ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Ах, доктор, доктор, нельзя быть таким порядочным. Если честно, то больным вовсе необязательно знать о себе всю правду, достаточно её видимости. Чем в тихом ужасе ожидать последний поезд, не лучше ли пользоваться радостями жизни как обычно?

Алик Шохат

ПОСЛЕДНЯЯ СУББОТНЯЯ НОЧЬ

– Нет, ты только послушай, послушай! – возбуждённо восклицал Миха, размахивая газетой. – Этого ни в каком романе не прочитаешь!

По давно заведенной привычке по пятницам в пять вечера они устраивали чаепитие на английский манер. Перепробовали все чаи, какие только можно было раздобыть в Иерусалиме, и те, что им привозили друзья из других городов и из-за границы, но говорить за столом всё равно было решительно не о чем. Эстер, как правило, сидела молча, гладя рукой блестящую поверхность ещё не начавшего

нагреваться самовара, потом брала чайник с заваркой, разливала по чашкам, подставляла их под краник и открывала его. Миха все это время листал свежие полосы газет в поисках любопытных заметок.

– Вот, нашёл! – радостно провозгласил Миха и свернул газету вдвое, чтобы она не мешала размешивать ложечкой очередной экзотический чай. – Женщина 59 лет приговорена за жестокое убийство мужа к пожизненному заключению…

«За что можно прикончить мужа? Наверное, за супружескую измену!» подумала Эстер и стала слушать дальше:

– Как оказалось, – врачи поставили ей (- ну, той женщине, – уточнил Миха) смертельный диагноз и – цитата: «Мысль о том, что 66-летний супруг продолжит наслаждаться жизнью, в то время, как она окажется прикованной к постели, не давала ей покоя. И женщина задумала убийство спутника жизни. Утром, когда муж собирался на работу, набросилась на благоверного и наносила удары ножом с зазубринами, пока он не застрял в теле жертвы, затем схватила на кухне большой мясной нож и продолжала экзекуцию, не обращая внимания на мольбу несчастного вызвать «скорую помощь». Всего подсудимая нанесла супругу 65 тяжёлых ранений и остановилась только тогда, когда тот рухнул на пол, истекая кровью. Спустя короткое время он скончался…»

– Всё! Не хочу больше слышать! – Эстер с силой ударила кулачком по столу.

– Подожди, ещё не всё…

– И не уговаривай! Скорее всего дети, потерявшие отца, потребуют многотысячной компенсации…

– Да нет же! Не о том… – пытался настоять на своем Миха.

– Я сказала: всё! – как отрезала Эстер и начала убирать со стола.

Миха обиженно пожал плечами, на этот раз свернул газету в трубочку и пошёл в салон смотреть телевизор.

У Эстер разболелась голова. Она легла в спальне вздремнуть, но сон не шел.

«Та женщина и вправду ненормальная», – подумала Эстер, невольно возвращаясь к услышанному. «Вместо шести десятков ударов можно было одним махом… Как это говорят: «Одним махом семерых побивахом»… Ну, достала бы пистолет… Не мучала бы человека… Боже, о чём это я?.. Неужели нет других способов отомстить за измену, кроме как убить мужа?..»

Эстер вспомнила, что завтра идет на приём к онкологу: «А что, если и мне поставят такой диагноз, ну, типа, сколько там жить осталось?.. Куда деваться? Порешить мужа?.. Самой стрельнуться?.. Или то и другое вместе?..»

Миха в салоне тихо кашлянул, зная, что жена отдыхает. А потом ещё и уменьшил громкость в телевизоре.

Ей было всё равно. Она уже давно разлюбила мужа. Когда-то сошлась с ним почти случайно. Их мамы дружили. Мама Михи раздобыла для детей две путёвки на семейный курорт. Чтобы поехать туда, надо было расписаться. Почему бы и нет? Для неё, Эстер, это было не более, чем забавное приключение. Можно и соединиться законным браком, а разонравится – развестись. Раз – и снова свободные люди! Успели перед санаторием даже маленькую свадебку отыграть. Позвали друзей, веселились до упаду. А потом в номере одна постель и надо как-то с ней управляться. Миха, совсем мальчик, предложил, что будет спать на полу. Она запротестовала. В итоге договорились, что проведут посредине кровати границу – натянут красную ленточку – и будут её соблюдать. Но в первую же ночь, конечно, не выдержали. Едва запрыгнув в постель, кинулись друг другу в объятия и, как умели, сошлись в безумном единении. И только под утро крепко уснули, не разжимая объятий.

