ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Бывал и дерзок, и смешон,
Плясал, играл на флейте…
А вот детей своих и жён
Не помню, хоть убейте…

Марк Вейцман

СЛЕДЫ    ПРЕБЫВАНИЯ

***

То поясной портрет любительский,
На коем фоном – дом родительский.
То голосок с тоской латентною,
Присвоенный магнитной лентою,
То медный ларчик, чудом выживший, —
Его бока покрыла патина.
То на подушке, шёлком вышитой,
Неисчезающая вмятина…

ФРЕБЕЛИЧКА. 1946

Седая, бледная, из бывших,
Тонувших некогда, но всплывших,
Чей долг служебный до шести
Нас, несмышлёнышей пасти.

Вот в Ботаническом саду
Мы ищем дрок и лебеду,
А вот котёнка подбираем,
Чтобы его усыновить,
И тень кленёнка измеряем,
Чтоб высоту установить,
Сопоставляя с тенью щепки,
В пахучих зарослях сурепки
Находим сусличью нору…

А на окраине, в яру,
Который Бабьим называют,
Её родные «почивают» …

И я когда-нибудь умру…

ОТРОЧЕСТВО

Свистящий о счастье щегол.
На скользкой брусчатке футбол.
Колени и локти в крови.
Тугие колодки любви.

Атлет, чернокнижник, буффон.
Свинчатка, стилет, патефон.
Кулачных сражений чреда.
«Победа, обеда, беда».

В бараньих папахах вожди,
Добра от которых не жди.
Картишек и шашек рапид.
В чернилах крамольный карбид.

Да «Хава нагила» в башке –
Подобие шила в мешке.

***

Через 70 лет после того, как я
бросил музыкальную школу,
одна бывшая «девочка из нашего
двора», с которой мы не виделись
полвека, узнав об этом, погрустнела:
«А ведь я все эти годы, — сказала она, —
была уверена в том, что ты музыкант».

Я жил реальностью советской,
Рутиной, липкой, как коллодий,
Но для девчоночки соседской
Был укротителем мелодий.

В отлично выглаженном фраке,
Традиционно бледен ликом,
В концертных залов полумраке
Всю жизнь на скрипочке пиликал.

Спасибо, милая Лариса,
За параллельную карьеру,
За неготовность к компромиссу
И расположенность к Триеру,

И умилительную коду
К одной печальной сонатине.
И за хорошую погоду
В нагорном нашем Модиине!

***
Звёзды в небе пламенели,
Снег под шинами визжал.
Шёл малютка по панели,
Посинел и весь дрожал.

Он не ел вторые сутки,
Соблюдая статус-кво,
Но прохожие, ублюдки,
Не глядели на него –

Ни нарядные толстухи,
Ни вальяжный старикан,
Ни адепты бормотухи –
Пролетарии всех стран.

Социальные же службы
И народные слои
Отоваривали нужды
Исключительно свои.

И, невзгодами изжёван,
Прислонившись к гаражу,
Прошептал малец: «Ужо вам…
Никого не пощажу…»

Тут корабль инопланетный
Над округою завис,
И пришелец незаметный –
Не поймёшь, где верх, где низ, —

Накормил мальца блинами
И, похлопав по плечу,
Предложил: «А хочешь – с нами?» —
И малец сказал: «Хочу» …

С той поры – сплошные беды:
То холера, то война…
Ох, и зря ж мы, оглоеды,
Проглядели пацана!

ОШИБКА

Фима Барский, сварщик, как-то раз
Вызван был к директору завода.
«Ты, — ему сказали, — пидарас,
Получил посылку из Ашдода!
Буржуазный националист –
Вот ты кто, не наш товарищ Барский!»
«Нет, — ответил сухо наш стилист, —
Вы, увы, ошиблись – пролетарский!»

***
Здесь резвился Шурка Цемах,
Шухерил и фарцевал,
Комиссарам в пыльных шлемах
Пылесосы доставал

И на улице Петлюры,
Прежде звавшейся Лазо,
Постигал азы культуры
В обезьяннике СИЗО.

И поставлен был на счётчик,
И шутил, живя в кредит,
Что нефрит врождённый почек
Офигенно молодит.

Здесь, как в прошлом некий Феликс,
Инспектировавший ЧОН,
Догадавшись, что не Феникс
И смекнув, что обречён,

Рядом с площадью Бандеры,
От тюрьмы наискосок,
Презиравший полумеры,
Прострелил себе висок.

В остальном же всё как было:
Шоу-бизнес, арт-нуво,
Миру – мир, судью на мыло! –
Будто не было его…

ВЕНЕЦИЯ

Я здесь рождался и живал,
Как в масле сыр, катался,
И здешний грешный карнавал
Мне в кровь и плоть впитался.

