ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

 Идентичность  включает в себя призвание, обязательство, преданность, верность. Она сопровождается чувством долга. Идентичность – это момент, когда “я есть” переходит в “я должен”, потому что это мой народ и это мое наследие. Идентичность предполагает ответственность. Были евреи, как писатель Ахад Хаам и поэт Хаим Нахман Бялик, кто считал, что религию можно перевести на язык культуры. Но нельзя! Что-то теряется при переводе. Перефразируя Рут Вайс, можно сказать: нет преемственности без заповеди.

Джонатан Сакс

БУДУЩЕЕ ВРЕМЯ. ЕВРЕИ, ИУДАИЗМ И ИЗРАИЛЬ В ДВАДЦАТЬ ПЕРВОМ ВЕКЕ

Перевод с английского Бориса Дынина

(продолжение. Начало в №1/2025 и сл.)

Культура и заповедь

 Если еврейство это не этнос, то, возможно, это культура или, как предложил Мордекай Каплан, цивилизация. В конце концов, евреи или дети евреев породили  многие  иконы  западной культуры: Спиноза, Маркс, Фрейд, Эйнштейн и других из их современных коллег. Но что такое еврейская культура? Если Спиноза, Маркс и  др.   являются эталоном, то общее, что их объединяет, это ярко выраженный антагонизм к иудаизму. И если приверженность к социальной справедливости, голосование за демократов на американских выборах, удовольствие от юмора Вуди Аллена, насыщение своей речи идишизмами и религиозная вера в отделение церкви от государства являются эталонами еврейской культуры, то не обязательно быть евреем, чтобы разделять ее. Неевреи также делают все это.

 Один из самых проницательных комментариев по поводу еврейской преемственности был сделан профессором Рут Вайс (Ruth Wisse) из Гарвардского университета. Она говорила о еврейской культуре в целом и о литературе на идиш (ее область) в частности. Она отметила, что создатели этой литературы верили, что их работа будет поддерживать еврейскую идентичность детей. Но этого не произошло. По ее словам, на полках Национального центра книг на идиш в Амхерсте хранится более миллиона, но в мире нет и половины этого количества людей, которые могли бы их прочитать. Затем она сказала:

“Современная культура отвергает клятвы верности, ежедневную молитву. Однако именно к этому в конечном итоге сводится процесс осмысленной традиции. Одно стихотворение на идиш, даже одно слово: Бог, Израиль, произносимое раз в день с чувством, что нам заповедано так поступать, может гарантировать выживание народа. И наоборот, все великие книги мира можно списать в утиль, как вчерашний хлам, если не считать себя связанным долгом вписать  их в умы своих детей и детей своих детей”. [1]

 “Вписать их в умы своих детей” – это, конечно, отсылка к Шма, самой священной еврейской молитве (“Внушай их детям твоим и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая…” [Втор. 6:7]). “Считать себя связанным долгом”  это светский перевод слова мицва, означающего заповедь. Вопрос, который ставит Рут Вайс, заключается в следующем: возможна ли еврейская преемственность без мицвы, то есть чувства связанности Заветом, заключенным израильтянами во времена Моисея с невидимым Богом, Кто вывел их из рабства в Землю Обетованную?

 Много средств было вложено в  еврейскую культуру в рамках усилий по обеспечению еврейской преемственности. Это было частью нашей программы “Еврейская преемственность”. Я ценю еврейскую культуру, но не потому, что она гарантирует, что у евреев будут еврейские внуки. Этого не произойдет. Здесь речь идет о том, что философы называют ошибкой категории. Культура есть выражение творческого потенциала группы, но она не связывает будущие поколения, потому что не связывает поколения вообще. Пока мы смотрим спектакль, читаем книгу или слушаем музыку, мы входим в воображаемый мир художника и переживаем, вдохновляемся, переносимся. Но как только пьеса закончилась, книга дочитана, музыка достигла своего завершающего аккорда, произведение больше не предъявляет к нам никаких требований. Культура вдохновляет, но не повелевает. По словам  Рут Вайс, она не требует “клятв верности”.

Я люблю греческую философию, французских импрессионистов, итальянский дизайн и безмятежную красоту японского сада, но это не делает меня греком, французом, итальянцем или японцем. Не обязательно быть евреем, чтобы наслаждаться еврейским юмором, клезмерской музыкой или куриным супом с лапшой. Культура не требует никаких обязательств. Именно поэтому люди всегда были способны погрузиться в культуру многих стран, языков и вероисповеданий. Культура ничего не исключает. Одна школа живописи не конкурирует с другой. Романы не отрицают короткого рассказа, а симфонии  поп-песни. Существование французского языка не опровергает существование итальянского.

 Идентичность  есть нечто совсем другое. Она включает в себя призвание, обязательство, преданность, верность. Она сопровождается чувством долга. Идентичность – это момент, когда “я есть” переходит в “я должен”, потому что это мой народ и это мое наследие. Идентичность предполагает ответственность. Были евреи, как писатель Ахад Хаам и поэт Хаим Нахман Бялик, кто считал, что религию можно перевести на язык культуры. Но нельзя! Что-то теряется при переводе. Перефразируя Рут Вайс, можно сказать: нет преемственности без заповеди.

