ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

К слову говоря, позднее мне довелось уже в общежитии проживать в одной комнате с ребятами, которые до поступления в институт, образно говоря, не видели вживую паровоз. И буквально на глазах они преодолевали эту пропасть, разделяющую культурную «образованность» сельского и городского жителя, и за каких-то 2-3 года их уже нельзя было отличить от потомственных горожан.

Эдуард Малинский

ВЕХИ НАШЕЙ ЖИЗНИ

(продолжение. Начало в № 7/2024 и сл.)

Часть 4. Студенческие годы (глава 1)

Наступила новая эра в моей жизни — студенческие годы. Пять долгих лет предстояло провести в стенах института: один из важнейших этапов длинного пути под названием человеческая жизнь. И этот этап во многом определял качество жизни человека, т.к. создаёт фундамент этой самой жизни.

Я много времени размышлял над вопросом: «Почему множество людей так стремится получить высшее образование? Если отбросить в сторону высокие слова о духовном совершенствовании, о стремлении принести максимальную пользу Родине и обществу и прочие атрибуты высокого эпистолярного стиля, а исходить только из сугубо прагматических соображений, то высшее образование — это самый гарантированный путь для достижения своих целей в жизни. Разумеется, если отнестись к выбору своей будущей профессии достаточно серьёзно, а не рассматривать свой вузовский диплом как верительную грамоту для доступа в какие-либо слои общества: например, достичь просто статуса инженера, любого уровня, хотя бы «инженер домоуправления». А ведь это не фигура речи: действительно, в «Перечне должностей Минжилкомхоза РФ» существует такая.

Поэтому и к выбору своей профессии относиться следует достаточно серьёзно, что не всем дано, и мой собственный описанный выше опыт не может служить примером, но главное — уж если выбор сделан, необходимо приложить максимум усилий для овладения основами этой специальности и углублять своё познание в ней всю жизнь. Вот с таким настроением я и пришел на первые занятия в начале сентября 1954 года.

Несколько слов о начальной диспозиции. Как я уже упоминал выше, институт был открыт всего год назад.

И расположен он был в здании бывшего управления Гомельской железной дороги, которая в формате укрупнения железных дорог накануне была присоединена к Белорусской ж.д. А само здание было построено ещё в 1897-1898 гг. по проекту архитектора Станислава Шабуневского для размещения Александровской мужской классической гимназии.

Декретом советской власти от 16.10.1918 гимназия была упразднена, а здание было отдано для нужд железнодорожного ведомства, потребности которого постоянно увеличивались и потому в 1926 году по проекту всё того же архитектора к заднему фасаду здания пристроили П-образный флигель: таким образом здание приобрело форму замкнутого прямоугольника.

Далее… Значит, нам предстояло быть вторым по счёту выпуском и, следовательно, принимать активное участие в формировании традиций вуза. Обо всем этом и о других вещах на установочной лекции говорил декан факультета. Разумеется, мы его слушали с должным вниманием, но мысли наши были более приземленными, и обращены они были к сегодняшним запросам.

Итак, наш поток — это около сотни студентов, разбит на четыре группы. Наша группа, последняя по нумерации: С-14, состоит из местных ребят и девочек, и что интересно, всего из двух-трех школ, так что они хорошо знают друг друга. Исключение — три иногородних абитуриентов: два — из Киева, один — из Минска, все — парни, серебряные медалисты, и, между прочим, евреи. Впрочем было еще несколько иногородних ребят.

Поэтому в группе сразу образовались две-три сплоченные компании, а мы, иногородние, оказались в роли чужаков, и мне подумалось, что придется приложить немало усилий, чтобы группа превратилась в один сплоченный коллектив.

После недели занятий весь студенческий контингент был мобилизован на уборку картофеля в Буда-Кошелевском районе, на задворках области, в ее северо-западном углу.

Наличие женского контингента на факультете вообще и в группе, в частности, было для меня, всю свою школьную жизнь проведшего в системе раздельного обучения, которое только в 1954-1955 учебном году, т.е. уже после завершения мною учебного курса, ставшего совместным, явлением совершенно новым.