Они быстро свыклись с тем, что уже полноценные муж и жена, первые годы сближались чуть ли не каждую ночь, иногда дважды, трижды… Когда переехали в Израиль и родили двух сыновей, начались бытовые проблемы. Постепенно интимные запросы отошли на задний план. Год от году им становилось всё скучнее на домашнем ложе, пока, наконец, они поменяли двуспальную постель на две односпальных и разъехались по разным комнатам, благо, просторная иерусалимская квартира давала такую возможность.

Миху ценили в компьютерной фирме, где он был ведущим программистом, Эстер тоже была в почёте как лучший социальный работник района. А дома они с трудом терпели друг друга. Мальчики выросли, отслужили в армии, нашли хорошие работы, женились, купили собственное жильё, понарожали своих детей, которых часто оставляли на попечении деда с бабой. И пока квартира полнилась ребячьим гамом, жизнь казалась вполне оптимистичной. Но стоило Михе и Эстер остаться наедине, как ощущение супружеского согласия тут же улетучивалось.

Быть может, причиной этому был неприятный случай, произошедший лет десять назад, но по-прежнему торчащий занозой в сердце Эстер. Миха банально изменил ей. На одном из корпоративов выпил больше обычного, стал приставать к какой-то случайной знакомой, взялся отвезти до дому, и так с ней и остался. На ночь.

Эстер в тот вечер была простужена, сидела в салоне укутанная в плед, со своей любимой Цветаевой в салоне. Допоздна ждала мужа, не дождалась и уснула с книжкой в руках.

Рано утром он явился и, точно как стихотворении, которое она накануне опять перечитывала: «Вчера ещё в глаза глядел, а нынче – всё косится в сторону!». Чувствовала, что вот-вот расплачется, а вместо этого вдруг рассмеялась. Да нет же, всё это из дурного анекдота: загулявший муж, у которого в портфеле обнаружились чужие женские трусики, просит супругу: «Ну придумай хоть что-нибудь!»

Врать? Чего Миха не умел, того не умел. Стоял перед ней опустив голову и только время от времени поднимал испуганные глаза, безмолвно вопрошая, можно ли ждать прощения.

Эстер не выставила его из дома. Но и не простила. Хотя общались по всем домашним вопросам как обычно. Да и застолье нередко было общим…

Сегодня вспоминать об этом не к месту.

Мысли крутились вокруг завтрашнего приёма у онколога.

Всё прошло примерно так, как она представляла. Моложавый русскоязычный врач поинтересовался её здоровьем, пробежал глазами медицинские записи в компьютере, результаты анализов, затем, видимо, рентгеновские снимки.

Попросил раздеться до половины, пощупал ещё не утратившую былой красоты грудь, задержавшись рукой на правом соске чуть дольше, чем требовалось. Откинулся на спинку стула и начал говорить как можно более спокойным тоном:

– Болезнь на последней стадии. Будем делать химию. Поможет ли? Если честно, то вряд ли. Надо будет постричься «под нолик».

И врач ободряюще кивнул начинающей седеть головой.

Эстер рискнула задать ему вопрос:

– И долго я протяну, доктор?

– Если честно, месяца три. А может, всех нас переживёте. И такое бывает. Всё в руках Божьих. Особенно в Иерусалиме.

Если честно… Ах, доктор, доктор, нельзя быть таким порядочным. Если честно, то больным вовсе необязательно знать о себе всю правду, достаточно её видимости. Чем в тихом ужасе ожидать последний поезд, не лучше ли пользоваться радостями жизни как обычно?