Уменьшение диссонанса

 Итак, если еврейская идентичность не связана ни с антисемитизмом, ни с этнической принадлежностью, ни с культурой, если она всегда была религиозной идентичностью, то, конечно, как кажется, чтобы гарантировать преемственность, иудаизм должен стать более “удобным” и “актуальным”, менее противоречащим нормам и формам современного общества. Диссонансе между ним и современностью должен быть уменьшен. Было много людей, которые верили в это, и их намерения были честными. Они утверждали, что еврейскую веру можно изменить так, чтобы она лучше соответствовала научному мировоззрению. Еврейские молитвы можно переписать, чтобы они больше соответствовали современным представлениям. Требования еврейского закона можно смягчить, исправить. Мир изменился. Почему бы не измениться иудаизму?

 Они правильно указали на проблему. Но иудаизм есть традиция в нетрадиционную эпоху, и его трудно перевести на язык современности. Идея галахи, еврейского закона, несовместима с современной верой в автономию личности как высшее благо. Еврейская этика с ее акцентом на святости брака не соответствует сегодняшним сексуальным свободам. Иудаизм это община, а не “суверенное Я”. Речь идет о сохранении верности прошлому в эпоху, делающую акцент на настоящем. Конечно, нам говорят,  жертвы, которых требует иудаизм от своих последователей, слишком велики, чтобы он мог выжить. Он должен адаптироваться, чтобы стать более созвучным духу времени.

 Звучит вполне разумно. Проблема лишь в том, что реальность совершенно иная.  Рассмотрим три паломнических праздника: Песах, Шавуот и Суккот. Какой из них соблюдается наиболее широко? Все, кого я спрашивал, отвечали: сначала Песах, потом Суккот, потом Шавуот.

 Затем подумайте, какой из них самый требовательный. Во-первых. Песах предполагает длительную, даже изнурительную подготовку. Дом должен быть тщательно убран. Кухня и утварь должны быть кошерными. Весь хлеб и квасные продукты должны быть выброшены. Во многих семьях есть специальная пасхальная посуда и столовые приборы. Все это требует больших усилий и времени. Вторым по сложности является праздник Суккот. Нужно построить сукку – шалаш или навес с крышей из листьев, в котором можно принимать пищу в течение семи (за пределами Израиля, восьми) дней праздника. Также необходимо приобрести пальмовую ветвь (лулав), цитрон (этрог), и листья ивы и  мирта, используемые в праздничных службах. Наименее требовательной является Шавуот. К нему не предъявляется особых требований, кроме как посвятить одну ночь на изучению Торы (обычай, возникший после завершения Талмуда). Чем более требователен фестиваль, тем более широко он соблюдается!

 И вспомните самый строгий день, Йом Кипур, день искупления, когда евреи проводят целый день в синагоге, постятся, молятся и каются. Исходя из тезиса, что чем проще ритуал, тем более широко он соблюдается, можно было бы ожидать, что в этот день синагога будет пуста. На самом же деле в Йщь Кипур в ней больше народу, чем в любой другой день в году.

Сказанное объясняет, почему на протяжении двух столетий евреи проводили политику, казавшуюся вполне разумной, но в итоге давшую  результат, обратный ожидаемому.[2]  Чем менее требовательна религия, тем меньше ее соблюдают. Объяснение этому кроется в знаменитом открытии Леона Фестингера, известном как “когнитивный диссонанс”. Одно из следствий этой теории заключается в том, что мы больше всего ценим то, что стоит нам дороже всего.[3] Чем сложнее задача, тем больше внимания она вызывает. В этом можно убедиться сегодня, причем не только в иудаизме, но и во всех мировых религиях. Мы больше всего ценим то, ради чего идем на жертвы.

Иудаизм пережил две тысячи лет изгнания будучи не удобным, но трудным, иногда душераздирающе трудным. Обычно считается, что евреи шли на жертвы ради своей веры, потому что ценили ее. Возможно, верно и обратное: евреи ценили свою веру, потому что шли на жертвы ради нее. В 2008 году два американских подростка-христианина опубликовали книгу, ставшую бестселлером. У нее было одно из самых неожиданных названий, которые я встречал за последние годы. Она называлась “Делать трудные вещи” и имела подзаголовок “Подростковый бунт против легких ожиданий”.[4] Иудаизм с его 613 заповедями и обширной литературой, требующей многолетнего изучения, предполагает выполнение трудных вещей. Именно поэтому во все века евреи ценили его и стремились передать его своим детям. Они знали, что есть более легкие варианты, и отказывались от них. Когда евреи отказывались от строгости и структуры Галахи, они обнаруживали, что их дети отказываются от иудаизма.

Дайте  возможность евреям приносить дары

В книге Исход есть интересный стих:

“Когда будешь делать исчисление сынов Израилевых [буквально: “Когда поднимете голову”] при пересмотре их, то пусть каждый даст выкуп за душу свою Господу при исчислении их, и не будет между ними язвы губительной при исчислении их” (Исход 30:12).

