ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Мне же кажется, что символом той эпохи была Эйфелева башня. Изящество, завершённость, устремлённость — всё это явило миру новое начало — инженерную мысль, и как торжество её — вот эта башня, которая вызвала столько возмущений у современников её рождения, и столько обожания у их потомков. В ней сочеталось совершенно новое — инженерная мысль сумела воплотить металлическую конструкцию в изящество и завершённость.

Яков Каунатор

C‘EST LA VIE, СЕЛЬВИНСКИЙ…

(СЕ ЛЯ ВИ, СЕЛЬВИНСКИЙ…)

«— Отец, что такое — «Витязь на распутье»?
— Это, сынок, самая трудная в жизни задачка.
Это — когда перед тобой много дорог, а тебе надо выбрать одну единственную.
— А почему это самая трудная задача?
— Потому что это — твой выбор, на всю жизнь…»

Ах, какие славные времена были… Время романса: «Средь шумного бала, случайно…», «Я встретил вас, и всё былое…» А люди, люди какие были! «Сударь! Как это понимать? Это — что же? Вызов, что ли?» «Да-с, милостивый государь! Это-с вызов!»

И пришло время баллад… Соответственно, и герои новые появились, простые в общении, без всяких там «изысков»: «А в морду не хошь?!!» «Гвоздями» прозываются. В одной балладе так и говорилось: «Гвозди бы делать из этих людей. Не было б в мире крепче гвоздей!» Вон, вон побежали «гвозди» толпой. И знамя в руках: «Анархия — мать порядка!» Эти, значит, с Бакуниным и князем, который Кропоткин, в башке… А этот, который крадётся и озирается поминутно, да листовку к тумбе пришпандоривает, тоже «гвоздь». Но уже с Лениным(Ульяновым) в голове и в сердце. Вечереет, однако. Вот и свет в окошке затеплился , и видно, как в комнатушке вокруг стола с самоваром народ кучкуется, чаепитие изображает. И все в пенсне. И говорят…говорят… Эти, значит с Мартовым во главе, меньшевиками прозываются. Ну, из этих, а также из «октябристов» да кадетов всяких «гвоздей» не сделаешь…

Из СЕЛЬВИНСКОГО:

Был у меня гвоздёвый быт:
Бывал по шляпку я забит,
А то ещё и так бывало:
Меня клещами отрывало.
Но, сокрушаясь о гвозде,
Я не был винтиком нигде.

Сын крымчакскоподданного Эллий-Карл Шелевинский стоял на распутье. Песню «Среди нехоженных дорог — один путь мой» ещё не была сочинена, да и автор её ещё и в проекте, в смысле зачатия, не значился.

Перед Эллием-Карлом расстилалось множество дорог, истоптанных «табунами» одержимых. И каждый след нёс в себе некий оттенок тщеславия и славы.

А ещё роднило эти дороги единое для всех них окончание: — ИЗМ.

Символизм

«Видны мне из окна небес просторы.
Волнистая вся область облаков
Увалы млечные, седые горы,
И тающие глыбы ледников.

И, рассевая ласковые пены,
Как целой тверди безмятежный взор,
Сияют во красе своей нетленной
Струи небесных голубых озер…
(Иван Коневский, поэт — символист)»

Акмеизм

А. Ахматовой

Скрипят железные крюки и блоки,
И туши вверх и вниз сползать должны.
Под бледною плевой кровоподтеки
И внутренности иссиня-черны.

Все просто так. Мы — люди, в нашей власти
У этой скользкой смоченной доски
Уродливо-обрубленные части
Ножами рвать на красные куски.
(Михаил Зенкевич, поэт-акмеист)

Футуризм

Посв. Сам. Вермель

Жемчужный водомет развеяв,
Небесных хоров снизошед,
Мне не забыть твой вешний веер
И примаверных взлетов бред…
Слепец не мог бы не заметить
Виденьем статным поражен:
Что первым здесь долине встретить
Я был искусственно рожден.
(Поэт-футурист Давид Бурлюк)

«Измов» было много, и юноша стоял в тяжком раздумье. «Мы пойдём другим путём!» — разрешил он свои сомнения. Вряд ли он предполагал, что задолго до него эта фраза была уже однажды произнесена другим юношей и совершенно по другому поводу.

