ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Тайная мечта каждого советского офицера — каракулевая папаха. Она присваивалась для ношения, начиная с полковника, и открывала врата к высшим воинским чинам. Начальник Энского погранотряда Северо-западного пограничного округа подполковник Казарицкий получил третью звездочку на погоны в марте и тут же надел папаху, несмотря на ветер и дождь.

Борис Неплох

КАК Я СЛУЖИЛ СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ

Остров Сааремаа — упражнение на долгие гласные, театр ветряных мельниц, беспомощно размахивающих руками, страна озер и редкого цветка с золотым оперением — «эзельский погремок» (счастливая находка для алхимика, внесенная в самые сокровенные реестры Охранной Книги).

Дорогой мой остров, помнишь ли ты меня, твоего эльфа, еще недавно пробежавшего по твоим холмам и лесам в шинели, в противогазе, с саперной лопаткой и автоматом Калашникова, твоего зеленого человечка в фуражке и погонах?!

По предписанию Октябрьского райвоенкомата города Ленинграда влился я в особое войско: «ни в метель, ни в жару не пробраться врагу, день и ночь на посту пограничник».

Но сначала был Палдиски — городок за колючей проволокой, отмеченный в царствование Анны Иоанновны пребыванием здесь в остроге Ваньки Каина — «убивца и разбойника», он же и знаменитый московский сыщик. Других исторических персонажей в Палдиски, кажется, не побывало.

— До бани бегом и с песней!

Армейский способ распариться. По пыльной июльской улице, прогрохотать сапогами на страх мирным эстонцам.

— Вьется, вьется знамя полковое, команди-и-и-ры…

Всё по правилам военно-полевой гигиены: подмышки и лобок припудрить химической гадостью из семейства персидских порошков. Мыло солдатское: запах карболки, цвет Каштанки. А потом — в примерочную. Какие трусы модны в этом сезоне? Семейные? Из синего сатина? А какие голенища?

Сержантов для Курса молодого бойца подобрали самых борзых.

— Лечь, встать, лечь… Слушай мою команду!

Командиру отделения, младшему сержанту приглянулись мои швейцарские часы «Delbana» с фосфорными стрелками и календариком.

— Шух, не глядя, — кокетливо подтянул он рукав гимнастерки, на секунду показав мне свою обшмыганную в колхозных драках «Победу».

— Я не понимаю, на что вы намекаете, товарищ младший сержант, — прикинулся я умственно отсталым.

— Лечь, встать, лечь… Слушай мою команду! Шух — это значит обмен на добровольной основе. Я тебе, молодой, вежливо предлагаю обменяться часами, у тебя все равно в роте их снимут.

— А вот хрен вам! — подумал я, но вслух сказал более нейтральное: мол, не могу, часы мне дороги, это — память. И в ответ получил:

— Лечь, встать, лечь… По-пластунски, в сторону казармы, локтями двигаем правильно, колено прижимаем к животу.

О, этот запах казармы, запах острых человеческих выделений! Когда уставшие после дневных мытарств выстроились у двухъярусных кроватей с панцирными матрасами триста пар кирзовых сапог с намотанными вокруг голенищ портянками.

Посещение Ленинской комнаты приветствовалось. Там — «Правда», «Известия» и «Красная звезда», увязанные фанерками, а еще уставы строевой и пограничной службы, разные истории о подвигах в плакатах: «Кто-то там вдалеке по замерзшей реке потихоньку бежит, озирается. Это видно шпион в нашу Родину он сквозь метель и пургу пробирается».

Нет, не стоял я возле алых бархатных стягов, склонив колено, нас просто вывели всех на плац, глаза рябило от лозунгов, и мы хором, как богини судьбы из трагедий Софокла, произнесли слова солдатской присяги.

Услышал свою фамилию. Двинул локтями широко и оттянул носок.

— Для дальнейшего прохождения службы вы направляетесь в город Кингисепп, в расположение Энского погранотряда Краснознаменного Северо-Западного пограничного округа.