Очевидно, что пересчитывать евреев опасно. Почему?

Однажды я предложил следующее объяснение. Обычно государства проводят перепись населения, чтобы оценить свою силу: военную (количество людей, которых можно призвать в армию), экономическую (количество людей, с которых можно собрать налоги) или просто демографическую (численный рост или убыль нации). В основе каждой переписи лежит предположение, что сила в количестве. Чем многочисленнее народ, тем он сильнее.

 Вот почему опасно считать евреев. Евреи – крошечный народ. Покойный Милтон Химмельфарб однажды сказал, что общая численность  евреев во всем мире меньше, чем небольшая статистическая ошибка в китайской переписи. Евреи составляют одну пятую процента населения мира: по любым нормальным стандартам это слишком мало, чтобы быть значимым. Это также не является чем-то новым.

 В одном из своих заключительных обращений к евреям Моисей сказал: “Господь возлюбил вас и избрал не потому, что вы многочисленнее всех других народов. Нет, вы — самый малый из народов!” (Втор. 7:7). Опасность подсчета евреев заключается в том, что если бы они хоть на мгновение поверили в то, что сила в количестве, то давно бы уже поддались отчаянию.

Как же оценить силу еврейского народа? Еврейская Библия дает на этот вопрос ответ замечательной красоты. Попросите евреев принести дары, а затем подсчитайте их вклад. Численно еврейство невелико, но с точки зрения его вклада в цивилизацию огромно. Каким-то образом этот маленький народ породил нескончаемый поток патриархов, священников, поэтов и пророков, мастеров галахи и агады (еврейского закона и учения), кодификаторов и комментаторов, философов и мистиков, мудрецов и святых. Еврейское воображение загоралось не однажды, а столетие за столетием, иногда среди гонений самых жестоких из известных в истории.

 Если вы хотите узнать силу еврейского народа, попросите его принести дары, а затем посчитайте пожертвования. Чтобы выиграть еврейскую битву, битву духа, добиться победы сердца, разума и души, вам не нужны цифры. Вам нужны преданность, самоотдача, изучение, молитва, видение, мужество, идеалы и надежда. Нужно предлагать людям сложные испытания, через которые они смогут расти. Я понял это еще в детстве.

 Мой покойный отец приехал в Британию вместе со своей семьей, когда ему было шесть лет. Они были бедны, и ему пришлось бросить школу в возрасте четырнадцати лет. У него было мало формального образования, ни светского, ни еврейского. Когда я стал главным раввином, люди часто спрашивали его: “Мистер Сакс, что вы сделали для того, чтобы ваш сын стал еврейским лидером?”. Он всегда отвечал: “Это сделала его мать”. Он был прав: так оно и было. Но дело было и в нем, и я знал объяснение.

Когда мне было четыре или пять лет, я часто задавал ему вопросы, на пути из синагоги. Почему мы делаем это? Почему мы так говорим? Он всегда отвечал одинаково, и я не забыл его ответ: “Джонатан, у меня не было образования, поэтому я не могу дать тебе ответы. Но однажды ты получишь образование, которого не было у меня, и тогда ты научишь меня ответам”. Если вы хотите, чтобы ваш ребенок стал лидером, делайте именно так. Он дал мне величайшую привилегию. Он позволил мне стать его учителем, поощрял меня. Он бросал мне вызов, заставляя предпринимать трудные вещи. Эту привычку евреи должны восстановить.

Вера

 Иудаизм – это не этническая принадлежность, не культура, не набор народных традиций, не противостояние антисемитизму или политкорректности, не ермолка и не еврейские шутки. Это вера, и люди, которые отрицают это, евреи! Еврейский народ родился именно как вера, и именно как вера выживет еврейский народ.  Если исключить веру из еврейского уравнения, останется лишь тело без души.

Иудаизм есть вера, и впервые в истории у нас есть шанс разделить ее с другими на равных. Сегодня христиане стремятся заново открыть еврейские корни своей веры, умеренные мусульмане пытаются понять, как религия совместима с демократическими свободами, а индусы и сикхи обращаются к евреям за советом в тонком искусстве интеграции без ассимиляции, сохраняя религиозную идентичность и одновременно играя роль в обществе и человеческом проекте в целом.

 Когда речь идет о будущем, мы видим его как сквозь темное стекло. Тем не менее я знаю, что иудаизм предъявлял огромные требования к своим последователям и тем самым делал их великими. Евреи никогда не отличались демографической силой, однако еврей за евреем вносил удивительный вклад в развитие цивилизации, в духовной и светской сферах. Было бы иронией судьбы, если бы в то самое время, когда евреи и иудаизм стоят как равные на сцене истории, они потеряли призвание, которое вызвало их к существованию как нации.

 В иудаизме есть нечто большее, чем этническая принадлежность и страх перед антисемитизмом. Государство Израиль это не просто либеральная демократия, подобная любой другой, якобы за исключением того факта, что оно расположено в части мира, враждебной как либерализму, так и демократии. Иудаизм есть большее, чем евреи иногда позволяют себе думать.

