ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Бык часто встречается в работах Михаила Когана. Это его знак зодиака. Это тоже своеобразный портрет его характера, хотя, на мой взгляд, не во всём совпадающий с оригиналом. Но присущие «быкам» трудолюбие, упорство, умение объединять вокруг себя людей, и при этом стремление к одиночеству, созерцанию — безусловно определяют и характер Михаила Когана.

Зинаида Прейгер-Долгова

ПО «МЕСТАМ СИЛЫ» ЧЕЛОВЕКА И ХУДОЖНИКА МИХАИЛА КОГАНА

«Сделай меня соучастником преступления, дай мне догадаться, оставь тайну какую-то оставь какие-то силы, которые мне зайдут. Я буду о них думать, я буду сопереживать. Название есть — прекрасно, изображение есть — супер. А теперь дай мне подумать, дай мне свой рассказ придумать.»
Юрий Иванович Скориков.

 

Все случайные встречи со значительными личностями не случайны или это только со мной так происходит?

На одной из коллективных выставок в арт-галерее Маноле в Эйн-Ходе я не могла не остановиться у трёх портретов.

Портреты не только не парадные, но, казалось, художник подчёркнуто отказал моделям в праве выглядеть выразительнее за счёт одежды. На одном портрете пожилой человек вообще в затрапезной майке. Подпись: Дядя Саша Тедеев.

Героев двух других портретов — Льва Ноткина и Гранта Галумова — художник «одел» в одинаковые водолазки, которых и замечаем только по узкому вороту у самой шеи. Как будто хотел таким образом убрать всё лишнее, чтобы мы сосредоточились только на выражении глаз.

Хотя и зеленоватая майка Дяди Саши не отвлекала, а только позволяла увидеть натруженные руки, выдающие возраст.

Этот портрет написан маслом. Мне показалось, что это отражает особое отношение к человеку на портрете.

Портрет Льва Ноткина выполнен сепией и белилами.

Портрет Гранта Галунова — карандашом. Для меня всегда было тайной, как сквозь штрихи начинает рождаться не просто чьё-то лицо, а Личность.

Издали приняла работу за автопортрет. Но поняла, что ошиблась. То, что показалось мне внешним сходством с художником, который присутствовал на открытии, скорее всего было сходством прожитых лет, похожих раздумий, боли и… угадываемого одиночества. Художник по большому счёту всегда одинок.

Грант Галумов «из той же мастерской» — он художник.

Поэт — издалека заводит речь.
Поэта — далеко заводит речь.

Разве Марина Цветаева сказала это только о пишущих стихи? Это и художниках и о композиторах. Это вообще о Творцах.

К героям этих портретов я ещё вернусь. В тот день они послужили импульсом, заставившим меня познакомиться с другими работами Михаила Когана.

Я и не представляла тогда, какой потрясающей и какой трудной будет эта встреча. И что она станет и для меня «местом силы», о которых так часто вспоминал художник в наших длившихся долгое время из-за войны заочных беседах.

В дальнейшем я не буду следовать хронологии этих бесед. Но начну длинный путь по «местам силы» художника и человека Михаила Когана со знакомства с фотографией первой же присланной работы. Потому что работа стала и для меня «местом силы,» хотя выражение это возникло в наших заочных беседах значительно позже.

Наверное, я сама давно искала ту точку опоры, которая вернёт мне душевное равновесие, потому что сразу поняла: «это про меня».

Почувствовала прежде, чем внимательно рассмотрела эту очень непростую картину.

Это потом я даже произнесла вслух: «Эффект бабочки?».

И даже не в тот день, когда увидела фотографию (пока только фотографию!) картины «Balance».

А в первый момент мне стало… страшно.

Баланс — равновесие? Если равновесие, то какое же хрупкое.

Во что так судорожно вцепились руки этих двоих, кажется, до смерти напуганных людей? Это огромное яблоко? Чем оно насквозь пробито? Это земной шар? Родственники ли изображены или это два состояния одного человека до и после обретения хрупкого равновесия? Как удержаться в этом странном пылающем пространстве из многократно увеличенных, как мне тогда показалось, человеческих артерий?

Это даже не «выщербленная лестница» Бродского.

Картина притягивала меня. Да, она была про меня. Но она была и про всех нас сегодня. Под картиной не указана дата. Да это и неважно.

Что нас поддерживает в самые трудные минуты? Что помогает выжить в момент балансирования между жизнью и смертью? Между выбором в пользу добра или равнодушия? Ведь потеря себя это та же смерть.

Крошечная ящерица добралась до самого верха — вряд ли она поможет удержать… Но она предупреждает, как говорят некоторые культуры, об опасности и символизирует баланс между светом и тенью.

Что видел в ней Художник — мудрость и удачу, как в египетском и греческом символизме, или злое начало, как в христианской мифологии?

В любом случае не этой ящерице отведена роль спасительницы.

Неужели вот эта бабочка с таким странно увеличенным туловищем пришла на помощь? Не желая раздавить её, человек подтянулся на слабеющих руках и получил шанс на спасение? Спасая других, мы спасаем себя.

(Я никогда не понимала удовольствия Набокова от ловли и накалывания очередной бабочки для коллекции.)

Бабочки из «Интересных времён» Терри Пратчетта умели воздействовать на погоду. Может, эта бабочка способна расти, если нужно кому-то стать опорой в буквальном смысле? Не трепыханием ли своих крыльев она охладила основание этого яблока-шара, чтобы «земля не горела под ногами»?

Да и бабочка ли это?

В мифах многих народов бабочка олицетворяет душу ушедшего человека.

Нас всех оберегают души родных людей. Разве мы перестали общаться с ними? Наши сны, наше желание рассказать о них, такое естественное упоминание имени в рассказе о каком-то событии не свидетельства ли этого общения?

Мне понятно это утверждение Терри Пратчетта:

«Волшебники испокон веков знали, что сам акт наблюдения изменяет наблюдаемый объект. Но некоторые из них постоянно забывают о том, что наблюдатель тоже изменяется.»

Эта картина Михаила Когана — рассказ о потери и приобретении точки опоры.

Таких «мест силы» в жизни и судьбе Михаила Когана, по счастью, было много. Думаю, всех судьба так одаривает — просто не все умеют замечать, и тогда город ли, дом или человек просто безлико проплывают мимо, а вернее, обезличивая невнимательного к таким подаркам.