У всякой эпохи есть свой символ. Спросите нынешнего «шпингалета», что является символом нынешней эпохи, и он без запинки ответит: «айфон» и «отпад» (ой, простите мне мою отсталость, ну конечно же — «айпад»). А в мои времена символом эпохи были космические корабли… Давно ли это было? Да каких-то 40-50 лет назад… Меняются эпохи, и вместе с ними меняются символы.

Попробуйте определить, что же было символом эпохи времён Эллиа-Карла? Революция? ну да, ну да… Аэропланы? И это, конечно же… Авто? Не без этого…

Мне же кажется, что символом той эпохи была Эйфелева башня. Изящество, завершённость, устремлённость — всё это явило миру новое начало — инженерную мысль, и как торжество её — вот эта башня, которая вызвала столько возмущений у современников её рождения, и столько обожания у их потомков. В ней сочеталось совершенно новое — инженерная мысль сумела воплотить металлическую конструкцию в изящество и завершённость.

«Мы пойдём другим путём…» Так среди множества истоптанных дорог появилась одна, ещё никем не хоженная, хотя и заканчивалась на -ИЗМ.

Называлась эта поэтическая дорога — КОНСТРУКТИВИЗМ и родоначальником её стал Эллиа-Карл Шелевинский. Хотя, хотя, какой он «Эллиа-Карл»? В русскую поэзию шагнул Илья Сельвинский.

А фамилия ему досталась от деда, кантониста Фанагорийского полка… И деду фамилия досталась необычно, словно знамя, подхваченное из рук павшего бойца. Уже став кантонистом, дед Эллиогу взял себе фамилию друга, тоже кантониста, павшего в бою. От деда же досталась ему и щепотка авантюризма. А от отца досталась горсть романтики. И от обоих, от деда и отца пригрошнями достались молодому Илье и храбрость, и чувство достоинства. А от матушки… от матушки, уж как она ни старалась, но привить сыну чувство прагматизма, рацио, так и не смогла.

Авантюризм, да ещё в соединении с романтикой (а не стать романтиком там, в Евпатории, где из окна гимназии открывался изумительный вид моря, было невозможно!) дал гремучую смесь юношеских приключений и похождений. К своим 18 годам он успел побывать юнгой на шхуне, натурщиком в художественной школе (а ведь была, была натура! Атлетически сложён, физически силён!), цирковым артистом — борцом под именем «Лурих 3», газетным репортёром. А ко всему прочему добавьте — красноармеец (наследственность сказалась, «военная косточка»)), подпольщик, в Севастополе был арестован белой контрразведкой, просидел в тюрьме и чудом остался жив. Да такой биографии хватило бы на несколько жизней!

И неуёмная жажда жизни и страстей бросит его в многочисленные экспедиции то с «Челюскиным», то скачет на собачьих упряжках с чукчами, то работает сварщиком на электрозаводе. А может и пушниной торговать (опять — наследственность, отец, инвалид русско-турецкой войны, был скорняком и уроки его пошли на пользу).

Во времена серо-буро-малиновые ему однажды тоже пришлось сделать выбор. И в той рулетке, на кону которой стояла судьба, он поставил на красное, и был предан этому цвету всю жизнь.