 Называя иудаизм верой, я не хочу исключать светские иудаизмы или другие интерпретации веры, кроме моей собственной. В самом широком смысле иудаизм это постоянный разговор еврейского народа с самим собой, с небесами и с миром. В этом разговоре звучит множество голосов, часто в режиме спора. Но это необычная вера, и с ней мы подходим к  вопросам, лежащим в основе беспокойной, порой трагической судьбы евреев в современном мире.

 Под словом “вера” мы часто подразумеваем набор доктрин или догм, которые, если они верны, применимы везде и ко всем. Это, безусловно, верно для христианства и ислама, но не верно для иудаизма. Иудаизм  это вера определенного народа, который гордился своей самобытностью. Почему у евреев вера ассоциируется с партикуляризмом? Почему они сопротивляются  ассимиляции в доминирующую культуру? Почему, в концу концов, они не стремятся обратить в свою веру весь мир? Давным-давно я понял, что проблема еврейской преемственности тесно связана в современном мире с трудностью выражения смысла этой древней, странной идеи народа, призванного быть особым. И теперь я перехожу к ней. 

4. Другой: Иудаизм, христианство и ислам

 25 января 1904 года Теодор Герцль, лидер сионистского движения, встретился с Папой Пием X. Это был важный момент программы Герцля добиться поддержки мировыми лидерами плана создания еврейского государства. В то время ему было сорок три года, и он был уже измотан своими неустанными усилиями по созданию безопасного места для евреев в условиях яростного антисемитизма, свидетелем которого он стал в Париже во время процесса Дрейфуса. За семь лет он измотал себя. Встреча в Ватикане стала для него последней. Он умер через шесть месяцев.

Это была горькая и разочаровывающая встреча. Папа сказал ему: “Мы не можем поддержать ваше движение. Мы не можем помешать евреям стремиться в Иерусалим, но мы никогда не сможем одобрить их переселение туда…. Как глава Церкви, я не могу ответить Вам иначе. Евреи не признали нашего Господа, поэтому мы не можем признать еврейский народ. Иерусалим не может быть передан в руки евреев”.

“Что, если евреи переселятся не в Иерусалим, а в другое место на земле?” – спросил Герцль у Папы. “Мы не можем поддержать и это , – ответил Папа,  – Только если евреи будут готовы перейти в католичество, мы сможем их поддержать. И тогда, – продолжил он, – если вы приедете в Палестину и поселите там свой народ, там  будут церкви и священники, готовые крестить всех вас”. Только в 1993 году Ватикан официально признал государство Израиль.

Евреи давно испытывали трудности в поисках пространства для себя, где бы их достоинство, их право жить на своих условиях признавалось другими. В крайней форме это связано (не в случае с Папой Пием X) с антисемитизм, о котором  пойдет речь в следующей главе. Здесь же я хочу рассмотреть  нечто предшествующее и более фундаментальное, но, тем не менее, крайне важное для понимания корней антисемитизма. Существует множество теорий о корнях предрассудков и ненависти. Одни говорят, что они проистекают из племенного инстинкта, который заставляет нас бояться тех, кто не похож на нас. По мнению других, они возникают из-за расщепления и проекции. Мы отделяем от себя то, что нам не нравится, и приписываем их кому-то другому. Некоторые, например Эми Чуа, утверждают, что ненависть является выражением обиды, которую испытывает большая группа по отношению к какому-либо заметно преуспевающему меньшинству в ее среде.[5] Рене Жирар утверждает, что она возникает из-за внутреннего напряжения в группе, которое может быть разрешено только путем выявления и убийства козла отпущения.[6]

Эти теории не дают ответа на вопрос: “Почему именно евреи?” Согласно им, ненависть может возникнуть к кому угодно при наличии соответствующих условий. В ходе истории ненависть, действительно,  возникала ко многим группам, но ни к одной из них она не была столь постоянной, как к евреям на протяжении двух тысяч лет. Кроме того, существовали великие цивилизации, где жили евреи (хотя и не в большом количестве), в частности Индия и Китай, но антисемитизм не развился. Почему? Конечно, у индийцев и китайцев должна быть та же психология в этом отношении, что и у всех остальных народов, те же напряжения, те же обиды. В подавляющем большинстве случаев антисемитизм возникал в обществах, исповедующих христианство и ислам или находящихся под их влиянием.

Этот факт ведет к довольно очевидному ответу. Христианство и ислам ведут свое происхождение от Авраама, а их религиозные истоки от Божьего Завета с ним. Но иудеи тоже. Иудаизм, религия библейского Израиля, существует в два раза дольше христианства и в три раза дольше ислама. Поэтому христианство и ислам столкнулись с теологической проблемой: как быть с евреями? Нужно было как-то доказать, что две тысячи лет назад в случае христианства или в седьмом веке в случае ислама что-то изменилось. Авраамический завет больше не заключен с еврейским народом.