Каждому, кто читал книгу Карлоса Кастанеды «Учение дона Хуана» понятно словосочетание «место силы». Таким местом может быть «хорошее пятно» в каком-то углу веранды, где герой смог наконец уснуть, а может быть область Земли с особой энергетикой.

«Мой дом — место силы до сих пор. Мне ужасно повезло. Повезло родиться в замечательном городе, повезло родиться на одной из самых красивых улиц Питера, в одном из самых красивых домов и прожить в нём 17 лет. Мы с папой гуляли — от Таврической улицы через Таврический сад или по Набережной. Папа очень много знал и рассказывал историю домов.»

От отца узнаёт мальчик, в каком удивительном доме на Таврической улице 35 они живут. (Номер дома в начале века был 25. Да, этот тот самый дом -«Башня» Вячеслава Иванова, где в начале 1900-х годов по средам с вечера и до восхода солнца собиралась вся литературная, художественная и философская элита России.

Это здесь в круглой выступающей комнате — башне на верхнем (шестом) этаже Александр Блок прочитал свою «Незнакомку», и на последних словах над Таврическим садом взошло солнце.

Рассказ отца через много лет отразится в двух зарисовках — но уже поэтических.

Фиолетово-красной охрой
Камни круглые на углу.
По Таврической Незнакомка
Возвращается поутру.

Эти строки написал Коган-художник, а эти строки из второй явно вызваны блоковским «Ночь, улица, фонарь, аптека…»:

Всё быстро мимо пролетает
и повторяется, и завтра
опять всё будет как всегда:
И яркий день, и утра чудо,
и остановка, и толпа.

Наверняка отец рассказал о жене Иванова, Лидии Зиновьевой-Аннибал, и о писателях, поэтах и художниках, которые там собирались. Отец Михаила и сам хорошо рисовал. Не знаю, стал ли кто-то ещё из жильцов художником, но Дом этот безусловно во многом определил выбор пути Михаилом Коганом.

Сам дом не изменился. Только некогда большие квартиры стали коммунальными. Одной из пяти соседей была бывшая смолянка. Возможно, она и была когда-то хозяйкой всей квартиры.

«Всё время находишься внутри необыкновенной красоты. Решётки, росписи на потолках между этажами — я думал, что так везде.»

Отец «приложил руку» и к выбору профессии.

И интересные люди, которые собирались в квартире родителей, их разговоры, которые подслушивал подросток… Не тогда ли он узнал, что отец очень помог, даже спас Зою Васильевну Блюхер, дочь маршала В.К. Блюхера, умершего в тюрьме во время Большого террора?

На частых прогулках отец вспоминал иногда и о тех редких часах, когда удавалось прорваться с фронта в блокадный Ленинград.

«Он, конечно, многое упускал в этих небольших рассказах, но пафоса там не было. Было страшно.»

Не оттуда ли эта способность создавать портреты людей, лишённые всякого внешнего лоска?

«Я нахожу, господа, что весьма трудно описать чье-нибудь лицо. Легко перебрать поодиночке все отдельные черты, но каким образом передать другому то, что составляет отличительную принадлежность, сущность именно этого лица?» — написал Сомерсет Моэм в романе о бывшем биржевом маклере, нашедшем смысл жизни в живописи.

Этой способностью передать «сущность именно этого лица» безусловно обладает Михаил Коган.

Знаете, кто такой дядя Саша Тедеев? Тот самый в вылинявшей зеленоватой майке? Вернитесь к портрету. Посмотрите на руки. Они могли принадлежать человеку, знакомому с физическим трудом. Поднимите глаза. Как бы вы ни старались, вы не встретитесь с его взглядом. Это взгляд человека, обращённого и на настоящее и в прошлое. Что видит в прошлом Александр Павлович Тедеев, физик-ядерщик, объехавший все атомные станции бывшего Советского Союза? О чём сожалеет? Что заставляет его почти скорбно сжать губы?

Михаил Коган называет дядю Сашу («мне можно, он разрешил мне так его называть» — это было сказано с гордостью) «особенным человеком». Правда, эпитеты «особенный», «замечательный», «редкий» я за время нашего общения слышала почти постоянно.

Трудно не согласиться: дядя Саша из Тбилиси — действительно особенный человек.

«Один как перст. 93 года, никого нет из близких. Замечательный интеллектуал, книгочей. У него нет телевизора — только книги.»

Они познакомились на берегу (кстати, как и с профессиональным музыкантом Львом Ноткиным, репатриантом конца 70-х годов). Михаил Коган познакомил дядю Сашу со своими друзьями, людьми науки и искусства. Рассказ о том, как дядя Саша однажды спросил, помнит ли художник в третьей главе «Евгения Онегина» такой-то пассаж, заставил меня задержать дыхание, пока я не вспомнила, о чём вообще именно третья глава.

«Потрясающий человек. Потрясающий! Ну, как не говорить о других, когда они стали образами, интересными мне?!»

Особое отношение к герою создаваемого портрета художник выразил своеобразным способом: слева на скамье маленькими буквами — Kogan. M. Как напоминание о том, как часто, сидя рядом, эти два человека вели интереснейшие беседы.

Три портрета, три судьбы, три абсолютно разных человека.

Какая-то тоска сквозит во взгляде музыканта Льва Ноткина. Да и сам взгляд будто обращён внутрь себя. Что это: нереализованность профессиональных замыслов, несбыточность амбиций? Почему опущены уголки рта?

Высокий лоб, длинные не очень ровно подстриженные седые волосы -портрет странным образом вызвал в памяти парадный портрет Иоганна Себастьяна Баха работы Элиаса Готтлиба Османа. Возможно, именно своей противоположностью не только техники и средств выразительности, а главное — задачей, которую преследовали художники, разделённые без малого тремя столетиями.

Бах на портрете Готтлиба в аккуратно завитом парике, в парадной одежде, с листом, на котором ноты.

На портрете Михаила Когана не только нет атрибута, отсылающего к профессии изображённого, но и в подписи под портретом указаны только имя и фамилия. Человека и художника Михаила Когана интересует только человек, его душевное состояние. И этому тяжёлому состоянию героя от собственной нереализованности он сочувствует.

Есть ещё и четвёртый портрет.

«Вот исправлю, тогда назову имя и покажу. Это портрет моего друга, тоже потрясающего человека, очень много давшего мне именно в понимании, что такое Израиль и как жить, хотя это трудно — жить здесь и сейчас. Но стараюсь.»

