ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Требуя мужества осознания правды «жизни в реальности войны», Дана Кайла рассказывала о себе. В «говорящем» пространстве Дома Памяти Сыновей (Яд Лебаним), она превращала свой монолог в гимн Дочерям, недооцененным ни на войне, ни в быту. «Как бы ни было тяжело, сбрасывая обмундирование, мы «будем прихорашиваться: наряжаться, краситься, готовясь к столкновению с тенью ненависти. Наше оружие —  любовь. Мы еще посмеемся над нашими страхами!»

Злата Зарецкая

ВРЕМЯ ИСЦЕЛЕНИЯ

Обзор русско-израильского театра и фестиваля в Акко 2025

Что есть искусство в наше тревожное время после продолжающихся отзвуков октябрьского Холокоста и битвы на семь фронтов? Может ли творец заниматься лишь собственным самовыражением, убегая в мир своих иллюзий? Но прекрасное тоже способ вдохновить уставших от конфликтов. Если художник включен в напряжение ноосферы, слышит и дальнего и ближнего , если чувствует себя , по Мандельштаму «мыслящим тростником» —  каналом между небом и землей, между культурой, историей и публикой, как потенциальным другом, или исповедником, или судьей, или больным, раненым духом —  то есть надежда на образ, прожигающий сердце и спасающий…

Последние события в искусстве Израиля (балет «Гудини» Надежды Тимофеевой, о трюке исчезновении человека в параллель заложникам, два Орфея —  опера Глюка в постановке Йехезкеля Лазарова в НИО и драмсимфония с Анатолием Белым и Еленой Яраловой в ARTUP о тех, кто незабываем; Бетховен и Моцарт, прозвучавшие в Иерусалимском Симфоническом Оркестре мощно как «прорыв через море» в унисон Песаху … ) —  все эти произведения были попыткой осознать и преодолеть опыт духовной Катастрофы 7 октября, наполнить каждого, как в годы Холокоста, силой искусства. Они были восприняты с пониманием и благодарностью, ибо совпали с аурой общества, жаждущего исцеления.

Спектакли русско-израильской сцены и 45 фестиваля альтернативного театра в Акко стали для меня наиболее адекватным зеркалом культуры, возобновившегося после октябрьского потрясения социального диалога.

Как гипнотическое фэнтези возникла «мистическая комедия» «Музей чудес природы» в Мигдаль Эмеке. Светлана Пушкина и Анатолий Ковалев создали действо в духе имени театра «Якаранда» —  дерева, цветущего весной сиренью, —  как энергичный актерско-режиссерский сплав —  символ возрождения. Миром прекрасного в цвето-пластической гармонии актрис поразил зрителей авторский спектакль Виталия Новика о легендарной Айседоре Дункан «Жрица двух богинь» Рожденный в тяжких муках, он стал выражением «внутреннего поиска, страсти, боли и свободы» самого Мастера.

Надежда Бахман «Жрица двух богинь» Виталия Новика Фото Деда Саша

Оригинальное понимание израильского социума в новаторских постановках продемонстрировал режиссер Михаил Кайт —  выпускник двух театральных вузов —  Нисана Натива в Тель-Авиве и Камы Гинкаса в московском ГИТИСе. Учение Товстоногова и Камы Гинкаса —  его последователя о Театре, как «круге мысли» и «сценической провокации» —  манифест Михаила Кайта. Вслед за Учителями он создал израильско-российский симбиоз —  вариант «Третьего Искусства». Его «мультикультурный проект «Белый театр», предполагающий в «белом» весь спектр цветов, то есть столкновение контрастных традиций, рождает особо доверительное отношение к публике как умному собеседнику, чей интеллект —  исповедальное поле режиссера, сеющего свои прозрения, как зерна для пробуждения урожая реакций сопонимания!