Тогда в Советском Союзе было два города Кингисеппа: один в Ленинградской области, он и сегодня носит имя человека с остренькой бородкой, лукавым взглядом и в шляпе «пирожком», а другой — столица острова Сааремаа, на закате советской империи открестившаяся от большевика-земляка новым именем — Курессааре.

В гарнизон приехал утром в субботу, и до понедельника был свободен в полете. Заглянул в клуб. А там никого, только на сцене — рояль «Эстония». Открыл крышку. Стал играть. Чувства меня переполняли. Неслышно подкрался ко мне полноватый, среднего роста капитан, его лицо сияло как грядущее солнце коммунизма. Я вытянулся по струнке.

— Кто такой?

— Прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Начальник гарнизонного клуба капитан Александр Васильевич Бородавко имел привычку шмыгать длинным хрящеватым носом — видимо, это был хронический насморк. Человек незлой и с некоторыми начатками бытовой культуры, он ежедневно прочитывал передовицы в «Правде» и «Красной звезде», чтоб быть, как он говорил — «на острие». Узнав, что я имею какие-то представления о музыке и в состоянии свести игру нескольких музыкантов в более-менее стройный ансамбль, он приложил все усилия, чтобы отменить прежнее откомандирование в роту связи, и добился моего назначения на должность старшины-музыканта в клуб. Для меня тогда это было равносильно выигрышу в лотерею автомобиля «Москвич». Таких счастливчиков фотографируют для стенгазеты под заголовком: «Им повезло», носят на руках по Триумфальному полю. Вот перечень благостных перемен, которые ожидали меня: ежемесячный оклад в 20 рублей вместо солдатской трешки, собственный кабинет в клубе с письменным столом и пианино «Заря», возможность получения воинского звания, вплоть до старшины. А в обязанностях — приятство и культурное продвижение, как-то: организация вокально-инструментального ансамбля, руководство хором жен офицеров и сверхсрочников, выступления на погранзаставах и в эстонских колхозах («рейды бдительности» — так это назвалось!), подготовка концертов к важным политическим датам. Видно на роду мне было написано, как и моему деду, стать военным музыкантом.

https://s.berkovich-zametki.com/y2023/nomer4/neploh/

https://s.berkovich-zametki.com/y2024/nomer1/neploh/

**

Никакими полосатыми столбами не отмеряешь, никакой контрольно-следовой полосой не огородишь, овчарками седыми специально обученными не обнюхаешь, вертолетами не облетишь. Чувство это — рубеж, граница. Срабатывает на уровне инстинкта. Всё, что «до» — родина, где осенью увязнешь в грязи, а зимой утонешь в снегах, где люди добрые, а слова и поступки у них часто злые; всё, что «после» — заграница, закордонье, каменные джунгли с небоскребами, пахнущие лаком и кожей автомобили, магазины с неоновыми вывесками.

От Сааремаа до шведского острова Готланд — рукой подать: «под парусом» или на моторной лодке. Иногда балтийский ветер гнал из Швеции яркие баночки из-под детского питания с беззубыми младенцами и улыбающимися морковками, скомканные сигаретные пачки, обрывки каких-то журналов; непрошенными контрабандистами устремлялись из капиталистической канализации к мирным советским берегам презервативы. И были такие ценители прекрасного на погранзаставах, кто это всё собирал, обменивал по интересам, увозил с собой в мирную гражданскую жизнь.

Наш ансамбль мы назвали с солдатской прямотой — «Наератус» — «Улыбка» по-эстонски. На трубе — Володя Хрипков из Тамбова, гитарист — Витя Плешанов из Таллинна, ударные — как же его фамилия?, помню только, что был он из комендантской роты, а призывался из Архангельска, а еще паренек на контрабасе, никогда не попадавший в тональность, и я на рояле, на духовой гармонике и на пикалке электронной таллинского радиозавода «Пунане Рэт». Вокалисты — москвич Володя Разорёнов и две эстонки-подружки с местным, чудаковатым на солдатский вкус, репертуаром.