Поначалу, как мне казалось, это обстоятельство должно было создавать известные проблемы. Но наличие неофициальной обстановки раскрепощало, и к тому же итог почти четырёхлетнего наблюдения за атмосферой совместных складчин и вечеров молодёжи у нас в квартире, вылился в определённый опыт, которым я не преминул воспользоваться.

Основу этого опыта составляли многочисленные песни, не официоз, разумеется, а самодеятельные, или, выражаясь современным лексиконом, бардовские, и, конечно же, молодёжный сленг.

Например,

В первые минуты бог создал институты,
И Адам студентом первым был.
Он пошёл налево, встретился там с Евой:
Бог его стипендии лишил.

Стиль песни и мелодия были заимствованы из песни «Корреспондентская застольная» (слова К. Симонова, муз. М. Блантера) Уже гораздо позже выяснилось, что слова пародии были не народными, а написал их довольно известный сатирик В. Бахнов, который обычно выступал в творческой связке с собратом по перу Я. Костюковским.

Эффектной была и концовка:

А есть, представьте, люди, которые нас судят:
«Ну, что за несознательный народ!»
С наше поучите, с наше позубрите,
С наше походите на зачёт!

Песня очень нравилась, и не только мне, так что распевали её и соло, и хором. И ко двору пришлась уже упомянутая выше в этих воспоминаниях сугубо лирическая песня Триллинга «Над заливом». Почему-то песня эта, написанная еще семь лет назад, была здесь совершенно неизвестна, хотя — и это я хочу подчеркнуть особо — в нашей группе все были уроженцами городов, не было ни одного, опять-таки в отличие от других групп, представителя сельской глубинки.

К слову говоря, позднее мне довелось уже в общежитии проживать в одной комнате с ребятами, которые до поступления в институт, образно говоря, не видели вживую паровоз. И буквально на глазах они преодолевали эту пропасть, разделяющую культурную «образованность» сельского и городского жителя, и за каких-то 2-3 года их уже нельзя было отличить от потомственных горожан. Видно, пословица «Терпение и труд всё перетрут» возникла не на пустом месте, а уж упорства этим ребятам было не занимать.

Мы, как видим, немного отвлеклись от темы, поэтому продолжим. На волне этой, ну скажем так, популярности, уже после возвращения с «картошки» меня выбрали комсоргом группы.

Уборка картофеля продолжалась почти месяц и завершилась в первой декаде октября, после чего группа вернулась в институт вполне сформировавшимся коллективом. Ничто другое так не раскрывает сущность человека, как совместный труд: сразу стали видны не только положительные, но и отрицательные черты человеческой личности — кто есть кто.

Выяснилась, например, необыкновенная старательность парня из Минска, который настолько тщательно выбирал картошку из отведенных ему борозд, что всегда был вынужден оставаться на поле, уже после ухода всех уборщиков, чтобы завершить уборку отведенного ему участка.

А вот другой студент, из Бобруйска, откровенно халтурил: почти бегом пробегал по своим бороздам, оставляя в земле чуть ли не четверть урожая, зато числился передовиком, заканчивая работу раньше всех.

Этому парадоксу способствовала неправильная организация труда и ошибочные критерии оценки труда: принималось во внимание не количество собранного продукта, а площадь убранных полей. Мы пытались доказать это руководству полеводческой бригады, на полях которой трудились, но бесполезно: признавая нашу правоту, они ссылались на отсутствие возможностей и ресурсов для создания другой организации труда в формате одной, отдельно взятой бригады, потому что это требовало переустройства деятельности чуть ли не всей организационной структуры. Тем более, что на практике, в колхозных комплексных бригадах этой проблемы вообще не существовало: труд всех членов бригад шёл в общий котёл.

Но я, кажется, отвлекся. Ведь у меня совершенно другая цель: не критика трудовых процессов сельхозпроизводства, а показать, как этот процесс позволяет понять сущность человеческой натуры.