В случае с христианством, начиная с Павла и Отцов Церкви, утверждалось, что раз евреи отвергли Мессию христианства, то и Бог отверг их. Он заключил новый завет и избрал “новый Израиль”. Ислам решил вопрос иначе. Авраам был мусульманином. Вера, которую он проповедовал, была подготовкой к исламу. В любом случае, преемственность передавалась не через Исаака, как учила Библия, а через Измаила. Отсюда и разница в священных писаниях этих двух религий. Христианство включило в себя еврейскую Библию, но отредактировало ее книги, чтобы рассказать историю, кульминацией которой стал Новый Завет. Ислам не включил в свои священные книги Библию евреев, поскольку утверждал, что евреи фальсифицировали Писания, например, в рассказе  о связывании Исаака,.

Теологии этого типа являются теологиями замещения. Согласно им “старое” преодолено, лишилось места и замещено “новым”.[7] В результате евреям было отказано в легитимности. Возможно, когда-то он имел значение, но теперь уже нет, и у евреев возникло сложное положение в христианской и исламской культурах. По определению, еврей оказался не полностью “человеком”. Поскольку евреи отвергли господствующую веру, Бог отверг их, и они несут на себе клеймо этого отвержения.

Политические последствия были неизбежны. На карте мира, построенной этими конфессиями, евреям не хватало концептуального пространства. У них не было своего дома. По словам Августина, евреи были воплощением Каина, обреченного быть “беспокойным скитальцем на земле” (Быт. 4: 12). В исламе евреи, как и христиане, были в лучшем случае дхимми, людьми второго сорта,  подчиненным народом под властью ислама. В обеих религиях евреям было отказано в в религиозном наследстве. Обещание о земле, которое Бог семь раз давал Аврааму, стало недействительным,  отмененным. замещенным. Именно это и пытался объяснить Герцлю Папа Римский. Только если вы обратитесь в христианство, у вас будет право жить на Святой земле.

 Важно сказать, что не все христианские теологи мыслят одинаково, и не все христиане были против создания государства Израиль. Далеко нет. Как мы видели в первой главе, были христиане, как Джордж Элиот и лорд Шафтсбери, кто активно поддерживал возвращение евреев на землю предков еще до того, как появилось слово “сионизм”. Ни христианство, ни ислам не имели ничего общего с расовым антисемитизмом, который привел к Холокосту. Напротив, многие христиане выступали за спасение евреев. Исламские страны давали убежище евреям, спасавшихся от преследований христиан, в первую очередь Османская империя после изгнания евреев из Испании. Обе религии признавали родство с евреями в той или иной форме, и обе порой защищали евреев от преследований.

 В этой главе я обсуждаю не антисемитизм как таковой, а  корни расхождения путей между иудаизмом, с одной стороны, и христианством и исламом – с другой. Христианство и ислам – универсальные монотеизмы. Иудаизм – монотеизм партикулярный.    Он не претендует на то, чтобы быть единственным путем к спасению. Праведники всех народов, учат раввины, имеют долю в грядущем мире. Не обязательно быть евреем, чтобы быть добрым, мудрым или любимым Богом. Именно этому Бог учил пророка Иону, когда тот выразил недовольство Божьим прощением врагов Израиля, ассирийцев из Ниневии.

 Бог Израиля – Бог всех, но религия Израиля – не религия всех. Даже в конце дней Пророки не предвидели, что народы мира примут религию Израиля с ее сложным сводом заповедей. Они признают Бога. Они будут приходить в Иерусалим молиться. Они перекуют свои мечи в лемехи и больше не будут воевать. Но они не станут евреями. Иудаизм не требует и  не предполагает обращения в себя всех людей и народов.

 Почему бы и нет? В этом и заключается вопрос. Христианство и ислам многое позаимствовали у иудаизма, но не это. На первый взгляд, их подход более логичен. Если Бог есть Бог всех людей, почему Он заключил завет только с одним  народом – детьми Якова? Универсальный Бог должен бы вести к универсальной истине, универсальной вере. Почему же иудаизм воплощает в себе напряжение между универсальным и партикулярным, охватывая то, и другое,  не отрицая ни того, ни другого? Мы не поймем ни иудаизм, ни современное государство Израиль, пока не найдем ответ на этот вопрос, а чтобы найти его, мы должны обратиться к еврейской Библии.

От всех народов к одному народу

 По сути, еврейская Библия является историей одного народа, детей Израиля, позже названных евреями, и их взаимоотношений с Богом. Однако Библия начинается не с евреев. Она начинается с ряда архетипов человечества в целом: Адам и Ева, Каин и Авель, Ной и потоп, Вавилон и его строители.

Только в 12-й главе на сцене появляются Авраам и Сара, и с этого момента все повествование смещает фокус с человечества в целом на одного мужчину, одну женщину и их детей. Они становятся семьей, потом племенем, потом народом и, в конце концов, царством. Каким-то неясным, но безошибочным образом, а это основная тема еврейской Библии, они должны были стать носителями универсального послания. Ведь Бог, в которого они верили, не был племенным божеством, богом этого народа,  а не того,  этой земли,  а не той.  Он Бог всех, Творец неба и земли, Кто в любви отразил свой образ на все человечество.