С Володей Разореновым я встретился много лет спустя, в Ялте. Я стоял на пляже «Ореанда» в позе дерева, подставляя руки солнечным лучам, а он проходил мимо — был там на гастролях с ансамблем «Добры Молодцы». Поговорили, вспомнили армию. У Володи голос был замечательный — красивый, мягкий баритон.

Пели и играли мы всё подряд. К нашему ансамблю я подтянул всех фокусников, жонглеров, акробатов, исполнителей «Цыганочки» и «Молдаванеску», которые были в пределах моей досягаемости.

Гордостью начальника клуба капитана Бородавко был контрабас (как предмет, как «вещь в себе») — великан вишневого цвета, весь сверкающий как в соплях, купленный за баснословную сумму и на средства политотдела. Однажды на репетиции мы ребячились и грохнули контрабас головкой об пол, так что отскочила она от грифа, икнув прощальным аккордом. Но нашелся Страдивариус из потомственных плотников — солдат Иванов, который посадил головку контрабаса на металлический штырь и приклеил ее заново к грифу — музыкальный баланс сольных инструментов и ритм-группы в ансамбле «Улыбка» был восстановлен.

Песни патриотического содержания, в основном, разучивались с хором, я рассуждал: командование требует «побольше идейности», вот пусть их жены это и поют:

«Будет людям счастье,
Счастье на века;
У Советской Власти
Сила велика!

Сегодня мы не на параде,
Мы к коммунизму на пути.
В коммунистической бригаде
С нами Ленин впереди!

Старостой хора была жена начальника штаба подполковника Карла Ефремовича Кортелайнена.

Сначала о нём: полуфинн, полуэстонец, выросший в Сибири, в семье переселенцев, названный Карлом в честь основоположника марксизма, высокий (почти два метра), с удлиненным арийским лицом, похожий на Кальтенбруннера из «Семнадцати мгновений весны», он был грозой погранотряда. Молодые лейтенантики тряслись, завидев его, он ведь мог погонять и по уставу, и по тактическим наукам, и длину шинели измерить. Сверхсрочники ускоряли шаг, чтоб только не встретиться с грозным начштаба. Не говоря уж о солдатах! То, что в нашем погранотряде в мою бытность не было дедовщины, думаю, во многом заслуга подполковника Кортелайнена. Знаю, что дослужился Карл Ефремович до генерал-лейтенантских погон, знаю, что семь (!) раз прочитал он «Войну и мир» Льва Толстого — всё докапывался до какого-то скрытого смысла. С 1982-го по 1990-й год был председателем КГБ Эстонии, затем первым заместителем начальника всего богатырского войска. В августе 1991-го поддержал ГКЧП. И в первый раз основательно получил по шапке. Потом через несколько лет поставил свою подпись под письмом военных ветеранов с критикой политики президента Путина. И получил по шапке снова.

**

Тайная мечта каждого советского офицера — каракулевая папаха. Она присваивалась для ношения, начиная с полковника, и открывала врата к высшим воинским чинам. Начальник Энского погранотряда Северо-западного пограничного округа подполковник Казарицкий получил третью звездочку на погоны в марте и тут же надел папаху, несмотря на ветер и дождь. Всех построили по этому поводу на плацу:

— К торжественному маршу, равнение напра-во!

Бух-бух, — загрохотали сапоги. А потом остервенело раскрылись рты и выплеснулось в сааремаасское хмурое утро:

— У-уууу-рааааа!!!

На репетиции хора жена начштаба мне сообщила приватно:

— Офицеры с женами собираются отпраздновать звездочку начальника отряда, хотят пригласить ваш ансамбль поиграть. Не подведете?

— Не подведем!

Жена начальника штаба. Тогда ей было, наверно, около сорока. Высокая, под стать мужу, правильные черты лица (русалочья, славянская красота), строгая прическа. Был такой тип советской женщины — первая в труде и первая на отдыхе: ударница, спортсменка, походница, певунья и заводила. Она и кадриль сплясать может, и норму добычи угля перекрыть. К солдатам отношение материнское — жалела, наверно про себя, заботилась, когда была возможность. Во всяком случае, была царицей нашего гарнизона. И так, думаю, было везде, где служил ее муж. Значит, своими генерал-лейтенантскими погонами он, отчасти, был обязан и ей.