Упомянутый парень из Минска был одним из трех серебряных медалистов в нашей группе. Он все делал очень тщательно, и… очень медленно. Ему, по складу его характера, следовало бы выбрать профессию ювелира, художественного реставратора, специалиста по микроструктурам. Его работы по выполнению первых заданий по написанию шрифтов и чертежей поражали своей фактурой, но совершенно не вписывались в напряжённый график учебного процесса, тем более, что приходилось навёрстывать упущенное из-за картофельной кампании время. Он любил повторять изречение Гёте, что «гений — это терпение», которое, к сожалению, не вписывалось в учебный процесс, успешное выполнение которого подчинялось совершенно другому закону: «Пусть халтуру, но — в срок!» И неизбежный финал: супердобросовестный, но не от мира сего человек за первые два года учебы нахватал столько «хвостов» в виде несданных и пропущенных экзаменов, что на третьем курсе был отчислен за хроническую неуспеваемость.

Второй же наш «герой» из Бобруйска, с его врождённым инстинктом «пусть халтура, но в срок» чувствовал себя в этих условиях, как рыба в воде: всегда во время сдавал курсовые, нередко переписываемые у соседей. К сожалению, мне не ведома его судьба как инженера: он не был ни на одной встрече выпускников, которые устраивались каждые пять лет после окончания института: я же на этих встречах побывал только дважды за тридцать лет.

Нет необходимости подробно описывать учебный процесс: нелишне просто отметить, что начало нашей учебы совпало с демонтажом военизированной структуры транспортных вузов: только в первом семестре наши преподаватели ходили в мундирах железнодорожного ведомства, а староста курса информировал лектора о количестве присутствующих на лекции в формате служебного рапорта. Во втором семестре эти, пусть и незначительные, элементы военного присутствия из нашего обихода исчезли, совпало это и с отменой платы, кстати говоря, очень небольшой за учебу в вузе.

Очень трудно было поначалу наладить быт самостоятельной жизни. Непривычная ситуация в учебном процессе: отсутствие необходимости в ежедневном выполнении домашних заданий порождало не совсем здоровое отношение к занятиям. Впрочем, это явление было присуще всем поколениям студентов. Появилось много соблазнов, как-то: спортивные секции прямо в стенах института, всевозможные кружки по интересам в ДК железнодорожников и т.д.

И еще одно обстоятельство требовало времени: познакомившись с ребятами со второго курса, я выяснил, что возможность для дополнительного заработка (а этот фактор был просто насущным!) имеется почти всегда на грузовом дворе товарной ж.д. станции.

В этих очень не простых условиях необходимо было правильно расставить приоритеты: что-то оставить, от чего-то отказаться, ибо «невозможно объять необъятное».

И после всестороннего анализа ситуации было решено:

— отбросить амбиции, т.е. отказаться от намерения учиться только на «отлично», уделить учебе время, достаточное для того, чтобы иметь оценки не ниже «хорошо», т.к. это гарантировало получение стипендии — речь шла об элементарном выживании;

— отказаться от участия в кружках по интересам и в спортсекциях, но по утрам продолжать совершать получасовые пробежки;

— в личном плане продолжать образ жизни, как при раздельном обучении в школе, короче, не отвлекаться на девочек.

А ежели образуется излишек времени, посвящать его подработке на грузовом дворе.

Время действия такого регламента — первый семестр. Дальше — жизнь подскажет.

И жизнь диктовала: учебный процесс ввиду того, что целый месяц ушел на сельхозработы, был очень напряжённым, часто по четыре «пары» в день, т.е. занятия продолжались по 8 часов, поэтому свободного времени практически не оставалось. Лекции чередовались с семинарами и другими практическими занятиями. В общем, «жизнь била ключом и, — как шутили остряки, — всё по голове». Поэтому спустя некоторое время я попросил освободить меня от обязанностей комсорга группы, и мне пошли навстречу.

Как бы то ни было, но выбранный регламент жизни себя оправдал: семестр был завершен удачно, на «четверки» и две «пятерки»: по инязу и основам марксизма.

Подготовкой к экзаменам я занимался в читальном зале институтской библиотеки, где были идеальные условия: ничто не мешало и не отвлекало.

Но к экзамену по начертательной геометрии пришлось готовиться в компании с двумя ребятами из нашей группы, которые учились раньше в 10-й школе. Один из них обладал врожденным очень развитым пространственным воображением, которое давало ему возможность без труда решать самые сложные задачи по «начерталке»: ведь именно она изучает пространственные фигуры при помощи их проецирования на плоскости, которые рассматриваются затем совмещёнными одна с другой. И что самое сложное, дает возможность определять и линии и плоскости пересечения этих пространственных фигур с помощью сложного и кропотливого построения точек этого пересечения. А наш, как мы его величали, Архимед, определял эти пересечения интуитивно, что и пытался внушить нам. Конечно, в полной мере ему это не удалось, но для получения положительной оценки на экзамене оказалось вполне достаточным.