По свидетельству еврейской Библии, народ, избранный для передачи Божьего  послания, не был очевидным выбором. Он не был многочисленным: “Господь возлюбил вас и избрал вас не потому, что вы многочисленнее  других        народов,     ибо    вы     были самым малочисленным из всех народов” (Втор. 7:7). Не был он и особенно благочестивым: “Не за праведность твою и не за прямоту сердца твоего”. (Втор. 9:5). Мы видим израильтян как разрозненную, часто своенравную группу, “народ жесткошейный”.

 Однако Моисей и Пророки были убеждены, что послание, которое они несли, предназначалось не только для их народа. Оно имело универсальное значение. Моисей сказал, что в законах, заповеданных израильтянам,

“Мудрость ваша и разум ваш пред глазами народов, которые, услышав о всех сих постановлениях, скажут: “только этот великий народ есть народ мудрый и разумный”. (Втор. 4:6).

Исаия говорил о том, что Израиль будет светом для народов, заветом народов. Захария предвидел время, когда

“десять человек из всех языков и народов крепко возьмут одного еврея за подол его одежды и скажут: “Пойдем с тобою, потому что мы слышали, что с тобою Бог”“ (Зах. 8:23).

 Так звучали и первые слова Бога сказанные Аврааму: “Через тебя благословятся все народы земли”. Эта фраза встречается не менее пяти раз в книге Бытия.  Послание  Израиля носит универсальный характер. Почему же один народ, а не все народы? Почему эта земля, а не все земли? Почему евреям не было наказано нести свою весть повсюду и обращать всех в единую истинную веру?

 Анти-империализм

Годами я размышлял над этой проблемой. Она казалась мне лежащей в самом сердце трагической встречи между евреями и другими народами, по крайней мере, с момента зарождения христианства, а возможно, и раньше.[8] Снова и снова я возвращался к первым главам книги Бытия, обращая особое внимание на порядок повествования.

Универсализм в еврейской Библии звучит в начале и в конце времен. Начало – это первые одиннадцать глав Бытия. Конец – это пророческое видение мира и гармонии, “когда Бог будет царем над всею землею, в тот день Он будет один и имя Его одно”. Тем временем, в историческом времени, жизнь под Богом отмечена партикулярностью: многообразием языков, культур, народов и цивилизаций. Таков еврейский нарратив. Почему?

 Очевидно, ответ кроется в истории о Вавилонской башне – прелюдии к выбору Авраама и разделения человечества на разные языковые группы. Вавилонская башня это точка поворота от универсального  к партикулярному. Именно здесь  Библия реализует свой фундаментальный принцип. Но какой? Что было не так с Вавилонским проектом?

 Великий комментатор 19-го века рабби Нафтали Цви Иегуда Берлин дал интересный ответ.[9] История Вавилона начинается со слов “И стал весь мир говорить на одном языке и на одной речи”. К чему этот кажущийся повтор? Берлин предполагает, что фраза “одна речь” означает наличие у всех единого мнения. Все люди держались одного мнения. Их мысли были общими. Изначально в этом не было ничего опасного. Все хотели построить город и башню. Опасность таилась в будущем. Построив космополис, тоталитарное, не допускающее инакомыслия общество, строители башни рисковали навязать искусственное единообразие всем людям. Не будет ни свободы слова, ни достоинства инакомыслия

Любое разногласие будет рассматриваться как угроза единству полиса, города-государства. Берлин, преподававший в ешиве в Воложине (Беларусь), умер в 1893 году, до русской революции, но в ретроспективе его слова оказались пророческими. Вавилон, по его мнению, был первым тоталитаризмом.

Вавилонская история, конечно же, разворачивается на историческом фоне вавилонских зиккуратов, искусственных гор, где, как считалось, соприкасались небо и земля. Именно из этих мест пришла семья Авраама и именно отсюда им было наказано уйти. Библейская критика Вавилона становится более понятной в свете книги Исход, действие которой разворачивается столетиями позже, на этот раз в Египте. Общим для этих двух древних цивилизаций – месопотамских городов-государств и Египта фараонов – была их монументальная архитектура,  в обоих случаях физические символы тоталитарной власти. Зиккураты, пирамиды и храмы древнего мира были построены ценой превращения большинства населения в рабов.

Мы начинаем видеть, как чрезвычайно важная идея постепенно обретает форму. Иудаизм родился в двух путешествиях: Авраама из Месопотамии, Моисея и израильтян из Египта. Что необычно в обоих путешествиях, так это их направление. В большинстве случаев миграция происходит из бедных стран в богатые, из слабых наций в сильные.  Два путешествия евреев-основателей шли в противоположном направлении: из развитых городских цивилизаций: из развитых городских цивилизаций в страну маленьких городов, кочевых пастухов и сельскохозяйственных поселений. До сегодняшнего дня утопия Михея остается пророческой мечтой о будущем, когда “каждый человек будет сидеть под своею виноградною лозою и под своею смоковницею, и никто не заставит его бояться” (Мих. 4:4).