Перспектива поесть из фаянсовой посуды, нормальными вилками, пользуясь ножами, радовала. В солдатской столовой плошки были «люминевые», да и харч малосъедобный.

Всем составом нашего солдатского квинтета плюс солист — Володя Разоренов, мы ждали, когда нас позовут музыкально сопровождать офицерский праздник. Но в тот раз обошлись без нас, а пригласили в другой — обслуживать дивертисментами и танцами свадьбу лейтенанта Павлова.

Собралась вся военная головка острова Сааремаа с дамами, столы ломились от маринованных белых грибов, рыбных и мясных закусок, от прибалтийских лакомств. Тосты, крики: «Горько!», объятья… И тут, воспользовавшись паузой, еле слышно, как будто издалека, бархатно вступила труба, вослед ей зашептал своё пиццикато контрабас, ударник брякнул метелочками по тарелкам, потом я начал рваными пульсирующими аккордами рисовать на рояле собственное полотно, изображая барханы в пустыне. Гитара делала: «уп-па, уп-па». Мы играли знаменитый «Караван».

Спустя два года, оказавшись на концерте Дюка Элингтона в зале «Октябрьский» в Ленинграде (то было его прощальное турне по миру), я услышал уже в оригинальном исполнении эти восточные интонации «Каравана», и вспомнил наш ансамбль и ту свадьбу…

— Половинки пестрых радуг, половинки пестрых радуг сложим мы назло дождям, — вознесся своим ласковым баритоном, как певчий в церкви, Володя Разоренов, и все пустились в пляс — начальник пограничного отряда, начальник штаба, зам по тылу — капитан второго ранга, особист — старший лейтенант Горобец, и даже наш верховный куратор, существо неземного происхождения — начальник политотдела.

Отдышавшись после танца, ко мне подошла жена начштаба:

— Мы сейчас вам принесем поесть и выпить, только проследи, чтоб никто не напился.

Одна бутылка коньяка «Дагестан» на шестерых советских солдат, с хорошей закуской — да это только тонус артистический поднять!

И мы им выдали музыкальной благодати в полную силу!

Посыпались заявки: казачью песню «По Дону гуляет» — пожалуйста, твист о Москве Бабаджаняна — милости просим. Я видел, как жена Кортелайнена сначала что-то шептала своему мужу, потом говорила с начальником отряда полковником Казарицким — они сидели за одним столиком. И Казарицкий вышел на сцену, слегка раскрасневшийся от выпитого, и объявил в микрофон:

— За успехи в боевой и политической подготовке… приказываю наградить отпуском в десять суток без дороги… И он назвал меня и Володьку Разоренова.

Если б мне прикрутили на той свадьбе звездочку Героя Советского Союза или объявили меня фельдмаршалом всех родов войск, я бы, наверно, так не обрадовался, как приказу об отпуске.

После 28-го мая, Дня Пограничника, приравненного в наших войсках к двунадесятым праздникам, меня отпустили домой. Начальник клуба капитан Бородавко попросил:

— Привези из Питера апельсинов, килограмма два!

В июне, в Ленинграде, в те восхитительные годы, апельсинов днем с огнем не сыщешь. Но я смог урвать в «Елисеевском» на Невском кудрявый ананас и привез его шефу.

Через несколько дней он появился на пороге моей комнаты в клубе весь как будто надутый, розового цвета и скорбно сказал, еле шевеля негритянскими губами:

— Что за хреновину ты привез?

— Ананас! — встревожился я.

Из дальнейших расспросов понял, что капитан со своей семьей съели тропический фрукт вместе с хвостом и кожурой, причем сам капитан налегал на него так, что сок по груди тёк.

В Ленинграде в «Военторге» во время отпуска купил я себе лиры на погоны, какие носили военные музыканты, и прицепил их вместо общевойсковой звездочки. С тех пор служил я, получалось, и не по приказу министра обороны, а по призванью бога Аполлона, ведь лира — его принадлежность.