В приподнятом настроении я поехал на каникулы. И уже в дороге решил подшутить над школьным товарищем, живущим на нашей улице, с которым я дружил в течение последних четырёх школьных лет.

В Чернигове, во время стоянки поезда, я с вокзала послал ему телеграмму с текстом, заимствованным из только что прочитанной книги Ильфа и Петрова «Золотой теленок» (с книги, наконец-то, была снята епитимья, и она вновь обрела право гражданства): «Графиня изменившимся лицом бежит пруду тчк Братья Карамазовы».

Телеграфистка, прочитав текст дважды, спросила меня:

— Это не шифровка?

— Что вы? Просто шутка!

Телеграмму приняли. Прибыв в Киев, я на следующий день зашел к товарищу и в разговоре, как бы невзначай, подвел его к этому эпизоду. Он показал мне эту телеграмму и сказал, что собирается отнести её в Серый дом. Я засмеялся и дал ему посмотреть принесенную с собой книгу сатириков. А телеграмму я забрал на память.

Каникулы были короткими, всего одна неделя.

На первом курсе мы изучали, в основном, общеобразовательные предметы: из спецдисциплин был только «Общий курс железных дорог», в котором давались самые начальные сведения о железных дорогах вообще и о технологии их строительства, в частности.

Помню учебный фильм, показанный на одной из лекций. Большое впечатление на всех студентов произвели кадры фильма, показывающие поезд во Франции, идущий со скоростью около 200 км/час.

И лектор, а это был декан нашего факультета, выразил надежду, что именно нам, студентам первого курса, предстоит выполнение миссии претворить в жизнь вековую мечту народа о любви к быстрой езде, выраженную еще Гоголем в «Мертвых душах»: «И какой же русский не любит быстрой езды…»

Но, если мне не изменяет память, то даже сейчас, спустя 70 лет, самый быстроходный поезд в России «Сапсан» развивает скорость порядка 160-180 км/час. И ведь основная причина не в отсутствии соответствующих локомотивов и подвижного состава: их, в конце концов, можно закупить по импорту, а в отсутствии требуемой прочности верхнего строения пути, позволяющей развить подобные скорости, т.е. именно то, что составляло суть нашей будущей профессии.

Но события быстро происходят в сказках, реальность же говорит о другом: по сообщению СМИ только 14 марта 2024 года президент РФ Владимир Путин в режиме видео-конференц-связи принял участие в церемонии начала строительства высокоскоростной железнодорожной магистрали (ВСМ) Москва — Санкт-Петербург, по завершению которого станут возможными скорости порядка 200 и более км/час.

А теперь небольшое отступление от темы.

Ещё в первых главах своего жизнеописания я говорил, и не только говорил, но и выполнял на практике свое намерение показывать личную судьбу на социальном фоне общества. Но загруженность занятиями в начале учёбы и налаживание быта были настолько велики, что я даже не читал газет. А потому мне оказалось просто не из чего создавать социальный фон, на который можно было бы проецировать личные судьбы.

Но второй семестр прошёл для меня более спокойно, произошла некоторая адаптация к особенностям образа жизни студентов, появилась возможность осмысливания общественно-политической жизни страны.

Речь пойдёт о сокращении ВС СССР, предпринятом по инициативе тогдашнего, в 50-е годы, главы партии и правительства Н.С. Хрущёва.

Но сначала … немного истории.

Известно, что реформирование Вооруженных сил страны, как правило, происходит обычно либо после поражений в войнах, либо после очередной смены власти в стране.

Так, из истории России нам известны, как минимум, пять наиболее масштабных реформ военной машины государства. Все они были проведены в период с 1550 по 1960 гг. — это при Иване IY (Грозном), Петре Великом, Александре II и, уже в СССР, реформы, проведенные Михаилом Фрунзе и Никитой Хрущевым. Из всех этих реформ продолжает вызывать интерес и некоторые споры военная реформа Никиты Хрущева, проведенная им в 50-х — начале 60-х годов.