Не сомневаюсь, что это тоже будет говорящий портрет.

Под словами «говорящий портрет» подразумеваю передачу главного в характере и судьбе героя портрета.

Но всегда ли то, что кажется нам важным, определяющим в характере и поведении человека, таковым является? И является ли оно единственно определяющим этого человека?

В портретной галерее, созданной Михаилом Коганом, есть портрет человека, которого я хорошо знаю. Этого, как кажется многим, неунывающего человека, чью фамилию носит созданная им и Валентиной Брусиловской Арт-галерея в Эйн-Ходе, почти невозможно представить без улыбки и шутки. С него можно писать символический портрет Одессита.

А художник увидел его таким.

Уверена, что многие из увидевших этот портрет скажут:

«Сходство, конечно, полное, портрет прекрасный, но… это не Лёня (так называют Лазаря Маноле знавшие его ещё по Одессе).»

Это Лёня. Это Лазарь Маноле, переживший гибель своих картин во время пожара на Кармеле и пытавшийся в первую очередь вытащить из огня не свои работы, а картины Миши Шаевича Брусиловского. Это Лазарь Маноле в минуты, когда «важнее всего внимательно прислушиваться к Птице души.

Случается, что Птица Души зовет нас,
А мы не слышим.
А жаль. Она хочет рассказать нам о нас самих.
Она хочет рассказать нам о чувствах,
Запертых в ее ящичках.

(Михаль Снунит. «Птица души»)

Угадал ли, подсмотрел ли художник момент такого общения героя портрета с Птицей души, не знаю. Но портрет точно говорит о многом.

И уж точно не просто говорящие, а много повествующие –иногда против желания автора — автопортреты разных лет и картины, на которых нет автопортрета, но «прочитывается,» как мне кажется, душевное состояние в момент создания.

Автопортрет 1999 года даже не поясной. Голова художника даётся в трёх ракурсах — как будто в трёхстворчатом зеркале. Но ни в одном ракурсе взгляд не обращён на зрителя.

Что пытается рассмотреть этот человек, почти полностью закрытый от нас атрибутами художественной мастерской?

Конечно, я бы и без подписи угадала, что это автопортрет, но как многое отделяет сегодняшнего Михаила Когана от этого ещё достаточно молодого человека, которого легко представить на соревновании по вольной борьбе или в момент получения чёрного пояса (второй дан) по Киокушинкай карате.

Мне стало интересно, что это за вид спорта и почему именно на него пал выбор.

«В Киокушинкай каратэ запрещены любые удары руками в шею и голову».

А это уже о характере человека.

Человек на портрете 1999 года, конечно, не случайно дан в трёх ракурсах. Мне захотелось прочитать портрет, как читают тексты на иврите — справа налево.

Несколько настороженный взгляд: «Куда мы попали? После Питера, Будапешта, Вены?»

Центральный портрет практически в анфас или в лёгкий поворот, будто «заставляя» нас поменять положение. Если бы не ограничения из двух деревянных конструкций, видны были бы оба уха.

Что это за конструкции, напоминающие цифры один и семь?

И почему небольшое пространство состоит из двух плоскостей, причём верхняя похожа на открытую антресоль? Что это за фигуры — одна почти в анфас, а другая, спиной, но лицом, обращённым к нам? И у обоих руки непропорционально большие. Что за ними — стена или экран памяти? Не потому ли они наверху, что их уже нет рядом? Но эти руки всё ещё поддерживают. Значит, и люди могут стать «местом силы»?

Женская фигура за окном и ещё одна (продублирована? другая?) внизу справа, её рука лежит на огромном яблоке, касаясь сломанного черенка с листочком.

И кувшины, так часто встречающиеся в работах Михаила Когана, это не просто атрибут, подсобный материал для преподавания передачи форм. У художника есть работа, которая называется «Семья». На ней ни одной человеческой фигуры — это просто символ. Возможно, кувшины наполнены разным вином и не нужно их смешивать, чтобы не убить послевкусие от каждого?

Или картина, которой художник дал название «Бабочка,» хотя на полотне видна только часть крыла.

И на этой картине не присутствуют люди. Но посмотрите ещё раз на предыдущую.

И тут тоже кувшины. Но не только средства и техника другие. Эти объёмные вертикальные мазки, знакомые нам по картине «Равновесие».

Много холодного синего цвета — и выделенного, и просвечивающегося, и растворённого в других красках. На переднем плане мазки короткие, горизонтальные, разлетающиеся.

Будто кто-то выбросил сорванные со стен старые обои, но, чтобы куски не разлетелись, скрепил их.

Мусор? И эти поднятые ветром куски тоже упадут — потому они и написаны горизонтальными мазками? Не значит ли, что всё связанное с духовностью, любовью направлено вверх, к Всевышнему?

Может, поэтому на некоторых работах, написанных такими же мазками, они показались мне антеннами, направленными в космос.

Не думаю, что художник сознательно вносил в каждую картину особую философию, просто в каждой работе отразилась грань его души. И таких граней у творца множество.

Помните «Трактат о Степном волке» из одноимённого романа Германа Гессе?

«Тело каждого человека цельно, душа — нет.»

«…грудь, тело всегда единственны, а душ в них заключено не две, не пять, а несметное число; человек — луковица, состоящая из сотни кожиц, ткань, состоящая из множества нитей.»

«Каждый человек состоит из десятка, из сотни, из тысячи душ.»

«Автопортрет с быком» — портрет одной из них.

Можно ли применить к автопортрету художника определение «программный», если не изображены атрибуты, указывающие на профессию. На «Автопортрете с быком» не только нет ни одного из инструментов, но и рук.

В автопортрете важен не жанр. Да и как определить его в данной работе: такие пугающе-реалистические глаза и знак зодиака бык, написанный в условной манере? Художник признался, что очень долго мучился именно над тем, что является в любом портрете самым ярким элементом образа. Он ведь прекрасно знает, что только глаза могут выразить все накопленные, а не только сиюминутные эмоции.

Странно, что на многоцветном по колориту портрете я увидела сначала только голубые льдинки глаз. Они притягивали меня, хотя взгляд человека на портрете вообще не устремлён на зрителя и ни на какой объект.