«Мы путались в тонких системах партий, мы шли за Лениным, Керенским, Махно, отчаивались, возвращались за парты, чтоб снова кипеть, если знамя взмахнет…»

Хотя разговоров за спиной, хотя косых взглядов и осуждений молчаливых «в спину», со стороны собратьев по перу было много. он знал об этом. Много позже прорвётся это в стихах. Но это будет позже. А пока…

Из сонаты «Сивашская битва»:

А здесь — тряпье, вороний кал,
И проголодь, и тиф.
Юшунь.
Перекоп.
Турецкий вал.
Залив, проклятый залив
Трубач прокусил мундштука металл:
Тра-та-та, тарари?-ра!…

И это был голос. И голос этот завораживал своей даже не ритмикой, а ТАКТикой. И голос был услышан, и заговорили о молодом поэте (помилуйте, молодой ли? Стихи стал сочинять лет с 15, а нынче ему уже за 20, НО: выбрана СВОЯ КОЛЕЯ!) И заговорили, зашумели о молодом таланте, сродни и Пастернаку, и Маяковскому. А никуда и не деться, и Маяковский вынужден был признать молодой талант! А. В. Луначарский называл Сельвинского «виртуозом стиха» и говорил,что он — «Франц Лист в поэзии…». Слушая однажды неповторимо мастерское чтение поэтом его лирических стихов, Луначарский пошутил:

«Вас бы прикладывать к каждому томику ваших стихотворений, чтобы любители поэзии могли не только глазами, но и слухом воспринять музыку ваших стихов». (Из воспоминаний Ал. Дейча.)

Красное манто
Красное манто с каким-то бурым мехом,
Бархатный берет, зубов голубизна,
Милое лицо с таким лукавым смехом,
Пьяно-алый рот, веселый как весна.
Черные глаза, мерцающие лаской,
Загнутый изгиб, что кукольных, ресниц,
От которых тень ложится полумаской,
От которых взгляд, как переблик зарниц.
Где же вы — Шарден, Уистлер и Квентисти,
Где вы, Фрагонар, Барбё или Ватто?
Вашей бы святой и вдохновенной кисти
Охватить берет и красное манто.

Стихотворение — ещё не мастера, ещё только стоящего на распутье, написано оно в 1917 году. Но в нём отразилась одна особенность Сельвинского-поэта, которая ярко проявилась ещё в гимназические годы Элиа-Карла. Талант живописца. Ему и прочили в те годы успех и удачу в живописи. Может быть оттуда, из тех лет в стихотворении и яркость красок, и геометрия рисунка, и игра теней и бликов?

Вор

Вышел на арапа. Канает буржуй.
А по пузу — золотой бамбер.
«Мусью, скольки время?» — Легко подхожу…
Дзззызь промеж роги… — и амба.

Только хотел было снять часы —
Чья-то шмара шипит: «Шестая».
Я, понятно, хода. За тюк. За весы.
А мильтонов — чертова стая!

Подняли хай: «Лови!», «Держи!»
Елки зеленые: бегут напротив…
А у меня, понимаешь ты, шанец жить, —
Как петух недорезанный, сердце колотит.

Иногда кажется, что стихи Сельвинского — это заготовки, зажатые в токарный станок. С заготовки этой резцом снимается стружка, вот точно также, как скульптор скалывает лишний камень у гранита. И на выходе — получите деталь отточенную, отшлифованную до блеска. В этой зарисовке «Вор» нет лишних слов, лишних «движений». Всё — в психологической динамике, в ритмике.

Поэт Сельвинский отстаивал позиции конструктивистов и более всего защищал их перед футуристами. Может быть именно оттого, что оба эти «-изма» были близки по духу, близки мерой таланта? Сельвинский был не одинок на этой «платформе». Теоретиком новоявленного «-изма» был литературовед Корнелий Зелинский. Определил он задачу нового направления одной фразой: «Это стиль эпохи, ее формирующий принцип, который мы найдем во всех странах нашей планеты, где есть человеческая культура, связанная теми или иными путями с культурой мировой». Среди тех, кто поддержал творчески конструктивизм были Борис Агапов, Вера Инбер, Евгений Габрилович, Владимир Луговской.

Забойщики, вагранщики, сверловщики, чеканщики
Строгальщики, клепальщики, бойцы и маляры,
Выблескивая в лоске литье ребер и чекан щеки
Лихорадили от революционных малярий.