Я видел казни догаресс
Весеннего улова
(их выполнял головорез
в буквальном смысле слова)

И то, как некий бармаглот
Того головореза
Двумя ударами в живот
Довёл до энуреза,

И как я сам кому-то мстил,
Стремясь к туманным целям,
И с Казановою кутил,
И пил с Абарбанелем,

Бывал и дерзок, и смешон,
Плясал, играл на флейте…
А вот детей своих и жён
Не помню, хоть убейте…

И вот в который раз я здесь,
На острове Джедекка,
Как ожидаемая весть
Из будущего века.

На терминале под дождём
Вращается флюгарка…
Не в честь меня ли возведён
Собор святого Марка?!
***
Отбываю, проверив запоры
И ввинтив блокираторы в рамы.
Лучше гор могут быть только горы.
Лучше дам могут быть только дамы.

И судам, что, плывя по теченью,
Из варяг направляются в греки,
Пособляет моё изреченье:
Лучше рек могут быть только реки.

Да и те убедить нас могли бы,
Заливая водой буераки:
Лучше рыб могут быть только рыбы,
Ну а раков, естественно, — раки.

И лишь ты, не имея дублёров,
И ни с кем не сравнимая вчуже,
Уже больше не повод для споров
В категориях «лучше» и «хуже».

***
На фоне буйных здешних краль,
Кобыл, не знавших окорота,
Вы совершенны, как спираль
В три с половиной оборота.

Поэт ошибся, впопыхах
Черкнув: «прекрасна без извилин», —
Забыв, что нам без них – никак,
И что лишённый их дебилен.

Недаром Вас как симбиоз
Ума и ярких внешних данных
За фильм «А гиц ин паровоз»
Канонизировали в Каннах,

И я, дабы не впал народ
Во власть опасных побуждений,
Безбожно вру, что вы лишь плод
Моих злосчастных заблуждений.

***
Словно бы облитый жёлтой охрой,
В ящике у входа в кафетерий
Нерукопожатный Ванька Мокрый
Встретился с Цветком Душистых Прерий.

В зале посетители шумели,
Бар табачным дымом наполнялся.
Тот, кого, похоже, звали Мэри,
От прикосновений уклонялся.

Но когда у Мокрого на листьях
Слёзки заплясали грустный танчик,
Девушка шепнула по-английски:
«Ах, какой чувствительный пацанчик!»

При таком раскладе благотворном
Впору б и финалу стать счастливым,
Коль не пофартило б силам чёрным
Вызвать неприятности с поливом.

Горе оказавшимся в кювете
Вместо пребывания в нирване…
Есть ли что печальнее на свете
Повести о Мэри и Иване?!

***
Редеет облаков летучая гряда…
                                           А. С. ПУШКИН
Какой сегодня день –
Четверг или среда?
Подумаешь, беда –
Стащили с пьедестала!
Летучая гряда
Редеть не перестала,
Живучая звезда
Всё там же, где всегда!

Какой сегодня век?
О, нет, не может быть!
Вы шутите, мадам!
Ужели двадцать первый?
Зачем же этот смерд,
Прокуренный и нервный,
Всё голову кайлом
Мне тщился расшибить?

В подвале термостат
И гусеничный трак,
И пыльный полумрак,
Присущий жизни вечной.
Спасибо, Герострат,
Что сбросить этот фрак
Ты мне помог за так –
По доброте сердечной…

***
И словом в триаде,
И слогом в шараде,
И лодкой я был,
И веслом.
Меня называли

Орлёнком в отряде,
А девки в Араде –
Орлом.

Меня зазывали,
Меня призывали,
Судя обо мне
На фу-фу.
Меня покупали
На книжном развале,
Потом запирали
В шкафу.

Бывало, порою
Певали, не скрою,
На местной и вражьей
Волне
И жрали на мне
Бутерброды с икрою,
И карты сдавали
На мне.

А дети, устав
От учебной нагрузки
И встретив меня
На пути,
Глаза округляли:
«Гляди-ка, нерусский,
А пишет, как русский.
Почти».

ИЗ ПИСЕМ НЕРИМСКОМУ ДРУГУ

Петя, курица не птица ведь,
Палестина – не Аравия,
И отнюдь не аравийцами
Обустроена Рехавия.

Называли их то маврами,
То, бывало, сарацинами,
Но не путали Аравии
Ни с какими палестинами.

«Палестинцы», Петя, выдумка
Для жонглированья Азией,
Что безнравственною выдана
Кагебистскою фантазией.