В фотографии есть термин «субъективный ракурс»: когда зритель как будто находится внутри кадра. Вот и мне показалось что я стою слева, близко, а потому вижу лицо в анфас. И мне хорошо видны набухшие от бессонницы веки, и так и не пролитая слеза, задержавшаяся в складке нижнего века. Потому такими ярко-голубыми — промытыми — мы и видим глаза. И совсем это не льдинки, а просто глаза смотрят не на нас, а внутрь себя. Поэтому не прорисованы, как мы привыкли, радужки.

«Ты повернул глаза зрачками в душу,/ А там повсюду пятна черноты,/ И их ничем не смыть», — это крик-стон Гертруды.

Но ведь и на пробитые потерями сквозящие горем дыры в душе тоже не наложить пластырь. Как и на ссадины, оставленные несбывшимися мечтами, неосуществлёнными проектами.

Рене Магритт писал в «Фальшивом зеркале», что «тот, кто смотрит на картину, …пропускает его через призму собственного восприятия, …представляет то, что он видит.»

Но ведь это Художник, Мастер заставил нас всмотреться, вглядеться, чтобы увидеть.

Совсем не сразу я заметила … как будто детской рукой нарисованного быка.

Уму непостижимо, как две маленькие голубые точки перетянули взгляд с яркого — красный цвет! — пятна, занимающего четвёртую часть всей фигуры.

Бык часто встречается в работах Михаила Когана. Это его знак зодиака. Это тоже своеобразный портрет его характера, хотя, на мой взгляд, не во всём совпадающий с оригиналом. Но присущие «быкам» трудолюбие, упорство, умение объединять вокруг себя людей, и при этом стремление к одиночеству, созерцанию — безусловно определяют и характер Михаила Когана.

Портрет написан уже встречающимися в «Балансе» и других картинах цветными вертикальными мазками. Только слева и справа от головы оставлены свободные пространства, кажущиеся по контрасту чёрными. И это делает голову объёмной, хотя никаких приёмов скульптурной живописи художник не использовал.

Уже упоминалось по поводу других работ, что вертикальные мазки, которые мне иногда казались антеннами, действительно обозначают у художника стремление к космосу. Иногда антенны под житейскими бурями сгибаются и помощь сверху запаздывает.

И тогда на помощь приходит знак зодиака.

Всмотритесь: внизу свободное от мазков тёмное пространство, и будто прямо из туловища перед головой быка поднимаются вверх новые принимающие сигналы (от Всевышнего?) антенны. Не случайно же ухо человека и ухо быка рядом.

Ещё раз вспомнилось «Каждый человек состоит из десятка, из сотни, из тысячи душ», когда всматривалась в другую работу со странным сюжетом.

Эта картина одна из шести картин, входящих в серию «Вхождение в чёрный квадрат. Жертвоприношение.» Название отсылает к знаменитому «Чёрному квадрату» Казимира Малевича. Хотя термин «супрематизм» и можно отнести к этой работе Михаила Когана из-за двух геометрических форм, но нерв не определён ни формой, ни чёрным цветом, который служит фоном для изображения сюжета. Это портрет состояния души.

Человек, стоявший позади быка, не держит мулету, а словно придерживает её, как будто мулета сама может раздразнить быка, чтобы матадор нанёс удар.

Что испытывал художник в момент создания картины, что пытался выплеснуть на полотно?

Хотел смирить собственный гнев или боль? Часто боль от потери ослепляет настолько, что мы начинаем злиться на того, кто привнёс эту боль в нашу жизнь. Не потому ли в плачах многих народов (да и в душе каждого) появляется «на кого ты меня…»? И чем ближе человек, чем больше боль, тем чаще это мелькает в нашем сознании.

Эта боль ощущается и в другой картине из серии «Вхождение в чёрный. Жертвоприношение».

Мне кажется, что художник намеренно повторил тот же персонаж, что на картине с мулетой, чтобы таким образом зафиксировать: да, боль так же сильна, не удалось изжить её.

Но почему рыба? И почему она занимает почти всё пространство: где-то между хвостом и нижним плавником художник помещает свой персонаж. Левая рука опущена, а правая не видна. Невольно вспоминается: «ты — моя правая рука». Отсутствие её на картине говорит о потере очень близкого человека?

Во многих древних мифологиях рыба — символ женского начала. Не с этим ли связана рыбка-детёныш?

Мне приходилось читать работы психолога Карла Густава Юнга. В его аналитической психологии рыбы связаны с почти «неуловимым содержимым бессознательного». Может быть, тем же содержимым продиктованы такие холодные тона, которым покрыто пространство работы справа, особенно фиолетово-сиреневый, который по связи с европейской традицией имеет грустную коннотацию?

Но ведь и художник часто черпает свои сюжеты, особенно связанные с болевыми точками, из «содержимого бессознательного».

Близкий художнику человек, подруга с ранних-школьных лет, — прочитала в картинах этой серии боль и, возможно, тяжёлое душевное состояние, потому что «за неделю до своего ухода!» позвонила, чтобы сказать:

— Это не твоя тема. У тебя совсем другие задачи.

И Михаил Коган её понял. Подруга детства Элла тоже была и остаётся для него «местом силы.»

Первая работа этой серии, несмотря на атрибуты, отсылающие к корриде, мало напоминает её.

Корриде безусловно посвящена картина «Андалузский романс».

Я будто перенеслась в самое начало шестидесятых прошлого столетия, когда Вячеслав Сомов подарил одесситам стихи Гарсиа Лорки.

Селенье.
Расходятся люди в плащах,
а на башне
вращается флюгер.
Вращается денно,
вращается нощно,
вращается вечно.
О, где-то затерянное селенье
в моей Андалузии
слезной…

(Перевод М. Цветаевой)

Федерико Гарсиа Лорка называют сыном Андалузии. Это его родная земля.

Но Андалузия — это и родная земля корриды.

Героями, на которых хотели быть похожи андалузские мальчишки, были тореро Гарсиласо де Ла-Вега и Игнасио Санчес Мехиас. Лорка с ними дружил.

Коррида, по словам Лорки, —

«смесь охоты и балета, дуэльного поединка и античного театра, исполненная божественной геометрии.»

В корриде печать смерти может отметить любого из действующих в этом завораживающем действе: быка, пикадора, его лошадь.

«Погребальную песнь Игнасио Санчесу Мехиасу», великому матадору своего времени и своему другу пропел Гарсиа Лорка.