Эстер хотела встать со стула, но ноги будто сделались ватными. Доктор заметил её замешательство, галантно подал руку. Она медленно пошла к выходу из здания и, только оказавшись на улице, вздохнула полной грудью.

Иерусалимская осень была в разгаре. Деревья донашивали пожелтевшую листву, чтобы тихо пережить зимние непогоды и встретить будущую весну омолодившимися.

Стоя на остановке в ожидании автобуса, Эстер неожиданно подумала о Михе. Запоздалая злость волной окатила её:

«То есть, я сдохну, а он останется, будет выпивать, развлекаться с девками, возить их за границу… Или женится на какой-нибудь пройдохе, не приведи Господи! Убить его мало, вот что!»

И тут Эстер задрожала от мысли, что едва не поставила себя на одну доску с реальным убийцей.

«О, нет! Только не это! Ведь есть же другие – мирные – способы женской мести. Одним махом разрубить гордиев узел – но не ножом же!»

И тут ей в голову пришла идея, поразившая своей простотой. Как она раньше об этом не подумала. Ну да, когда они только приехали, Миха первым записался в ульпан на курсы иврита специально для компьютерщиков. Её же направили в другой ульпан, где создавалась женская группа с соответствующей тематикой. И надо же, в этом олимовском бабьем царстве неожиданно оказался один мужчина, поскольку к тому моменту запись всюду закончилась. По имени Юра, но все девчонки обращались к нему ласково: «Юрчик!».

Был он художник, кажется, из Киева. Хорош собой, но и стеснителен невероятно. Полульпана ухаживало за ним, а вторая половина, которые постарше, завидовала первым. Эстер уже была в возрасте, но ещё сохраняла девичью свежесть. Когда некоторые не в меру продвинутые барышни интересовались у Юрчика, пишет ли он обнаженную натуру и можно ли заказать у него портрет голышом в полный рост, она только укоризненно качала головой.

Но сам Юрчик отдавал предпочтение исключительно Эстер. Они сидели за одним столом, и однажды, оставшись после занятий в пустом кассе наедине с Эстер, Юрчик схватил её в охапку и попытался поцеловать в губы. И тут же, получив оплеуху, стал извиняться.

– Не смейте так! – гневно обратилась к нему Эстер и зачем-то добавила: – У меня муж, дети!

Больше Юрчик к ней не приставал. Потом пересел за другой стол к красотке Софи, собиравшейся идти в топ-модели. Она была к нему более благосклонна, строила глазки на переменах и позволяла прилюдно обнимать себя.

Эстер была довольна, что поставила нахала на место, но временами ловила на себе влюблённый взгляд Юрчика, как бы говоривший: «Всё равно ты будешь моей!».

«Ну да, конечно!», мысленно отвечала ему Эстер и в то же время невольно любовалась его по-детски веснушчатым лицом, крепкими руками и лёгкой походкой. «Вот уж кому-то повезёт, так повезет», вздыхала она, вспоминая собственный постылый быт, вечно занятого мужа, которому сама заказала дорогу в свою постель.

Теперь же, когда Эстер ясно предупредили о скором расставании с миром, в котором она родилась, росла, училась, влюблялась, рожала детей и даже делала выбор между родиной нелюбимой и родиной действительно родной, ей оставалось отдать последний долг – месть. Месть за измену – пусть единичную, пусть случайную, пусть даже понятную, но от того не переставшую быть изменой. Она тоже изменит Михе. Но сделает это не с кем-то из нынешних знакомцев, которые безуспешно домогались её, а с человеком из прошлого, которому она просто нравилась, а он нравился ей. Может быть, между ними и могла случиться любовь, но не срослось. Когда-то он страстно желал её, и вот теперь, через двадцать лет – на, получи на блюдечке с золотой каёмочкой.

Только как его найти, Юрчика? Хоть и жили они в одном городе, но встретились всего раз за все эти годы после окончания ульпана. При встрече оба смутились и постарались быстро разбежаться. Видимо, свежи были воспоминания о так и несостоявшемся романе.

Дома Эстер разыскала старые записные книжки с данными соучениц по курсам иврита. Почти у всех обычные телефоны не действовали. Пришлось по разным каналам искать номера смартфонов, окольными путями добывать информацию о смене фамилии, адресов, разве что не пола.