 Иудаизм это критика империи и господства сильного.[10] В первой главе Бытия нам сказано, что каждый человек является образом и подобием Божьим. Это не абстрактное метафизическое утверждение. Это политическое заявление потенциально взрывной силы. Цари и фараоны древнего мира считались богами, детьми богов или единственными  представителями богов.  Они   стояли  во главе иерархических     обществ, в которых существовало абсолютное, онтологическое различие между правителями и управляемыми.

 Утверждая, что не только царь, но и каждый человек является образом Божьим, Библия противостоит всей политической системе древнего мира. Каждый человек священен. Каждая жизнь священна. Человеческая   личность          как    таковая       обладает неотъемлемым достоинством. Здесь зарождается библейская революция, которая материализовалась на Западе лишь в 17-ом веке с формулировкой концепции прав человека, которыми мы обладаем просто потому, что мы люди. Вавилон был символом принесения личности в жертву государству. Авраам, напротив, должен был стать символом ценности всех людей как личностей. Еврейская Библия остается выдержанным протестом против империй, иерархий, неприкасаемых правящих элит и порабощения масс. Но при чем здесь  партикулярное?

Мишна в трактате Санхедрин  приводит знаменитое утверждение, прозвучавшее в фильме Стивена Спилберга о Холокосте “Список Шиндлера”: “Каждая жизнь подобна вселенной. Спаси жизнь, и ты спасешь вселенную; уничтожь жизнь, и ты уничтожишь вселенную”.[11]

 И далее Мишна указывает:

 “Человек чеканит монеты одним чеканом, и все они похожи друг на друга, а Господь, благословен Он, чеканит каждого чеканом Своего образа, и ни один из них не похож на другого”. 

Эта мысль мудрецов Торы, как я, в конце концов, понял, дает ключ к пониманию рассказа о Вавилонской Башне и библейского нарратива в целом.

 Фундаментальное различие между человеческим и божественным суверенитетом, правлением человека и правлением Бога, заключается в том, что люди навязывают единообразие, а Бог создает пространство для различий. Такие тоталитаризмы как нацистская Германия и Советский Союз провозглашали власть во имя одного образа: арийской расы или пролетариата. Все, кто не соответствует этому образу, теряют свои права и часто жизнь. Вавилонская башня и Египет фараонов символизировали отрицание  фундаментальных принципов иудаизма: достоинство личности, святость жизни, справедливость для сильных и бессильных одинаково, сострадательное общество и свобода, управляемая законом.

Ключ к иудаизму заключен в разнообразии. Все мы созданы по образу и подобию Божьему, и все мы разные. Великий мыслитель 19-го века, раввин Самсон Рафаэль Хирш, видел предвестие этой идеи в радуге как символе Завета, который Бог заключил со всем человечеством после Потопа.[12] Хирш полагает, что она представляет собой белый свет Божьего сияния, преломленный в бесконечных оттенках спектра. Для Хирша и Берлина разделение человечества на множество языков и культур является необходимым условием свободы и достоинства человека до конца дней.

 Контр-платоновский нарратив

Критика рабби Берлином Вавилона почти идентична критике Аристотелем “Республики” Платона, повторенной в наше время Карлом Поппером в книге “Открытое общество и его враги”.[13]       В гражданской этике Древней Греции высшей ценностью был полис, целям которого подчинялись все социальные институты и служение которому открывало путь к почестям и славе. В Греции, как и в Вавилоне и Древнем Египте, народ существовал для того, чтобы служить государству; государство не существовало для того, чтобы служить народу. Это прямо противоречит иудаизму, который подчеркивает примат личного над политическим.

 И тут я понял следующее. Для Платона в “Республике” истина заключается в универсалиях, а не в частностях. Знаменитое изображение Платоном мира чувств как теней на стенах пещеры было его способом сказать, что истина существует не в конкретных вещах: в этом дереве, этом цветке, а в идеальной форме, универсальном архетипе вещей. Отсюда возник западный нарратив, заложенный так глубоко в наше сознание, что мы едва ли осознаем его наличие, – убеждение в  том, что развитие знания, мудрости, цивилизации идет от конкретного, партикулярного к универсальному.    Мы начинаем как дети в их отношении к родителям. Постепенно наш мир расширяется и включает в себя друзей, соседей, город, нацию и, в конечном счете, все человечество. Движение от низших форм жизни и понимания к высшим происходит от локального к глобальному, от приходского к космополитическому, от конкретных примеров к концептуальным обобщениям. Это и есть платоновский нарратив.

Тора содержит противоположный нарратив. Она движется от универсального к партикулярному, от всего человечества к одному мужчине, Аврааму, и одной женщине, Саре.    Первый Завет Бога, заключенный с Ноем после потопа, универсален. Он применим везде и для всех. Второй завет Бога с Авраамом, а затем с его потомками на горе Синай партикулярный. Универсальность это то, с чего мы начинаем, а не чем заканчиваем. Иудаизм представляет собой радикальный контр-платоновский нарратив Запада.