Пролитая кровь
Я не хочу её видеть!
Скажи луне, пусть выйдет,
пусть знает, что я не хочу видеть
крови Игнасио на песке арены.
Не было в Севильи принца
прекрасней его,
ни шпаги шпаге его подобной,
ни сердца такого.

Не воспоминанием о молодости и любимом поэте вызвано это отступление. А только тем, что и как изображено на картине Михаила Когана «Андалузский романс».

Да, на ней нет сброшенного на землю матадора. И быков почему-то три.

Но это только усиливает впечатление.

Есть лошадь в парадной упряжи. И хотя она ближе всего к нам, глаз её, в отличие от глаз быков, не рассмотреть. Как будто тень смерти упала и на лошадь.

Но лежащий на песке — такая с моим зрением произошла аберрация — раненый тореро видит налитый кровью глаз быка, готового опустить на поверженного копыто. Затухающее сознание вызывает двоение –даже тройственное изображение.

Это глазами смертельно раненного матадора мы видим то, что передал художник.

Каким мастерством нужно обладать, чтобы зритель только через движение, экспрессию мазков прочувствовал эмоции и судьбу тореро.

Я не знаю, помнил ли художник, создавая это полотно, что Лорка, узнав о возвращении Игнасио — через семь лет — на Плаца де Торос для прощального турне, крикнул встречавшим его друзьям:

«Игнасио только что сообщил мне о своей смерти: он возвращается на корриду…»

У поэтов и художников очень сильная интуиция.

Картину «Танец Чёрной принцессы» я увидела раньше серии картин «Вхождение в чёрный квадрат. Жертвоприношение.»

И даже название я узнала потом. Потрясающая экспрессия мазков, создающая полное впечатление летящих от быстрого танца юбок, руки, не то удерживающие ткань, не то помогающие ей развеваться в ритме музыки. Лёгкая ткань обтягивающей блузки не в силах удержать тяжёлую грудь, которая не может вполне подчиниться музыке, но и не остаётся безучастной к ней. Художник будто нарочно «выносит» волосы танцовщицы за раму картины: это музыка и ветер сотворили.

Да и лицо не прописано: только поворот и взгляд вниз на развевающиеся юбки.

А воздух будто заворожен её страстью: даже не струится — клубится вокруг танцовщицы.

Потрясающе музыкальная, чувственная картина. И так как я не знала название, то на память сразу пришло:

Танцует в Севилье Кармен.
У стен, голубых от мела,
И жарки зрачки у Кармен,
А волосы снежно-белы.
Невесты,
Закройте ставни!

Это потом, внимательно рассмотрев работу и узнав название, я поняла, что художник не собирался иллюстрировать стихотворение Лорки. Но какое это имеет значение, если бешеный ритм, всепобеждающая страсть, упоение музыкой и движением нашли своё выражение и в картине художника, и в стихах Гарсиа Лорки.

Упоение музыкой, ритм и движение самой музыки чувствуется и в картине «Джазовые музыканты». Но переданы не столько через портреты джазовых музыкантов, сколько через расположение мазков.

На набережной Тель-Авива или в другом городе встретил художник эту колоритную группу с собакой, которая так привыкла к звучащей музыке, что может и вздремнуть под неё? Каждый из музыкантов погружён в…свою импровизацию, но на одну и ту же тему, а мазки ложатся под созданную всей группой джазовую импровизацию.

Художник Михаил Коган репатриировался в Израиль в 1990.

Выпускник знаменитой «Мухинки», живший в одном из самых красивых европейских городов, да ещё и в одном из самых красивых и овеянных поэтической славой домов, не мог не испытать культурный шок. И, конечно, ностальгию.

А ностальгия не кадр и даже не короткий документальный ролик.

Это многосерийный фильм. Вот только показывают его нам на старом киноаппарате, на котором всё время рвётся лента или прыгает то назад, то вперёд.

Так мы вместе с художником попадаем в дворик, ведущий в детство и отрочество.

Память избирательна. Она многое «разрушила» — не потому ли искорёжена решётка открытых ворот и выбита мостовая перед ними. И дерево с навсегда облетевшей листвой, похожее на сказочного лесного лешего. Оно не вызывает страх, но рождает грусть. И дворик, несмотря на опрокинутые баки, облупленную штукатурку не оставляет тяжёлого впечатления. Потому что сохранилось оставленное влюблённым мальчишкой «К+Л=Л.»

И в памяти этот дворик, в котором жил друг художника, освещается солнцем, и вдруг становятся золотыми от льющихся лучей и булыжник, когда-то покрывавший всё пространство, и кусок стены.

А всё, что происходило в этом дворике, помнит эта старая женщина, открывающая дверь — в подъезд ли, в прошлое ли. И кошка, которая умеет слушать детские и старческие обиды.

Прошлое живо и не только вызывает боль и грусть, но и питает настоящее. Незаметно влияя на него, помогает лечить душу.

И тогда старое дерево, написанное на пленэре, как-то незаметно превращается в сказочную бабу Ягу.

Ей даже взлететь хочется на этих многочисленных бабочках— листочках, которыми покрылись её искорёженные временем ветки. И небо такое голубое, такое радостно-весеннее, каким бывало только в нашей юности. Кажется, что эту бабу Ягу держит ступа, вросшая в землю, — вот и большие сочные листья какого-то растения уже обрамляют её, и только это и не даёт ей приблизиться к дереву у дворика, чтобы сказать, что жизнь продолжается.

Не уверена, что художник сознательно показал эту перекличку. Это за него проделало подсознание, которое и диктует нам девяносто пять процентов всех наших действий, мыслей, чувств и решений. И часто помогает нам идти дальше.

«Дворик» запечатлел «место силы.»

Но был под Ленинградом в посёлке «Мельничий ручей» другой дворик, другой дом, который не только до сих пор даёт силу, но и напрямую связан с осознанием своего еврейства. Это Дом Деда.

Вот в этом доме Дедушка собирал миньян, тот необходимый минимум из десяти евреев, который указан в Талмуде. А Бабушка следила за соблюдением кашрута, доставала перед каждой пасхой особую –пасхальную — посуду.

Дом этот Дед купил после войны. И очаг — печка была сложена его руками. Дед был Печником.

В каждом взрослом спрятан ребёнок и подросток. Они напоминают взрослому Михаилу Когану, как воровал вишни из бутыли с настойкой и холодок серебряной ложки с кагором перед супом.