«Последняя пьеса А. Чехова» Михаила Кайта «Аня» —  Диана Флейер, «Петя»-Иван Забашта Фото Лев Гельфанд

Это актуальный театр философского диалога об общей боли, складывающийся из сценических метафор, психологического гиперболизма точной игры, «говорящих» деталей… —  всего, чтобы режиссеру высказать заветное. И порой неважно, поняла публика или нет, выдержала ли режиссерский эстетический пресс… Свободно владея ивритом —  местными кодами культуры, будучи успешным актером израильского театра и кино и человеком современным, думающим и сопереживающим всему, что происходит в Израиле и мире, он сознательно выбрал путь провокативной условной режиссуры во имя просветления и трансформации зрителя, подключения к напряжению истины. Никаких игр с публикой нет, есть невидимая четвертая стена, на которую натыкается зритель, даже если он в метре от сцены. Есть, как в «Паневежисе» Юоза Мильтиниса, в традиции литовского театра (из него и К. Гинкас), максимальное втягивание зрителя в пьесу, чей «текст» сочинен режиссером. Его спектакли «Все. Наконец!», «Эльсинор», «Мертвые души», «Ваня. Версия», «Последняя пьеса Чехова», «Осенняя соната», «Чужой войны не бывает» по мотивам Галича, Гоголя, Шекспира, Чехова, Бергмана, Воннегута, документов —  сложные знаковые конструкции, актерско-  сценографический симбиоз, где зал призван не отдыхать, но «работать» —  разгадывать замысел постановщика. Подобно Питеру Бруку он любит в пустом пространстве разыгрывать вселенскую трагедию. Элитный максимализм Михаила Кайта воспринимается далеко не всеми в Израиле, где и без театра давит военная бытовая реальность. Однако тот, кто отваживается досмотреть до конца его непривычно длинные подробные постановки заболевает, ибо награжден катарсисом —  ощущением радости открытия, бесспорной новизны. Таким стал для меня спектакль «Последняя пьеса Чехова», представленный в сюрреалистической манере, как возможный бунт персонажей «Вишневого сада» за свою правду против автора. «Чехов» (Дана Кучеровская) —  во главе стола-сцены, в диалоге с известными героями сочувствует и оправдывается в маске мертвого, как душа на последнем суде перед зрителями-адвокатами. Полная раскрепощенность видения первоисточника, дистанция огромного размера привела режиссера к преображению вишневого сада в армию темнокрасных банок с вареньем, разбивавшихся в знак прощания с прошлым. Бордовый цвет доминировал в костюме Раневской, объединявший визуально своей гибельной изнеженностью и безнадежностью всех персонажей (Валерия Буздыгар). Сад, отмеченный столами с бордовыми стеклами, преображался их вертикалью в стены мчащегося поезда, купе из которого не вырваться, где гибнет по дороге в Париж чеховская раба любви. Повернутые в фас к зрителям, они становились автоматическими дверьми Бен-Гуриона, для которых герои, как артисты-репатрианты уже пишут точку своего исхода (от Бишкека до Москвы).

«Последняя пьеса А. Чехова» М. Кайта Сцена «отъезда в Париж» В центре «Раневская» —  Валерия Боздыгар Фото Лев Гельфанд

«Вишневый сад» —  лебединая песнь Чехова – у Кайта благодаря смелому взрыву привычного прояснился как вечный поиск любви, свободы, своей дороги к Храму, актуальный для всех приезжающих на землю обетованную. Однако «сказка человечества», как называют многие Израиль, далека от идеала. Внутренние распри, протесты, погром 7 октября, семь фронтов и ненависть волнами со всего мира испытывают нас на прочность. Единство, к которому призывают патриоты, лишь маяк в разбушевавшейся буре страстей. В этой ситуации М. Кайт создал странный актуальный спектакль по мотивам знаменитого фильма Ингмара Бергмана «Осенняя соната» —  авторский призыв к взаимопониманию и милосердию

Многое было неясно на премьере —  не работал свет, звук, подводили микрофоны, дергался не по плану подвешенный ввысь рояль, не были слышны порой голоса актеров, произносивших что-то спиной… Однако огромный зал Айнштейна в Натании был переполнен, и зрители несмотря ни на что, отметили труппу овациями. У меня осталось впечатление невыразимой громады, которую поднял с режиссер, как в песне «атланты держат небо на каменных руках».

И. Бергман обозначил своей киноработой начало эры кино как чистого искусства, где каждый кадр —  картина, речь актеров —  мелодия, а весь фильм —  гимн жизни, где люди —  ноты музыки природы, и каждый ведет свою партию Фильм был прекрасен, до сих пор —  эталон кино-гармонии

Михаил Кайт заострил весь сюжет о знаменитой пианистке, выбравшей музыку, а не детей, довел его до абсурда, до крайности, обвинив героиню в душевной слепоте, эгоизме —  источнике беды… Не в богатом доме с хрустальными люстрами, но в огромном пространстве пустой сцены, на фоне видео бешено бьющих по роялю пальцев, и нависающего, как меч судьбы, рояля, появляется «Мать» (Наталья Манор), оплакивающая свое одиночество после похорон последнего любовника.