Эта реформа многим запомнилась, прежде всего, масштабными сокращениями личного состава в армии и на флоте. Так, в 1955-1958 годах, еще при министре обороны Жукове, из армии и флота были уволены 1 млн 200 тыс. солдат и офицеров, это была почти треть от общей численности всех военнослужащих в СССР к тому времени.

До сих пор непонятно, почему потребовалось проводить столь масштабные мероприятия без всяких расчетов и подготовки, причем в столь короткие сроки?

Да, давно уже было ясно, что содержать армию фактически по штатам военного времени СССР больше не мог (на 1 марта 1953 г. ВС СССР всего насчитывали 5,396,038 тыс. чел. (свыше пяти миллионов человек).

Да, было понятно и то, что необходима срочная модернизация всей военной машины государства, однако о служивых людях, которых тогда увольняли или, проще говоря, выбрасывали на улицу без пенсий, жилья и работы не особо, оказывается, подумали.

Наиболее болезненно проходил самый первый этап сокращений. Сокращались не только военно-учебные заведения, различные ремонтные, промышленные предприятия, но и самые настоящие развернутые боевые части, и боевые корабли. Вал сплошной демобилизации породил недовольство среди самой преданной и сознательной категории советских граждан, в самом офицерском корпусе. Зачастую многих офицеров увольняли даже без пенсий, при этом трудоустроиться самостоятельно они так и не смогли.

На этом фоне и проецируем судьбы членов нашей семьи. Наш зять, который прослужил после окончания военного училища в 1950 году на Камчатке больше положенных трех лет, наконец-то, добился перевода на Украину, в часть, дислоцированную в г. Новоград-Волынский Житомирской области. Прослужив там не более года, он попал под хрущёвское сокращение, и был демобилизован в 1955 году.

Было ему уже почти 28 лет, в семье, к тому же, имелось пополнение — родился сын, а у зятя не было гражданской специальности (с 1944 по 1955 годы его жизнь была связана с армией: артиллерийские спецшкола и училище, затем армейская служба, — он просто не имел возможности получить её). Жена же — с зарплатой контролёра сберкассы. Что и говорить: положение не из завидных.

Трудоустройство протекало болезненно. Устроиться на работу туда, куда он хотел (по складу своего характера ему нравилось заниматься кропотливой работой), на полиграфический комбинат, в цех офсетной печати, ему не удалось. Пришлось пойти слесарем на завод «Торгмаш» и поступить учиться на вечернее отделение машиностроительного техникума.

Так что когда я смог выбраться на сутки в Киев, чтобы посмотреть на своего племянника — ведь я уже стал дядей! — в отчем доме я застал до боли знакомую картину: четыре человека, не считая младенца, на 25 кв. м!

Конец отступления, возвращаемся к теме.

После окончания первого курса нам предстояла практика по геодезии: для инженера — путейца умение пользоваться геодезическими инструментами, как-то: нивелиром, теодолитом, буссолью и другими приборами является насущной потребностью.

Практика была организована блестяще. В селе Чёнки, в излучине р. Сож, в трех километрах к югу от Гомеля, был разбит палаточный лагерь для студентов строительного факультета.

Пересеченная местность, наличие легко преодолеваемой водной преграды, удаленные от оживленных дорог обширные пространства лесостепи — это всё представляло собой идеальные условия для разбивки полигонов для работы со всеми видами геодезического инструментария.

Разделённые на бригады — три парня и две девушки в бригаде — мы начинали полевую работу в 8 часов утра и кончали её до обеда, а затем занимались «камералкой», т.е. обработкой полученных измерений.

В 17 часов наступало личное время — до отбоя. Вечера мы обычно проводили в доме отдыха «Чёнки», где были танцевальные вечера и концерты. Так что и досуг был нормальный.

Иногда я ходил на расположенную невдалеке лесную пристань, где можно было подзаработать на разгрузке брёвен с барж. Правда, этот вид халтуры был далеко не регулярный, да и прекратился он для меня очень быстро: бревном придавило ногу, и несколько дней я хромал.

Затем мы побригадно сдавали нашим преподавателям выполненные задания по геодезии: полигоны с теодолитными ходами и буссольную съёмку, т.е.— поясню — измерение горизонтальных углов между магнитным меридианом и направлением на данный предмет.