— Дед приучил к хорошему вину.

Из этого же дома донеслись нотки ностальгии — бабушкины «кружавчики» в «Натюрморте.»

Это гранаты из сегодня, а не то кружевная занавеска, не то скатерть — с Бабушкой убранного к празднику стола.

Эти нотки и во мне отозвались светлой грустью.

«А на вишнёвку Дед приглашал соседа и к нему тоже ходил на вишнёвку. Очень они уважали друг друга».

С внуком этого человека Михаил Коган дружил до армии. А был этот сосед настоятелем Всеволжской церкви. Они оба точно понимали, что, как говорил Дед, «нельзя верить этим бандитам, этой бандитской власти, да ещё и служить ей.»

Я впервые услышала слово «жид» в Одессе, сидя на плечах своего Папы в 1947 году, а Миша Коган только в 79-м. Но в том же оформлении: «Ты, жид, воевал на ташкентском фронте.»

Мой Папа поставил меня на землю, а потом на ней оказался «патриот.»

А юноша Миша не дал своему отцу, коммунисту, бывшему на фронте политруком, даже ответить.

«Помните: коммунисты и евреи, — шаг вперёд? Так мой папа мог сделать ещё один, как политрук.»

— Я тогда занимался спортом и… мог.

Спорт очень помог и в армии: половину службы ездил на соревнования, половину — рисовал.»

В армии с ним служил ещё один еврей, Саша Империн. Его родители из политических ссыльных. Иногда Саша приглашал армейского товарища в гости.

«Именно в его доме я встретил настоящих русских интеллигентных людей.»

Действительно: «Неисповедимы пути господни.»

«Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших,» — сказано в Книге пророка Исаии.

И пути эти привели в Израиль в 90-е годы прошлого столетия почти миллион евреев.

У подавляющего большинства из них в душе вообще не открывалась дверь в настоящее, а у других очень медленно, как будто тугая пружина придерживала её, она всё-таки поддавалась. И тогда в измученном дереве-судьбе, пересаженном в зрелом возрасте в другую почву, медленно появлялись маленькие порталы и, как будто зум на фотоаппарате, они позволили увидеть то, что за деревом. Но в обратной проекции: крупнее воспоминания о Ленинграде, а уже за ним угадывается Иерусалим. Ничего удивительного, ведь это художник руководит зумом.

Вглядитесь, и вы увидите «фотографа» в складках-ранах коры.

Через шок, трудности, разочарования, боль прошли всё. Очень трудно рождались у многих приятие и любовь к земле еврейских пророков.

Грустной иронией звучат в названии к карандашному портрету «Елка» слова после точки: «Некоторые рассуждения об еврейском счастье.» Они не относятся исключительно к главной героине портрета.

Да и сам коллективный портрет, хотя и назван по центральной фигуре, — шарж.

Так, по-моему, художник пытался спрятать свою боль от потери самого близкого друга детства. Это она за неделю до ухода позвонила, чтобы предостеречь: «Это не твоя тема.»

Но портрет — ностальгия не только по ушедшему другу. Эта работа –рассказ о времени. Поэтому среди героев есть кто-то из армейских и ленинградских друзей, есть даже родной брат.

Можно различить немало деталей, знакомых по другим картинам. Но это не портрет прошлого — это собирательный портрет того, что художник называет местом силы. А центральная фигура потому и занимает треть этой густо населённой работы, потому так подчёркнуто гиперболизировано изображение груди — метафоры той силы, которая помогала многим, даже случайным людям, а особенно близким ей.

— Это человек, о котором я думаю каждый день, иногда даже советуюсь до сих пор: «Что бы сказала Элка на эту мазню.»

Подсознание проецирует на экран нашей эмоциональной памяти то, что делает наши воспоминания, вызванные потерей, не такими болезненными: детские шалости, связанные с ушедшим человеком, весёлые воспоминания юности.

Не с ними ли связана лягушка, как будто впрыгнувшая в картину в момент её завершения?

Я помню, как мы пугали друг друга, бросая этих пучеглазых земноводных на руки: считалось, что от них чуть ли не тут же появятся бородавки.

Возможно, лягушка подсказывает нам, что она, согласно мифологии, связана с идеей творения и воскресения жизни.

Ведь в картинах художника так часто встречаются символы и метафоры.

Одна из работ Михаила Когана и есть развёрнутая метафора.

Это «Каин и Авель».

Пересказывать сюжет первого братоубийства в истории человечества излишне. И представление об этом событии дают работы великих художников и скульпторов.

Как известно из Библии, Бог особым образом отметил братоубийцу, чтобы никто не убил его из мести, то есть, это была первая в истории «охранная грамота.»

Но в восприятии людей этот знак давно стал символом проклятия.

«Каинова печать» стала обозначать вечное проклятие.

Но если бы это было так, то Бог не дал бы появиться от Каина целому народу, не позволил бы строить города. Ной, спасший обречённое на гибель человечество, — его потомок. И даже сын Ноя Лемех, будучи старым и почти слепым, убил бродившего в лесу Каина, потому что принял того за дикого вепря.

Пересматривая работы художников на этот сюжет, я обратила внимание, что на картине Девида Скотта «Изгнание Каина» (1831г .) на лбу братоубийцы оставлена художником метка.

В Библии не сказано «сделал знамение.»

Но: «И сказал Господь Каину знамение…»

Так что же такое «каинова печать»?

Всмотритесь в работу Михаила Когана. Она, кажется, противоречит известному нам диалогу Бога с Каином:

— Где Авель, брат твой?

— Не знаю, разве я сторож брату моему?

Тело Авеля на его руках. Но он же убежал от места преступления. Не помогло.

Вопрос Бога не требовал ответа. Так же, как Бог видел Адама, сбежавшего после грехопадения, но спросил, где он, так и в этом случае Бог даёт Каину последнюю возможность признаться в убийстве.

Не признался. И теперь обречён вечно нести эту ношу.

Работа выполнена карандашом. Меня всегда поражало, как карандаш, ставший инструментом художников чуть меньше пятисот лет назад, способен заставить нас погрузиться во внутренний мир, в самые глубины душевных переживаний героев картины. Только «Руки» Альберта Дюрера — и понимаешь, какая трагедия за ними. Для этого не нужно знать биографию художника.