 Чем жив человек? Что остается ему в конце его великих дел? Не пустая ли все суета? Режиссер вновь выстраивает спектакль как спор-взрыв о ценностях жизни, психологическую дуэль с кровниками. «Мать» Н. Манор —  действительно очень талантлива и ведома своим призванием, своей избранностью, сознанием миссии Высокого Искусства. Актриса играет ее мягкой, безвольной, рабыней своего избалованного славой Эго. Режиссер вводит в спектакль ее сон, где дочки видятся ей монстрами, грозящими ее погубить.

«Осенняя соната» по Ингмару. Бергману Михаила. Кайта «Мать»—  Наташа Манор, «Ева» —  Ирина Соболева Фото Максим Полак

«Ева» ( Ирина Соболева) опора Дома, встречает ее с радостью, но постепенно разоблачает , срывая слащавую материнскую маску. Актриса минимальными мазками точно и мощно рисует образ загубленного таланта и влюбленной, несостоявшейся по вине родительницы. Она вырастает в спектакле в ее прокурора—  обвиняющего ее в убийстве равнодушием психики сестры, когда она вывозит ее на инвалидном кресле скрюченную, с вывалившимся языком. Актриса Н. Гланц-Маргулис играет ее с застывшей болью в перекошенной пластике. В режиссерской концепции дискредитации мнимых идеалов, холода сердца, пренебрежения к кровникам —  больная уродина Н. Гланц Маргулис становится центральной фигурой —  высшей эмоциональной точкой спектакля. Сцена, когда ее героиня вдруг с нечленораздельным криком обнимает мать , молящую о любви , как о милостыне, —  этот момент молнией пронзает зал, словно вспышка света о масштабе счастья, которое было так возможно… Тем сильнее боль Матери, понявшей Что она потеряла и вновь в ужасе отшатнувшейся от детища-чудовища. У каждого есть такой момент, когда еще можно все исправить. «Пока еще горит свеча…» Пока еще есть жизнь, есть надежда! Но нет прощения тем, кто ради своего Эго жертвует жизнью близких. Уходит Мать от Детей своих…Родина от граждан, отказывающихся за нее воевать… И звучит в эпилоге мелодия осенней сонаты Ханиа Рани, как напоминание о «роскоши человеческого общения», как сказал Экзюпери «высшей ценности на Земле». В разделенном протестами обществе спектакль Михаила Кайта прозвучал неожиданно актуально как призыв к искуплению —  исцелению —  единению ради преодоления общей боли.

Алена Алимова и Стефания Ставицкая «Чужой войны не бывает» Акко 2025 Фото Александр Ханин

Беда, покрывшая Израиль и Украину, Михаил Кайт вместе с Юлией Ольшанецкой приблизил максимально к зрителям в спектакле «Чужой войны не бывает», показанном на 45 фестивале альтернативного театра в Акко, прошедшем на Песах под лозунгом «Театр в реальности войны». Никто и не забывал о семи фронтах и глубинном государстве, но пришедшие на фестиваль по-израильски радовались как всегда ярко, шумно, демонстративно. Перебивая друг друга шествовали по променаду оркестры, и музыка маршей перекрывалась шлягерами, где кругом пели «Ло нафсик лиркод» Мы не прекратим танцевать! А в воздух взлетали на фоне спокойного солнечного неба акробаты, жонглеры и дирижабли, образуя огромный зрительский круг.