В общем и целом практика прошла нормально, и в начале августа я приехал в Киев на летние каникулы.

По идее эта глава должна называться «Как я провел лето». Если выразиться более точно, как я провел неполный летний месяц, т.к. у меня было намерение съездить на недельку в Москву, в которой я ещё не был ни разу. С этой целью я выписал себе билет по маршруту Гомель-Москва.

Дело в том, что студенты транспортных вузов, как и все другие, имеющие отношение к железнодорожному ведомству, имели право один раз в год на бесплатный проезд до любой ж.д. станции страны, но точкой отправления в дорогу обязательно должно было быть место работы или учебы. Поэтому поехать в Москву по этому бесплатному билету я мог только из Гомеля.

Свой отдых я провел в компании школьных друзей: не все из них поступили в институт в прошлом году, так что для опасающихся быть призванными в армию в этом году последний шанс избежать этого, было стать студентом, и они его использовали по полной программе — неудачников не было.

Однажды, прогуливаясь вечером по ул. Ленина, мы зашли в клуб РАБИС — клуб работников искусства, — знающие люди утверждали, что там, якобы, неплохой буфет. Не успели мы осмотреться, как вдруг кто-то меня окликнул. Обернувшись, я увидел своих спутников по освоению днепровских окрестностей из секции гребли «Юный динамовец» летом 1953 года. Это были братья-погодки, младше меня по возрасту. Они продолжали посещать секцию, но переквалифицировались в байдарочников-одиночников. И вот, старший из них, на недавних соревнованиях на первенство республиканского Совета общества «Динамо» завоевал первое место в возрастной категории юниоров. Иными словами, стал чемпионом республики в своей категории, и это событие ребята и отмечали. Мы тоже поздравили новоиспеченного чемпиона и выпили за его дальнейшие успехи.

Время отдыха летело быстро, да и задерживаться слишком долго в перенаселенном домашнем очаге особенного желания не было.

Поэтому я намеревался: числа двадцатого августа выехать в Гомель, оттуда в Москву, а из Москвы уже, не возвращаясь в Киев, прибыть в Гомель к началу занятий. Таковы были планы.

Но жизнь, уже в который раз, внесла свои поправки: надо было решать квартирный вопрос.

Квартирная хозяйка с ул. Первой Конармии, сообщила ещё до начала каникул, что сдавать в аренду комнату с нового учебного года она не будет, потому что комната нужна для её сына, окончившего срочную службу на флоте. Её сын действительно весной вернулся с Балтфлота домой, и несмотря на солидную разницу в возрасте — около пяти лет — я с ним подружился: он ввел меня в круг своих знакомых.

Ну, а в повестке дня поэтому стоял вопрос поиска пристанища еще на один год: возможность получения общежития откладывалась ввиду задержки в окончании его строительства.

Мой прежний сотоварищ по аренде комнаты… Это сложный вопрос.

Бывает так, что внешне нет причин для наличия такого чувства, как неприязнь. С какой стороны ни посмотришь, все как будто нормально, а вот душа не лежит, не смотрит в ту сторону.

Ну, прямо на уровне подсознания: больше, чем на обычные ровные отношения, не тянет. Это, конечно, тоже многого стоит, но недостаточно для того, чтобы сознательно по своей воле стремиться продлевать статус-кво.

…Приехав в Гомель, я остановился у одного из однокашников, местных жителей, по группе и начал поиски нового жилья. Поиски затянулись, поэтому о поездке в Москву уже нечего было и думать, тем более, что в преддверии первого сентября вся сеть железных дорог страны, переживала свой ежегодный коллапс.

Комнату я нашёл на соседней, Рогачевской улице. Хозяин, поездной кондуктор, неделями был в рейсах, сопровождая товарные поезда, поэтому всем хозяйством заправляла его жена. Эта «сладкая парочка», представители титульной нации, выглядела внешне очень живописно: женщина была на целую голову выше и раза в полтора шире мужчины. Несмотря на такую разницу в габаритах, муж, вернувшись из поездок, частенько поколачивал свою половинку.