Хотя бы секунду, секунду хотя бы
Открыть клапана застоявшихся бурь…
А в это время Петербург
Вдребезги рухнул в Октябрь.
(Илья Сельвинский, «Улялаевщина»)

Дул,
как всегда,
октябрь
ветрами
как дуют
при капитализме.
За Троицкий
дули
авто и трамы,
обычные
рельсы
вызмеив.
Под мостом
Нева-река,
по Неве
плывут кронштадтцы…
От винтовок говорка
скоро
Зимнему шататься.
(Владимир Маяковский, поэма «Хорошо!»

И в этом споре прав оказался Владимир Маяковский, сказавший однажды:

«Сочтёмся славою, ведь мы — свои же люди! Пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм.»

Трагическая гибель друга-соперника надломила Сельвинского. После смерти Маяковского он отошёл от позиций конструктивизма, да и сама секция конструктивистов была распущена.

«Ах, война, что ж ты сделала подлая…»

В войну, ставшую Великой отечественной, Илья Сельвинский вступил добровольцем на «должность писателя» в газету «Сын отечества» 51 Отдельной Армии, защищавшей родину поэта Крым. С «должностью писателя» Сельвинский справлялся. Его стихи постоянно появлялись в армейских газетах, центральной периодике, в книгах. А кроме «должности» была ещё наследственность, которая заставляла поэта врываться в города и в местечки с атакующими частями. И два боевых ордена, да и к третьему представлен был, и до звания подполковника дослужился. И то, что он был в рядах наступавших войск, позволяло увидеть войну «первым взглядом». Вот таким «первым взглядом» увидит он Багеровский ров на окраине Керчи, заполненный телами расстрелянных мирных жителей. И написано будет стихотворение «Я это видел».

Можно не слушать народных сказаний,
Не верить газетным столбцам,
Но я это видел. Своими глазами.
Понимаете? Видел. Сам.

Вот тут дорога. А там вон — взгорье.
Меж нами
вот этак —
ров.
Из этого рва поднимается горе.
Горе без берегов.

Нет! Об этом нельзя словами…
Тут надо рычать! Рыдать!
Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,
Заржавленной, как руда.

Илья Сельвинский «Я это видел» (1942)

Это было одно из первых произведений о Катастрофе еврейского народа в той войне.

(Читаю — стихотворение «Я это видел». Позвольте, а если подправить синтаксис: «Я! ЭТО! ВИДЕЛ!» Уже не стихотворение. Это — речь обвинителя. Да и не речь вовсе. Это КРИК. СВИДЕТЕЛЬСТВО ОБВИНЕНИЯ! Сельвинский, боевой офицер, для которого журналистика и поэзия в войне — дело не последнее, но — первым делом, в силу генетической предрасположенности ( а как же? и дед, и отец — отчаянные вояки) — война, знал цену смерти. Два боевых ордена, представлен к третьему… знал, знал он цену… Поэтому и ужаснулся варварству, и крикнул:»Я! Это! Видел!)

А одно из стихотврений Сельвинского из тех военных лет обрело поистине всенародную славу, став популярной песней. «Казачью шуточную», музыку к которой написал Блантер и сегодня любят петь. А родилась песня 70 лет назад.

Екатерина Лесовая «Черноглазая казачка»

Поэт Сельвинский «исполнявший должность писателя» в армейской газете был тяжело ранен, имел две контузии. Был представлен к третьему боевому ордену. Но…

Военная карьера оборвалась резко и почти катастрофически. В конце 1943 года был отозван из Аджимушкайских каменоломен в Крыму в Москву. Секретариат ЦК ВКП(б) рассматривал персональное дело подполковника Сельвинского. Дело заключалось в написании стихотворения «Кого баюкала Россия». От поэта требовали объяснить, что означает строчка «Страна пригреет и урода»? Кого подразумевает Сельвинский под словом «урод»? Неожиданно в кабинет, где заседал Секретариат вошёл Сталин, чьё лицо было изрыто оспинами. И только теперь до Сельвинского дошёл весь ужас его положения. И всё было бы смешно, ибо «на воре шапка горит», если бы не было так страшно. И вспомнилось, как «и не раз, и не два мать мне говорила — не водись с ворами…»

«Обошлось». В самый разгар войны в начале 1944 года Сельвинский был демобилизован из армии. Он оставался в Москве, переживая и опалу, и оторванность от армии. Лишь в апреле 1945 года он будет восстановлен в звании и вернётся в строй.