О судьбе Юрчика никто ничего не слышал, кроме единственного человека – красотки Софи. И то лишь потому, что была за ним замужем, а потом они разошлись. О причине развода сказала одним словом: «Лузер!». Вроде получил место в хостеле, но в каком, она не знает.

Эстер подняла на ноги сослуживцев по социальной службе и за пару часов Юрчик был обнаружен в одном из городских хостелей.

Как и было рекомендовано онкологом, Эстер постриглась наголо. Посмотрела на себя в зеркало и удивилась: странно, стала выглядеть моложе и даже немного привлекательнее, как в те далёкие времена, когда училась в ульпане.

Миха, увидев её без привычной каштановой копны, поморщился. Всё понял. Ничего не сказал, достал из шкафа косынку, купленную когда-то в Париже и так и не надетую Эстер, мол, «слишком яркая, не мой стиль», положил её перед женой. Она завязала косынку и на этот раз понравилась себе: такая, знаете ли, развесёлая иерусалимская птаха средних лет…

В ближайшую среду Миха собирался лететь на конференцию компьютерщиков в Амстердам. Два дня заседаний, потом экскурсии по городу и окрестностям для желающих и в субботу вечерним рейсом возвращение на родину.

Эстер подумала, что для осуществления своего плана у неё есть по крайней мере сутки, начиная с вечера пятницы и заканчивая… Впрочем, когда и, главное, чем закончится это странное приключение, она думать не желала. По крайней мере, если ей дали правильную наводку, она застанет своего давнего знакомца прямо в его апартаментах и субботняя ночь будет в их распоряжении. Но чем ближе был конец недели, тем более одолевали сомнения. А после отъезда Михи она хотела и вовсе отменить это сомнительную затею. Но как только вспоминала сакраментальное «если честно», то укреплялась в своем решении, потому что когда она уйдет из жизни, такой возможности уже не будет…

В пятницу с утра Эстер овладела тихая истерия. Она перекладывала с места на место нижнее бельё, платья, туфли, украшения… Было совершенно непонятно, что надеть к этому загадочному свиданию. Явится ли она перед Юрчиком зрелой женщиной, ответственной за свои поступки, или легкомысленной дамой, которая косит под доступную девушку?.. Потом ей под руку попалось шёлковое платьице с алыми маками на чёрном фоне. Именно в нём она чаще всего приходила на занятия, и эти маки так восхищали Юрчика, что он даже грозился написать с ними натюрморт. Нашлись и древние фигурные туфельки на низком каблучке, которые она донашивала в первый год жизни в Иерусалиме за неимением денег на новые. Ну и самая большая «драгоценность» – копеечная брошь с кошачьей мордочкой, сверкающей зелёными глазами. «Где купила?» – спрашивали все, кто видел её впервые.

К началу субботы Эстер была полностью экипирована так, чтобы Юрчик не мог не узнать её даже спустя двадцать лет после их последней встречи. Разве что парижский платок выпадал из этого ансамбля, тем более, что подобного рода головных уборов она не любила и вплоть до наступления зимних холодов не носила.

Сев в такси, Эстер почувствовала, что заветный рубикон перейдён. Незачем считать себя порядочной женщиной, если ты способна изменять мужу. Даже в отместку за его измену. А вообще надо бы забыть об этом грустном инциденте. Сколько воды сплыло… Какая разница, если супруги равнодушны друг к другу? Не будь измены, может, их отношения восстановились бы и они снова… Нет, просто нельзя унижать женщину, которая делит с тобой хлеб и кров. За это надо отвечать. Пусть даже той ценой, что придумана ею…

Машина остановилась у входа в хостель – полукруглое здание, составлявшее квартал. В холле никого не было. Впору подумать, что все обитатели хостеля ушли на вечернюю молитву в синагогу, но из-за каждой двери слышался то звук работающего телевизора, то разговор на повышенных тонах, а то и стук молотка местного умельца…

Субботний лифт работал. Эстер в одиночестве поднялась на последний четвертый этаж, прошла по увешанному любительскими картинами коридору и остановилась у нужной двери. Минуту помедлила, нажала и придерживала кнопку звонка, пока дверь приоткрылась и в проёме появилось чьё-то чужое лицо.