Даже не зная ещё название этой работы Михаила Когана, читаешь в лице этого измученного старца только одно желание — умереть, так страшно тяжело ему нести тело молодого человека.

Убитый Авель навечно останется молодым. И вечно должен будет нести свою страшную ношу Каин. У него разорвана душа, нет сил, но что-то поднимает плечи, заставляя крепче держать тело брата.

Каинова печать, вечное проклятие — это невозможность бросить эту ношу. Совершённый грех намертво спаян со свершившим его.

Картина — метафора, картина — предупреждение.

Сегодня у израильского — и не только — зрителя она ещё вызывает горькие ассоциации с жертвами войн и террора.

Скорее всего художник не закладывал их, когда работал над картиной. Такова функция настоящего искусства:

«тот, кто смотрит на картину, …пропускает его через призму собственного восприятия, …представляет то, что он видит.»

Когда сегодня гибнут молодые прекрасные люди, неважно, в Украине или в Израиле, — разве это не воспринимается как жертвоприношение во имя нормальной человеческой жизни?

Я не знаю, случайно ли, что после «Каина и Авеля» художник пишет картину «Жертвоприношение.»

Картина, казалось бы, отсылает нас к Судному дню, когда обряд верчения птицы над головой сопровождался словами «это замена мне,» то есть, перенос своих грехов на петуха или курицу. Я знаю только две картины, связанные с этим обрядом: Макса Гуревича «Капарот» и Германа Гольда «Хасид» (в других публикациях — «Старик с петушком»).

На картине Макса Гуревича Дедушка и Бабушка совершают обряд не только, чтобы Бог перенёс грехи на птиц, но и чтобы оградить внука от всех бед.

И свет от голубого неба, льющийся через окно, и трогательная фигура внука смягчают ощущение тревоги, поселившейся в душе стариков.

«Хасид» Германа Гольда глубоко погружён в свои мысли. Он идет по узнаваемому живущими в Израиле проходу к Стене плача и мысленно молится. Может быть, чтобы Бог не оставил свой народ, или чтобы народ не забыл Бога?

«Жертвоприношение» Михаила Когана не иллюстрация к обряду. Это тоже метафора многочисленных жертв, которые принёс и приносит еврейский народ за право жить на земле, закреплённой за ним Библией.

Потому так гиперболизировано изображение петуха. Потому у старика лицо пророка. И такое впечатление, что и петух понимает, во имя чего он приносится в жертву.

Руки старика поддерживают петуха, но при этом как будто воздеты в молитве.

«Прими, Всевышний, жертву, и да не будет она напрасной!» — читается на его скорее суровом, чем просительном выражении лица.

О том, что это молитва и что она направлена ввысь, о попытке старика быть услышанным говорят уже знакомые нам вертикальные мазки.

Каждый Художник хочет быть понятым зрителем, слушателем или читателем. И тогда Художник обретает соавтора, а произведение искусства — жизнь.

Потому что каждая картина художника — это рассказ о чём-то очень важном, связанном не только с сюжетом, но и с его жизнью.

Об одной из выставок работ Михаила Когана очень точно сказал председатель северного отделения Союза художников Израиля Цвика Исраэль: «Вертикаль души!»

Но его работы — ещё и «запись интеллекта художника», как это трактуется в аналитическом искусстве, методе, разработанном Павлом Филоновым.

Многие определяют родство методов этих двух художников.

Михаил Коган называет Филонова одним из своих учителей, хотя работы его и других мастеров аналитического искусства видел только на выставке в начале 80-х прошлого века.

Определения «видящий глаз» и «знающий глаз», данные Филоновым, очень помогли мне в попытке рассказать о работах Михаила Когана.

«Видящий глаз» видит только два свойства объекта — форму и цвет. «Знающий глаз» на основе интуиции улавливает скрытые процессы в нём, и художник пишет их формою изобретаемою, т.е. беспредметно».

Но и зритель тоже «улавливает скрытые процессы», опираясь на свою интуицию.

Она и помогает понять, что метафора в живописи — это средство взаимодействия творца и зрителя. И тогда картина начинает раскрывать свои тайные знаки. Иногда это скрытое цитирование. Как, например, в картине Михаила Когана «Ной».

Быт. 9:11-13:

«Поставляю завет Мой с вами, что не будет более истреблена всякая плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли. И сказал Бог: вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душею живою, которая с вами, в роды навсегда: Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землею».

Картина «Ной», на мой взгляд, говорит о внутренней близости понимания роли живописи Павлом Филоновым и Михаилом Коганом: «основная задача искусства — открывать путь к интеллекту».

Все его работы говорят о безусловном мастерстве рисовальщика и живописца. Но они очень неохотно раскрывают свои истинные посылы, требуют внимательного и терпеливого общения с ними. Как поэзия И.Бродского или музыка А. Шнитке.

Эта мерцающая тень — Ной?

Если в этих тщательно проработанных мазках вы увидели цвета радуги, у вас такой вопрос не возникнет.

Всего и надо, что вглядеться, — боже мой,
Всего и дела, что внимательно вглядеться, —

Разве это только о личном сказал Левитанский?

Вглядеться, вслушаться — это о любом произведении искусства — в музыке, живописи, скульптуре. Это же умение вглядеться стоит за самыми фантастическими открытиями в науке.

А вглядевшись, мы увидим за ставшими для нас прозрачными разноцветными мазками множество лиц. Это их спас Ной, послушавшись Бога. И становится зябко от мысли, что и нас всех, так преступно растрачивающих жизнь на войны, на погоню за ложными ценностями, фактически спас Ной в том ковчеге. Неужели для этого Бог дал человечеству второй шанс?

И все эти мысли художник вызвал «касанием кистью холста». Так определял Филонов «живописную единицу».

Михаил Коган следует CREDO! Филонова и мастеров аналитического искусства: «Каждая точка картины должна быть проработана.» Раньше я думала, что это о ремесле. Теперь понимаю, что это о философии искусства. А точка на картине, нота в партитуре или созвучие в поэзии — это только поле, на котором работает Мастер.

Художник назвал мне имя Филонова как одного из своих учителей. По официальной биографии Павел Филонов умер в блокадном Ленинграде, простудившись, спасая на чердаке свои картины.