(Странный вызов в Москву с фронта — это по нашим временам — странный. А по тем временам вполне естественный. Странным было столь «гуманное» завершение..

А для Сельвинского… Ощущение выпущенной стрелы, которая, не долетев до цели, была злобной силой брошена наземь. И вся «кинетика», весь запал…. Ах, что говорить…)

Театральный зритель голосует ногами. Читатель же голосует другим органом, органом восприятия — глазами. И в глазах читателей Илья Сельвинский запомнился своей тонкой и глубокой лирикой. И как бы сам поэт не противился, не возмущался таким «поверхностным» восприятием его творчества, доказывая, что вот, мол, у него есть поэма «Пушторг», и есть поэтическая трагедия «Командарм-2», а есть ещё и «Челюскиниана» о подвигах челюскинцев… Из признаний Ильи Сельвинсккого своим читателям:

«Кстати, читателям, незнакомым с моим творчеством, должен сказать, чтя не принадлежу к чиcлу лирических поэтов. Поэтому стихотворения,напечатанные в этой книжке, — только острова на пути моей поэзии. Конечно и острова дают представление о материке, но именно представление, а не понятие. Вот почему, если кому-либо захочется путешествовать в мире моих образов, советую прочитать эпические поэмы: Рысь. Улялаевщина. Записки поэта. Пушторг. Арктика. И трагедии: Командарм-2. Пао-Пао. Умка — Белый Медведь. Рыцарь Иоанн. Орла на плече носящий. Читая Фауста. Ливонскаявойна. От Полтавы до Гангута. Большой Кирилл».

Но читателей волновали сокровенные лирические «отступления». И среди множества таких «отступлений» выделяется цикл «Алиса».

«Имя твое шепчу неустанно,
Шепчу неустанно имя твое.
Магнитной волной через воды и страны
Летит иностранное имя твое.»

«Пять миллионов душ в Москве,
И где-то меж ними одна.
Площадь. Парк. Улица. Сквер.
Она?
Нет, не она.»

«Так и буду жить. Один меж прочих.
А со мной отныне на года
Вечное круженье этих строчек
И глухонемое «никогда».

Ах, Алиция, Алиция… Что же ты наделала… Тебе мало было приехать из Польши в Москву, мало было поступить в Литературный институт… Тебе надо было ещё вскружить головы «неоперившимся» литераторам и оставить в их сердцах зарубцевавшиеся с годами раны… А ведь среди них были и Кирилл Ковальджи, и Солоухин Владимир… И каждый оставил литературную память о тебе. Как и Сельвинский. Ах, как посмеивались молодые над взволнованностью их мэтра, как подшучивали они над явными его ухаживаниями за Алицией Жуковской. А Алиция… Она была не просто красавицей. Она была воплощением её дорогой Отчизны — Польши. Такая же гордая, такая же независимая, такая же вспыльчивая и недоступная… И «глухонемое «никогда» услышал не один Сельвинский. А молодым в силу их «жеребячьего» возраста было просто не понять, что встреча Сельвинского с Алицией — это была вовсе не встреча… Это было расставание. Вот как во флоте говорят «Отдать швартовы» покидая причал, так и Алиция была «швартовым», соединившим поэта с тем возрастом, в котором ещё были влюблённости. «Отдать швартовы!» — поэт отправлялся в возраст, именуемый старостью…

«Бросьте камень, кто без греха…»

О любви.И.Сельвинский.Читает А.Пир-Будагян.