– Мне Юрчика, – еле слышно пробормотала Эстер, опасаясь, что перепутала номер квартиры. Дверь резко захлопнулась, но через минуту распахнулась снова. Перед ней стоял незнакомый мужчина с всклокоченными волосами. Давно небритая щетина чёрного цвета, хотя сам он, кажется, белокурый. Мужчина был в заношенной майке и мятых пижамных штанах, которые поддерживал одной рукой, а другой оперся о косяк двери. Прищуренными глазами испуганно смотрел на пришелицу.

– Вам кого? – спросил приглушённым голосом. От него несло перегаром, а сама комната была полна запахов пригоревшей еды.

– Ну, наверное, вас, – отвечала Эстер. Сквозь странный облик мужчины начинали проступать знакомые черты.

– Пропусти же меня, Юрчик! Неужели не узнаёшь?

Глаза мужчины широко раскрылись. Почти с ненавистью он поглядел на Эстер, пока, наконец, не прохрипел:

– Зачем ты пришла? Поглядеть на мое убожество?

– Бог с тобой! Что ты говоришь! – отвечала Эстер, оглядываясь вокруг, чтобы в этом бедламе найти хоть один целый стул.

– Считай, что тебя посетил социальный работник. Говори, не стесняясь, в чём нуждаешься, чем можем – поможем! – бодрым тоном произнесла Эстер, и тут же мысленно ужаснулась: «И с этим уродом я собиралась целоваться? Ночь провести?»

Она еще раз бросила взгляд на Юрчика и неожиданно для самой себя сказала:

– Ты бы хоть помылся по-человечески! Неужели у тебя нет свежей рубашки?

Юрчик, пожав плечами, направился в ванную. Эстер крикнула ему вдогонку:

– Да, и побрейся, пожалуйста. А то зарос, как… как…

Она так и не нашла подходящего сравнения. Просто никогда раньше не имела дела с такими запущенными пациентами. Даже тяжело больные в её районе имели куда более ухоженный вид.

В жилище Юрчика всё было вперемешку: остатки еды, счета за коммунальные услуги, грязная одежда и – кисти, тюбики с красками, альбомы, даже палитра, так и не очищенная от использованных цветов.

«Ну да, он же художник! Совсем упустила из виду. Странно, что нет ни одной его картины. Только журнальные репродукции, какие-то вырезки, дипломы в рамках… Куда же он прячет собственные работы?»

Эстер открыла широкое окно в салоне и зловонные запахи постепенно улетучились. А вместе с ними растворились в голове мысли о мести, для осуществления которой она собиралась использовать этого несчастного.

Но вот Юрчик закончил мыться в ванной и, завернувшись в банное полотенце, прошел в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Когда он снова появился в салоне, она ахнула от удивления. Неужто в этом хостеле из обычных кранов течет живая вода? Мужчина, скорее похожий на старика, будто вернулся к своему к своему истинному облику – симпатичного парня, которому благоволили женщины ульпана. Разве что немного повзрослел.

– Тебя не узнать, Юрчик! – воскликнула Эстер. – Ты поразительно быстро перевоплощаешься!

– Да нет, это тебе кажется. Ну помылся, ну побрился, ну против обыкновения полил себя одеколоном – разве этого достаточно, чтобы стать другим? Я долго был в депрессии, не для кого было стараться. Все эти годы я думал о тебе. Несколько раз порывался позвонить, но…

– Что – «но»?

– Ты же сама говорила: муж, дети…

– Да, конечно. И всё же мы могли помочь друг другу.

Он недоумённо посмотрел на Эстер:

– Как это? Мне ведь нужна была не твоя дружба. А ты, вся, какая есть.

– Вот и получай! – негромко произнесла Эстер и приложила указательный палец ко рту: мол, больше не задавай никаких вопросов. И через пару минут: – Попьем чайку, что ли?