В Бытии 9-12 мы имеем три последовательных события. Сначала Бог заключает завет со всем человечеством, основанный на святости человеческой жизни (глава 9). Затем Бог разделяет человечество на множество языков и культур (глава 11). Затем Бог обращается  к оному человеку, Аврааму, призывая его стать “отцом многих народов”, через которого “благословятся все народы на земле”.

 В результате получается уникальное в еврейской Библии сочетание          универсального и партикулярного.   Состояние человека универсально, но проявления этого состояния партикулярные. Каждый народ, каждый язык, каждая культура имеют свой отличительный характер. На один народ, на народ Авраама и его потомков, возложена обязанность воплощать в своей истории и законах суверенитет Бога. По мере того как эта идея постепенно становилась мне все более ясной, я пришел к выводу, что могу сформулировать ее в виде следующего предложения: Бог взял одного человека, затем один народ и призвал его отличаться от других, чтобы научить все человечество достоинству различий.[14]

В результате евреи и иудаизм с того дня и по сей день являются вечным вызовом империализму, тоталитаризму и фундаментализму, которые я определяю, как попытку навязать единственную истину плюралистическому миру. Универсализм это кредо империй.

 На протяжении всей истории человечества нации и державы стремились установить свое господство путем обращения в свою культуру или завоевания. Это насилие над состоянием человека, как его понимает Тора. В состоянии человека есть универсальное:  каждый из нас создан по образу и подобию Божьему, и каждый из нас участвует в завете с Богом. Но мы все разные, и это различие священно. Именно оно делает нас уникальными, незаменимыми, а значит, обладающими неотъемлемым достоинством. Никто не имеет права властвовать над нами, кроме того, кого мы сами выбрали. Никакое общество не имеет права пытаться уничтожить другую культуру. Наше разнообразие сосуществует в Божьем     единстве.     Высшая     истина,     о которой свидетельствует Тора, заключается в том, что тот, кто не похож на меня, чье вероисповедание, культура или цвет кожи не такие, как у меня, тем не менее, является образом Бога. Таков принцип достоинства различия.

(продолжение следует)

Примечания

[1] Ruth Wisse, ‘The Hebrew Imperative’, Commentary, June 1990.

[2]See also Jack Wertheimer, Charles Liebman and Steven M. Cohen, ‘How to Save American Jews’, Commentary, January 1996, pp. 47–51.

[3] Alex and Brett Harris. Do Hard Things: A Teenage Rebellion Against Low Expectations. Colorado Springs, Multnomah Books, 2008.

[4] Alex and Brett Harris. Do Hard Things: A Teenage Rebellion Against Low Expectations. Colorado Springs, Multnomah Books, 2008

[5] Amy Chua, World on Fire, New York, Anchor Books, 2004

[6] René Girard, Violence and the Sacred, Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1977.

[7] A key work is Rosemary Radford Ruether, Faith and Fratricide: The Theological Roots of Anti-Semitism, New York, Seabury Press, 1974. See also John G. Gager, The Origins of Anti-Semitism: Attitudes Toward Judaism in Pagan and Christian Antiquity, New York, Oxford University Press, 1983; Susannah Heschel, The Aryan Jesus: Christian Theologians and the Bible in Nazi Germany, Princeton, Princeton University Press, 2008.

[8] Еврейский    изоляционизм лежит в основе известных негативных замечаний в адрес евреев и иудаизма в эпоху Древней Греции и Рима. В главе 5 я объясняю, почему не считаю это антисемитизмом. Нечто похожее, но другое: ксенофобия. Вместе с тем,  уникальность иудаизма была, действительно, скандалом для эллинистического универсализма.

[9] R. Naftali Zvi Yehudah Berlin, Ha’amek Davar to Gen. 11:1–9.

[10] See, for example, Norman Gottwald, The Tribes of Yahweh: A Sociology of the Religion of Liberated Israel, 1250–1050 BCE, Maryknoll, N.Y., Orbis, 1979.

[11] Mishnah Sanhedrin 4:5. Текст Мишны, в распространенных переводах гласит: “Одна жизнь в Израиле”. Однако, как указывает Э. Э. Урбах (The Sages, 1979), в оригинальном тексте говорится без оговорок “Одна жизнь”. Действительно, данный отрывок Мишны в целом говорит о святости жизни, а не еврейской жизни специфически. В противном случае он непонятен.

[12] Samson Raphael Hirsch, Commentary to Gen. 9:14

[13] Aristotle, Politics, Book II, 1261, “Мы не должны достигать этого величайшего единства, даже если бы могли, ибо это было бы разрушением государства”. Karl Popper, The Open Society and Its Enemies, Volume I, London, Routledge & Kegan Paul, 1966.

[14] Jonathan Sacks, The Dignity of Difference: How to Avoid the Clash of Civilizations, London, Continuum, 2002. See also Colin E. Gunton, The One, the Three, and the Many: God, Creation, and the Culture of Modernity, Cambridge, Cambridge University Press, 1993. (“Достоинство различия”. Издательство: Мосты культуры, 2008 г.. Перевод Б. Дынина. .См. также “Заметки по еврейской истории”, №№139-142.