Студент «Мухинки» Михаил Коган в 80-81 году прошлого столетия увидел фотографии Филонова на выставке в Русском музее. А ещё через пару лет в залах Министерства культуры открылась выставка «Филонов и мастера аналитического искусства.» Выпускника Высшего Художественно-промышленного училища им. В. Мухиной привлёк подход к проработке деталей.

Первым учителем художника был отец, Семён Абрамович Коган, который прекрасно рисовал, когда-то мечтал стать архитектором.

Отец и записал Михаила Когана в «Студию Дворца культуры имени Первой пятилетки.»

Руководителем студии был Заслуженный художник Юрий Иванович Скориков. Преподаватель Ленинградской академии художеств, один из тех редких профессионалов, которые никогда не перестают учиться. Двенадцать лет он провёл в залах Эрмитажа, изучая работы старых мастеров. Его мечтой было создать собственную школу –студию, которая, с одной стороны, даст знания по истории живописи, поможет овладеть практическими навыками, а с другой — не ограничит творческую свободу будущих художников.

Пересказ услышанного об этом важном «месте силы» не передаст его исключительное значение в жизни человека, художника и педагога Михаила Когана.

Возможно, поможет прямая речь.

— В 7 часов начало занятий. В 7.40 появился Скориков.

— Что нам делать?

— А что вам делать? Бумагу принесли, карандаши — вот и рисуйте.

Делать нечего. Он сказал рисовать. Я сел, начал…

Он ходит мимо, вообще внимания не обращает.

На следующем занятии на человек пятнадцать стало меньше. К третьему месяцу нас оставалось только трое.

Выбрал настенную голову Сократа. Рисую её маслом. Всё слышал, что говорит Скориков. Как он объясняет.

Только через три месяца вдруг через меня в мольберт такой грязный палец: «Это что за тень? Почему она забитая? Она должна быть прозрачной. Ты же здесь что решаешь?»

И пошёл. Три месяца прошло — ни слова и вдруг…

Ко мне подошёл Володя Рыбачок. Он сейчас профессиональный художник, живёт в Канаде.

— Чего сидишь? Беги!

— Куда бежать?

— За шампанским, дурачок! Ты что не понял? Ты только что принят в студию.

Помню, Скориков посадил модель, девчонку лет восемнадцати: рисовать голову, сразу красками, маслом, без карандаша. Рисунок кисточкой, подмалёвок, всё как положено.

Стою, пишу себе, вдруг он подлетает, вырывает холст и говорит:

— Испортишь!

Даёт мне новый холст:

Ещё раз! Повтори и пиши дальше.

Подмалёвок оказался интереснее, чем сама голова.

Я говорю сейчас и ностальгирую. «Такая «авира» замечательная! Чудо, а не время, несмотря ни на что… Все всё понимали, но хотелось кем-то стать, чтобы было интересно жить.

По четвергам в студии проводились лекции. Нужно было приходить пораньше, потому что на эти лекции приходили и бывшие студийцы и все, кто знал о них. Как потом приходил я. Мне эти лекции дали больше, чем всё философско-ленинское учение в «Мухе.»

Такие воспоминания — лучший памятник Учителю.

Но есть и живое продолжение — «Студия Михаила Когана», в которой он преподаёт уже тридцать лет.

Собственно, студий две — взрослая и детская. Две группы взрослые и три — детские.

— Студия — это ещё одно «место силы». Я отдаю им свою энергию, знания, а они меня подпитывают своими эмоциями.

Стараюсь, чтобы дети были достаточно свободными в исполнении того, что я задаю, но тем не менее школа есть школа. Они сами приходят к пониманию необходимости штудий. Михаил Коган затрудняется даже назвать, сколько из прошедших через его студию детей стали за эти годы профессиональными художниками, дизайнерами, графиками, архитекторами.

Прекрасный портрет, предваряющий это эссе, выполнен одним из его учеников, а теперь профессиональным художником Марком Глезиным.

Студия Михаила Когана наверняка «место силы» для многих, кто прошёл через неё и кому повезло находиться в этой удивительной «авире» (атмосфере) сегодня.

Немного о об этой атмосфере скажут названия групп:

«Гениальные ученики всех времён и народов — ученики так себе художника» и оптимистично звучащее — «Рисующие!»

«У этих (наиболее способных, которые были за многие годы!) сейчас в работе проект над созданием мультфильма — со сценарием, с раскадровкой, с рисованием отдельных элементов. Они горят этой работой и делают её великолепно.»

Моё старое учительское сердце заныло от зависти, когда я слушала этот рассказ Михаила Когана. А уж какие воспоминания он вызвал, могут понять только мои бывшие студийцы, некоторые из которых приближаются к возрасту художника.

Как же повезло его ученикам — и взрослым, и детям:

«В этой жёсткой ситуации, в которой оказалась страна, людям необходима психологическая реабилитация. Иногда оказываюсь в роли психолога: необходимо выслушать человека и попытаться вытащить его проблему через рисунок.»

Как удаётся педагогу Михаилу Когану создать творческую и врачующую атмосферу говорят отзывы членов студии, которые однозначно подтверждают, что и для них это «место силы.»

Приведу хотя бы несколько из них.

«Меня зовут Ирис Кармон, и уже около года я посещаю занятия по живописи, которые ведет Майкл Коган. Мои еженедельные встречи — это волшебные моменты душевного спокойствия, чистого удовольствия и хорошего опыта для меня. Майкл, обладая редким талантом, преподает уроки инклюзивно, направляя каждого человека на развитие его собственной уникальности. Он обладает обширными знаниями всех известных техник, и благодаря ему мои картины значительно улучшились. Атмосфера в группе семейная и приятная, и я с нетерпением жду еженедельной встречи.»

«Я, Авива Васерстром, многолетняя ученица талантливого Майкла Когана. Учитель с большой душой и талантом, с пониманием человеческой души. Атмосфера на его занятиях особенная и приятная, а также прекрасное руководство вплоть до завершения работы. Я настоятельно рекомендую посещать его занятия и наслаждаться каждым моментом!»

«Я Вита Гитис , пришла в студию к Михаилу Когану научиться писать и рисовать. Миша открыл мне целый мир истинного искусства и радости .Уровень моего рисования значительно вырос.

Каждый урок у него — счастье и раскрепощение души.»

«Счастье и раскрепощение души» — это и есть высшее признание, высшая награда для педагога.

И я благодарна за возможность пройти по «местам силы» художника, педагога и человека Михаила Когана.