, даже если вы уже его читали, и второй раз. Я могу только смиренно одобрить ваш выбор». «Сколько же это стоит?», — дама вертела книгу в руках как крутят волшебную шкатулку в поисках бриллиантов. Она с озабоченным видом искала замочную скважину в ней.

Йоав переставлял книги вокруг себя с таким видом, будто бы отправил этот дыне образный мяч, на расстояние метров 60, летящему крайку на выход. Он был бесценным квотербеком. Напомню, что квотербек — это разыгрывающий игрок в американском футболе, главный на поле. Его берегут в команде другие игроки, как зеницу ока. Йоав мог, так он и выглядел, и сам рвануть с мячом, сделать без подмоги победный тач даун, так могут играть единицы. У него был настоящий игровой талант. Он начал играть с нуля. Прежде он и не слышал ни слова о американском футболе… Парни из команды говорили ему в лицо, что он мог бы с легкостью играть в легендарном клубе «Чикаго Беарс», «и быть там лучшим» всегда добавлял апологет Йоава Дов Серф.

(продолжение следует)