В полной тишине они соорудили что-то вроде субботнего стола. В холодильнике у Юрчика нашлась баночка гефилте фиш, хрен. Ещё утром добровольцы раздавали жильцам хостеля свежеиспеченные халы. Ну и бутылка красного сладкого «Кинг Дэвид».

Они накрыли стол льняной скатертью и поставили две свечи. Зажгли их, как и положено, за 18 минут до наступления Субботы. Юрчик лично следил по часам, чтобы не ошибиться.

Не спеша поели, пригубили вина, выпили по стакану зеленого чая с мятой. Свечи погасли и никто не решался заговорить первым. Наконец Юрчик поборол свою стеснительность:

– А можно в еврейский шабат слушать нееврейскую музыку? – спросил он, как бы обращаясь к себе самому. И отвечал: – Я думаю, если музыка божественная, то можно.

– Ты знаешь такую музыку? – недоверчиво покачала головой Эстер. – И как она называется?

– «Последняя субботняя ночь» Грига.

Эстер вздрогнула. Это она переживает первую и последнюю субботнюю ночь с близким человеком! Возлюбленным? Да ладно, при чем здесь любовь! Две кометы на какое-то космическое мгновение сблизились, и, чтобы не разрушить друг друга, должны расстаться. Навсегда…

Заиграла музыка. Грустная, как и всё у Грига. Они пересели на диван. Эстер положила голову на плечо Юрчику. Он бережно гладил её, ощущая пальцами, как колются кончики остриженных каштановых волос. Даже не задумывался, зачем она постриглась наголо. Значит, надо было.

В последний раз прозвучала печальная мелодия и растаяла в глубине субботней ночи.

– Пора спать! – сказал Юрчик и сам испугался своих слов. Но Эстер была совершенно спокойна:

– Да, конечно. Только я переоденусь здесь, в салоне. Отвернись, пожалуйста!

Пока он стоял лицом к стене, Эстер сняла с себя всю одежду и надела взятую из дому ночную рубашку с украинской вышивкой – подарок мамы на свадьбу, так ни разу и не надетый.

– Теперь веди меня в свой любовный чертог, – обратилась к Юрчику и засмеялась каким-то грустным, безнадёжным смехом.

Юрчик был так взволнован, что не обратил внимания на её паническое настроение. Он открыл перед ней дверь спальни, где горел одинокий ночник. Широкая двуспальная кровать, оставленная ему по решению суда о разделе имущества с Софи, была застелена белоснежным бельём (и когда же он успел?). Это первое, что бросилось в глаза Эстер.

Осмотревшись, она заметила, что стены завешаны сверху донизу какими-то портретами, изображенные на них лица показались ей знакомыми. Но в полутьме спальни было не разобрать…

Эстер попросила Юрчика включить свет. Он минуту поколебался, но потом выполнил её просьбу.

Она буквально вскрикнула от удивления. В это невозможно было поверить! На всех портретах – акварелью, маслом, тушью, сангиной, карандашом была… она. В профиль, анфас, издалека, совсем близко… В самых разных стилях… Но всюду узнаваема, не спутаешь ни с какой другой…

– И это всё, что ты писал все эти годы?

Юрчик пояснил:

– Есть ещё много работ, но я их отнес в подвал. Кем только меня не называют: лузером, шлимазлом, неудачником. Все думают, что я смирился, вышел из игры, именуемой искусством, и не буду никому мозолить глаза. Но на самом деле я победил. Потому что со мной была ты!

– Ради Бога! Что ты несешь! Мы за все эти годы виделись всего раз и то мельком. И ты хочешь сказать…

– Да, – горячо заговорил Юрчик, – у меня не было иного выхода. Я писал портреты, чтобы владеть тобой безраздельно, чтобы, наконец, никогда не расставаться.

– Сумасшедший! Сумасшедший! – закричала сквозь слёзы Эстер.

Утром они проснулись совершенно обессилевшие.

Солнце уже взошло, когда Эстер осознала, что ей пора возвращаться – куда? Не говорить же Юрчику, что это их последняя встреча – перед чем? Соврать, что будут видеться хотя бы изредка – для чего?