Но главное, что меня интересовало, это уже проживающий в комнате, где я был намерен поселиться, квартирант: парень, отслуживший срочную во флоте, учился на втором курсе речного техникума, лет на 5-6 старше меня и, что немаловажно, обладатель библейского имени Давид, уроженец Речицы, одного из райцентров Гомельской области, там же проживали его родители и многочисленная родня.

Не успев начаться, занятия в институте, как и предполагалось, на основании опыта прошлого года, завершились очередной картофельной кампанией. Ничего нового уже для нас в этой «битве за корнеплоды» не было, все настолько стало рутиной, что и вспомнить нечего, разве что о двух эпизодах.

Я уже настолько втянулся в ежедневные утренние пробежки, что решил не прекращать их и на этих сельхозработах. Встав утром пораньше, я легкой трусцой побежал за околицу, и там был остановлен идущим в село мужиком градом вопросов: «Что случилось? Куда ты бежишь? Почему?»

Ну, не стану же я ему на ходу объяснять о пользе бега трусцой, о джоггерах. Махнул рукой: «Просто так. Нравится…» и побежал дальше. Пробежав метров сто, оглянулся: мужик стоял на том же месте, смотрел мне вслед и сокрушенно качал головой. Такие, брат, дела.

А память… О, эта загадочная субстанция, память… Она всегда, кстати и некстати, подбрасывает не всегда уместные ассоциации. Так и сейчас: из концовки «Мёртвых душ»: «Остановился пораженный божьим чудом созерцатель…» Ладно, бог с ним!

И еще один эпизод. В том же селе на уборке картофеля работала ещё одна группа наших студентов, с первого курса факультета ПГС — промышленного и гражданского строительства. Мы-то уже были второкурсники и относились к ним снисходительно, как и подобает относиться к младшим.

Но в одном мы им завидовали, но это была зависть белая.

Был у них в группе парень, фамилию помню точно: Мильто, вот имя, кажется, Виктор, но не ручаюсь. То, что он играл на гитаре, это далеко не уникальный случай, и голос имел неплохой, баритон, это тоже не редкость. Но он сочинял песни, и текст и музыку к ним, и, разумеется, сам же их исполнял. Словом, был он, если пользоваться современным лексиконом, бардом. Песни его были, так сказать, бытового характера, иногда немного приблатнённые, но, в основном, лирические, берущие за душу.

И представьте себе картину: сельский вечер, по улице, ведущей за околицу, движется группа парней и девчат, числом не менее дюжины, во главе с их бардом, и хором, но с явно заранее отрепетированным исполнением, поют эти удивительные песни. Мне эта процессия напоминала описанную в песне первых послевоенных лет ситуацию, когда в село на побывку с родными приехало сразу четыре флотских парня. И слова помню ещё с тех давних пор:

Как сойдутся все четыре,
Да с гармошкою пройдут,
За собою на буксире
Всю околицу ведут.

Вот также на буксире вел «всю околицу» и Витя Мильто. Не знаю, как сложилась его карьера в качестве инженера-строителя, но рассказ о нем как о барде я слышал по радиостанции «Юность» дважды: в 60-е годы, о нём, живущем в Целинограде, и позднее, спустя лет 10, — он уже обосновался в подмосковной столице космонавтов — Зеленограде (Королёве).

Сельхозработы завершились, и мы вернулись к нашей основной работе в качестве студентов.

Я и Давид подружились, несмотря на разницу в возрасте, вместе ходили на вечера в различные клубы и на грузовой двор товарной станции с целью подзаработать, в общем, жили душа в душу.

Но однажды случилось ЧП, т.е. чрезвычайное происшествие, которое положило конец нашим приятельским отношениям.

Как-то придя вечером домой, я увидел у нас в комнате незнакомого человека, которого Давид, представив мне как своего старшего двоюродного брата, поинтересовался, нет ли у меня возражений, если его брат проживет у нас пару дней. Я, естественно, отреагировал положительно.

Утром, а это была суббота, мы, как всегда, разбежались на учебу, брат же Давида остался на хозяйстве. Вечером, придя с занятий, я оторопел. Брата Давида не было, но не было и моего единственного костюма и модного в те времена плаща «Болонья», подарков родителей по случаю успешного окончания первого курса.