Так что ты её сторонников,
Уличённых не ко времени,
Колошмать моим трехтомником,
И желательно – по темени!

***
Чтоб фортуны провалы заполнить,
Чтобы выстоять в мире пустом,
Мать морозную зимнюю полночь
Вышивала «болгарским крестом».

Нитки кто-то прислал из Китая,
Назывались они «мулине».
Этот снег до сих пор не растаял,
И свеча не погасла в окне,

Не утратили блеска алмазы,
И чрезмерно изогнутый серп,
Никогда не меняющий фазы,
На задворках небес не померк.

Море йодом и серою пахнет,
В бухте рыбья кишит мелюзга,
От хамсина смоковница чахнет,
Санный след заметает пурга.

***
«Добро должно быть с кулаками» —
Провозгласил не Мураками
И не Куняев, суеслов,
А Шейнкман – стало быть, Светлов,

Хотя и в избах, и в салонах
И так все знали, что без оных,
Когда вокруг темным-темно,
Оно, считай, обречено.

И рав Кахане рек: «Евреи!
Мемориалы и музеи
Нас не спасают о жлобов.
Вооружайтесь до зубов!»

Но проницательного рава
Шакалов злобная орава,
Обдав токсической слюной,
Добила пулей разрывной.

Добро, чей промельк слишком редок,
Явись хотя бы напоследок,
Утешь увечных и больных –
Хоть с кулаками, хоть без них.

***
Ну что ещё козлам безрогим
Свершить такого злу в угоду,
Чтоб перестали их в итоге
Считать борцами за свободу?

Уж и душили, и травили,
И линчевали в честь субботы,
И жгли, и били, и морили –
А всё герои-патриоты,

И коллективный этот Каин,
Что столь безжалостен и бешен,
Для тех, кем страстно опекаем,
Всегда заранее безгрешен,

Хотя предчувствует печёнкой,
Жуя свой кат* в подземном схроне,
Что Авель новоиспечённый
Не засидится в обороне.

*кат – наркотические листья

ЭФФЕКТ ГРЕТЫ

Эко-шмеко-активистка,
Минирост и микромасса,
Селективная мутистка
И приспешница «Хамаса».

Вид пылающей печурки
Или тлеющей лампадки
Вызывает у девчурки
Психогенные припадки.

Ну а штраймлы или кипы,
Или талесы-талиты –
Истерические всхлипы
И фантомные колиты.

Не сиди я на приколе
В зарешёченной светёлке,
Я помог бы шведской школе
Выбить дурь из этой тёлки,

Боевое исступленье
Подавил бы спецзаданьем –
Мировое потепленье
Объявить похолоданьем.

Но теперь, когда мерзавка
Совершенно оборзела,
Я шагаю к ней с удавкой
Рассказать, что солнце село.

***
Бригантины и фелюги
Мимо берега плывут.
В них пираты с похмелюги,
Словно демоны ревут,

Байки травят, Флинта славят,
Мандолины теребят,
Под Вертинского картавят,
Под Высоцкого хрипят.

Миротворцы гостевые
Накрывают им столы,
Стихотворцы сетевые
Расточают похвалы.

Подкаблучники Минервы,
Заглушая птичий гам,
Лупят дольником по нервам
И верлибром — по мозгам.

И злодеи, как цветочки,
Поднесённые к огню,
Доведённые до точки
Увядают на корню.

Ноу-хау? Как ни странно,
И верней, чем пуля в лоб, —
Так что нашим графоманам
Мы обязаны по гроб.

Не тираним их, не гоним
И даём зелёный свет:
Ведь отныне листригонов
В наших водах больше нет!

Поощряем рифмоплётство?
Злим заносчивый Парнас? –
Безопасность судоходства
Актуальнее для нас!

***
В этой стране сослуживцы, соседи, друзья,
Словно во сне, выплывают из небытия.
В Хайфе родня, земляки в Маале-Адумим.
Эта страна нашпигована прошлым моим.

Можно хоть завтра, блюдя театральный шаблон,
За руки взявшись, отвесить прощальный поклон.
Главный итог подведён, и исчерпан сюжет.
На эпилог уже, кажется, времени нет.

Прошлого пакля торчит из пазов и прорех.
После спектакля, должно быть, и выпить не грех.
Пусть стариканы расскажут, расслабив ремни,
Как с ветряками когда-то рубились они,
А молодёжь разбитная слегка пофорсит,
В свой выпендрёж загоняя жаргонный «русит».

И старушонка седая внезапно всплакнёт,
И озорница младая притворно вздохнёт,
Звёздный петит отразит ключевая вода,
И ощутит неуместность свою тамада.