Вот ведь как всё обернулось! Казалось бы, измена – это просто, однако смотря для кого. Но, уходя в небытие, она обязательно поблагодарит Всевышнего за подаренный ей Случай. И заранее напишет в завещании, чтобы на поминках играли «Последнюю субботнюю ночь»…

Юрчик в прибранном Эстер до блеска кухонном уголке варил кофе, готовил какие-то бутерброды. Но она от всего отказалась.

За эту ночь Юрчик, казалось, помолодел, даже похорошел, вернул уверенный взгляд своих голубых глаз.

– Тебя проводить? – спросил, видя что она собирается уходить.

– Бог с тобой! Сегодня же суббота и транспорт не ходит. Пройдусь пешком!

– Близкий свет?

– Ну, полгорода пересечь. Не впервой. Когда только приехали в страну и не такие расстояния преодолевали на своих двоих.

Юрчик озадаченно почесал затылок:

– Чем же тебе помочь?

– Ты уже сделал всё, что мог. И более того. Хоть раз в жизни, но каждый человек должен пережить свою сказку. А у нас оказалась одна на двоих. Не унывай! У тебя теперь всё будет классно. Я загадала.

– Мы можем видеться хотя бы время от времени? – спросил он умоляющим тоном.

– Не уверена. Но я все равно остаюсь с тобой. В портретах, которые ты написал. И в той радости, которую мы принесли друг другу в нашу последнюю субботнюю ночь…

Юрчик подумал, что она имеет в виду Грига, и ему стало тепло на душе от того, что их объединяет и уже никогда не разведет.

Миха прилетел на исходе субботы, но ближе к полуночи. Был на подъёме: выступление на конференции удалось, много отзывов от серьезных айтишников, завязались нужные контакты.

Эстер оставалась ко всему безучастна. Миха знал, что она готовится к химиотерапии и в такой ситуации поводов для оптимизма совсем немного.

А она заперлась в своей спальне и вспоминала события прошедшей субботы. Поразительно, но она на целую ночь забыла, что привело её в жилище Юрчика. И только шагая в свой ненавистный дом через весь Иерусалим с его такими знакомыми и родными проспектами и площадями, подъёмами и спусками, старыми домами и современными небоскрёбами, с травой и деревьями, с разноликой толпой на улицах, Эстер поняла, чего ей будет не хватать там, откуда возврата нет.

Следующим утром позвонили из больницы и попросили снова зайти к онкологу по неотложному делу. Записываться заранее не надо, пропустят без очереди.

Сидела в знакомом кабинете, чтобы лишний раз не нервничать, рассматривала медицинские плакаты на стенах и терпеливо ждала, пока врач закончит говорить по телефону. Вот он отключил аппарат, положил его перед собой и с укоризной посмотрел на Эстер, как будто она виновата во всех неурядицах, о которых пойдет речь:

– Если честно… Ну бывает… Путаница произошла… Виновных накажут…

– О чём это вы? – не поняла Эстер.

– Если честно… – он словно поперхнулся этими словами. Откашлялся и заговорил уверенным голосом: – В компьютер внесли анализы другого человека. А у вас всё в порядке. Если честно, вы полностью здоровы.

И через минуту как бы между прочим:

– Что вы делаете сегодня вечером? Знаю неплохой ресторан. Могли бы приятно провести время!

Эстер посмотрела на него почти злобно. Покинув кабинет, забилась в глухой закуток в коридоре и зарыдала. Как если бы отрицательный анализ подтвердился и выхода больше не оставалось.

В конце недели, в пятницу, они с Михой, как обычно, сидели за самоваром. Пробовали привезённый из Амстердама то ли индонезийский, то ли мадагаскарский чай. Миха просматривал свежую газету, вдруг отложил её в сторону и обратился к Эстер:

– Помнишь, я как-то читал тебе о женщине зарезавшей мужа. Якобы ей поставили диагноз рак. Ты почему-то не захотела выслушать до конца. На самом деле оказалось…

– Не надо. Я знаю, – оборвала его Эстер…