Уличный театр Акко 2025

Но иностранные гости привезли демонстративно проеврейские спектакли («Спасенные в Катастрофе» из Австрии , «Дибук» из Германии) —  в знак солидарности с бедой Израиля.Как аккорд согласия с приглашенными показал Михаил Кайт (вместе с Юлией Ольшанецкой) свой спектакль «Чужой войны не бывает» на украинском языке, столкнув на одной сцене поток сознания двух харьковчанок —  репатриантку и беженку, обе страдалицы войны. У одной жених потерял ноги в Газе, другая не смогла похоронить родителей, погибших от российских бомб. Режиссер намеренно не захватывал зрителя ни сюжетом, ни спецэффектами. Максимальное приближение к реальности, подслушанные недавно разговоры. Документ как факт эстетики. Вытянутый , как пенал, зал с нависшими черными камнями напоминал о пещерах, в которых содержатся заложники. И две сестренки, израильтянка и украинка переживают здесь вместе сразу две войны … Их сочувствие друг другу прочитывается без перевода в эмоционально точной игре двух артисток Стефании Ставицкой и Алены Алимовой. Сострадание —  путь к преодолению общего горя. Момент, когда они со стульев, как две птицы с высоты обозревают пространство войны и смеются над ним , побеждая страх, утверждая торжество молодости, которая всегда права ибо прорвется! Один из самых сильных в спектакле. «Белый театр» Михаила Кайта вновь продемонстрировал актуальный документальный синтез, утвердив в контрастной многоуровневой режиссуре необходимость взаимопонимания, сочувствия. Но бушует пока пожар войны и горят леса вокруг Иерусалима. И летят в Израиль команды из разных стран на помощь —  ибо только общими усилиями можно преодолеть чье-то «чужое» горе. Фестивальный театральный камертон Кайта оказался пророческим для зрителей, которые в большинстве своем поняли и приняли его знаковый язык.

«Все остается живым» Главный приз фестиваля Акко 2025

О силе духа, преодолении психотравм войны повествовал и спектакль —  победитель Акко 2025 в пяти номинациях «Все остается живым» (Ха коль нишар хай). Не играми с публикой, не интеллектуальными провокациями и не зашифрованной системой (хотя все это было) завоевала зрителей и судей автор идеи, актриса и сорежиссер Дана Кайла. Собственным горем с любимым, пораженным ужасом войны, поделилась она со зрителями, предупредив о тяжести предмета и возможности покинуть зал До. Однако никто не сдвинулся с места. Постановщик Ярден Гильбоа помог представить ее историю как общую боль, о которой не принято говорить открыто. Он построил действие в трехступенчатой смысловой пирамиде, как медленное погружение в рану войны и восхождение женщины к подвигу ради мужа. Это был сеанс прекрасной сценической терапии, где исцелению способствовала и музыка, и сценография, и текст, и диалогическая игра актеров. Зрителей, как детей, убаюкивали кукольной японской сказкой о женщине, ищущей лекарство для своего мужа, предпочитающего после битвы спать на камнях вне дома. Дана Кайла и Ави Голомб открыто перевоплощались , меняя образы, но не теряя фокус внимания зала, переставляя одну декорацию за другой, повествуя о слабой женщине, готовой даже «вырвать волос из бороды сатаны», чтобы спасти близкого друга. Отвлекая пластикой «гор» на ее пути, актеры незаметно меняли знаки сказки на мини-декорацию ада из танков, и мертвых каркасов. Там «Он» (Ави Голомб) превращал «игрушки» в реальность картиной гибели друзей и сбора их останков под огнем в пакет (эпизод службы мужа Даны 2004!). Оттуда «Она», подобно солдаткам Цахала, вывозила на себе раненого. Аудиовизуальная декорация, помноженная на «езду на джипе» прямо на зал, подключала к электричеству битвы, доводя многих до слез от собственных ассоциаций.

Дана Кайла «Любовь исцеляет!»

Требуя мужества осознания правды «жизни в реальности войны», Дана Кайла рассказывала о себе. В «говорящем» пространстве Дома Памяти Сыновей (Яд Лебаним), она превращала свой монолог в гимн Дочерям, недооцененным ни на войне, ни в быту. «Как бы ни было тяжело, сбрасывая обмундирование, мы «будем прихорашиваться: наряжаться, краситься, готовясь к столкновению с тенью ненависти. Наше оружие —  любовь. Мы еще посмеемся над нашими страхами!» Сеанс театральной психотерапии приводил зрителей к катарсису. Они выходили из зала с улыбкой поверх слез , не в силах расстаться с создателями этого действа, пограничного между жизнью и искусством, хирургически точного театрального скальпеля, вскрывшего рану, и давшего лекарство для ее излечения. В противоположность джихадистам, воспитывающим с рождения детей убивать всех «неверных», Дана Кайла создала в продолжение сцены программу для начальных школ обучения с малых лет эмпатии —  любви, милосердию к ближнему —  единственному, что может исцелить мир сегодня.

Афиша спектакля «Все остается живым»