Ах, как доставалось Сельвинскому от собратьев! Доставалось за стихи о Ленине, в войну была написана «Баллада о ленинизме», за стихи о Сталине, в одной «Челюскиниане» хватало упоминаний Сталина… Доставалось ему за такие строчки:

«Я видел все. Чего еще мне ждать?
Но, глядя в даль с ее миражем сизым,
Как высшую
хочу я
благодать —
Одним глазком взглянуть на Коммунизм.»

Но особенно досталось поэту, когда он публично осудил Бориса Пастернака. По отношению вашему к опальному поэту и определялось отношение к вам в «обществе»: рукопожатный вы или нерукопжатный. Сельвинский оказался «нерукопожатным».

(Человек рождается в грехе, и живёт в грехе… Так естественно… Но вот покaяние… Тяжкий труд, почти подвиг. Поступок Ильи Сельвинского сподобился подвигу. И в этом покаянии — ещё одна черта характера Ильи Сельвинского как Человека и как Поэта. Каждый ли способен?)

K больному Пастернаку Сельвинский направил Берту, свою жену с просьбой разрешить Сельвинскому навестить поэта. Разрешение было получено. Больной Сельвинский на коленях просил Пастернака простить ему этот грех… И был прощён, и проговорили они ещё долго, но не о грехах, а о делах литературных. Что же сказать, как оправдать поэта Сельвинского? Он мог бы сказать словами своего давнего товарища ещё по «цеху конструктивистов» Владимира Луговского:

«О, год тридцать седьмой, тридцать седьмой!
Что ночью слышу я…
Шаги из мрака —
Кого? Друзей, товарищей моих,
Которых честно я клеймил позором.
Кого? Друзей! А для чего? Для света,
Который мне тогда казался ясным.
И только свет трагедии открыл
Мне подлинную явь такого света.»

Обвинять его в Вере, в которую он искренне верил, пусть заблуждаясь? Он не был лицемером, был искренним и в своей вере, и в своих поступках, в которых не было подлостей.

«Не я выбираю читателя. Он.
Он достает меня с полки.
Оттого у соседа тираж — миллион.
У меня ж одинокие, как волки.

Однако не стану я, лебезя,
Обходиться сотней словечек,
Ниже писать, чем умеешь, нельзя —
Это не в силах человечьих.

А впрочем, говоря кстати,
К чему нам стиль «вот такой нижины»?
Какому ничтожеству нужен читатель,
Которому
стихи
не нужны?

И всё же немало я сил затратил,
Чтоб стать доступным сердцу, как стон.
Но только и ты поработай, читатель:
Тоннель-то роется с двух сторон.»

1954

Не верьте моим фотографиям.
Все фото на свете — ложь.
Да, я не выгляжу графом,
На бурлака непохож.

Но я не безликий мужчина.
Очень прошу вас учесть:
У меня, например, морщины,
Слава те господи, есть;

Тени — то мягче, то резче.
Впадина, угол, изгиб,–
А тут от немыслимой ретуши
В лице не видно ни зги.

Такой фальшивой открытки
Приятелю не пошлешь.
Но разве не так же в критике
Встречается фотоложь?

Годами не вижу счастья,
Как будто бы проклят роком!
А мне иногда ненароком
И правду сказать случается,
А я человек с теплынью.
Но критик,
на руку шибкий,
Ведет и ведет свою линию:
«Ошибки, ошибки, ошибки…»

В стихах я решаю темы
Не кистью, а мастихином,
В статьях же выгляжу схемой
Наперекор стихиям:
Глаза отливают гравием,
Промахов гул нестихаем…
Не верьте моим фотографиям:
Верьте моим стихам!

1953

Песни на стихи Ильи Сельвинского:

Копия видео «РАДМИЛА КАРАКЛАИЧ — «КОНИ-ЗВЕРИ»»

«Ехали казаки» Денис Шакуло. Описание видео: Музыка: Сергей Крашенинников, текст Илья Сельвинский.

Что взгрустнулося тебе, М. Блантер — И. Сельвинский, поет А.Виноградов