Факт исчезновения вещей был обнаружен сразу: в нашей комнате не было платяного шкафа и вещи, обернутые в газету, висели на деревянных вешалках прямо на стене. Я бросился к хозяйке с целью выяснить что-нибудь. Она очень спокойно объяснила, что еще в полдень брат Давида, облаченный в мой костюм и плащ, ушел из дома…

Дождавшись возвращения Давида, я выразил свое возмущение тем фактом, что мои вещи без разрешения используют чужие люди и пообещал по возвращению брата Давида устроить ему головомойку. Давид разделил моё возмущение, и мы стали ждать «возвращения блудного брата в отчий дом». Прождав безуспешно до полуночи (даже пришлось процитировать Лизу из оперы «Пиковая дама»: «Уж полночь близится, а Германна всё нет…»), я сказал, что иду в милицию, а нужно заметить, что на первом курсе я был членом БСМ, бригады содействия милиции — имела место одно время такая мода, которая позднее выродилась в создание народных дружин — писать заявление о краже, и, естественно, предложил Давиду идти со мной, чтобы указать реквизиты его брата. А нужно заметить, что Давид в ожидании возвращения родича нервничал больше меня, что немного удивляло.

Развязка наступила во время сборов в милицию, когда Давид огорошил меня неожиданной информацией: возвращения брата ждать не следует, он, как видно, скрылся бесследно, потому что находится в бегах, покинув место заключения, где он отбывал наказание за совершенное преступление.

Я тем более настоял на посещении милиции, где мы выполнили все формальности (Давид, правда, не сказал, что он знал о побеге братца из мест заключения), и получили обещание «как только» поймают вора, «так сразу» и вернут вещи.

А следует принять во внимание, что, подобно артисту Шмаге, персонажу из пьесы А.Н. Островского «Без вины виноватые», утверждавшему при каждом удобном случае, что «весь его гардероб всегда на нем», мой гардероб был тоже весьма скромным: матросские брюки клеш (весь шик был в том, чтобы низ брюк был достаточно широк для сокрытия от взора носков ботинок) и рубашки с разного цвета вЕрхом и низом, называемой «бобочкой».

Не уверен, уместно ли здесь вспоминать, что мода на узкие брюки только-только начиналась, и до её триумфального шествия было очень далеко. Обладателями узких брюк были т.н. стиляги, с которыми общественность при явном покровительстве властей вела довольно жесткую, если не жестокую борьбу. Жестокость проявлялась в том, что патрули БСМ, повстречав на улице свою жертву в образе стиляги, распарывали по шву половину одной из штанин обладателя узких брюк.

Вообще, это очень интересное противостояние: широкие клёши и узкие брюки. Вся Европа уже признала приоритет узких брюк, но Союз, особенно его провинция, оставались приверженцами своих консервативных вкусов.

Один любопытный эпизод из событий того времени. На сцене Гомельского ДК железнодорожников гастролировала концертная бригада Пражской филармонии. Обычно эстрадные коллективы такого уровня комплектуются по одному шаблону: парочка ярких солистов, имеющих международную известность, в роли коренников, а это была певица Гелена Лоубалова, пластинка которой с песней «Красную розочку, красную розочку я тебе дарю…» имела в Союзе репутацию песенного шлягера, и степпист-чечёточник Зденек Достал, а роль пристяжных выполняли не известные за пределами страны обитания артисты. Но конферанс вёлся довольно остроумно, на русском языке. И прозвучало, вызвав положительную реакцию зала, следующее:

«Наша Геленочка Лоубалова выражает своё восхищение производственными мощностями советской текстильной промышленности, которая в состоянии удовлетворить потребности ваших мужчин в такой ширине своих брюк…»

Но вернемся к описанию моего гардероба: брюки клеш, «бобочка», что имело распространение в середине 50-х годов, и лыжного костюма для занятий спортом.

Это было всё, что осталось у меня в наличии: в случае случайного повреждения какого-либо предмета я становился «лишенцем» возможности посещать даже занятия. Меня это, естественно, абсолютно не устраивало: нужно было что-то срочно предпринять. Но что именно?

Выйдя из отделения милиции, мы отправились домой через привокзальную площадь, с которой обычно автобусы отправлялись в райцентры области. И тут мне на глаза попался автобус с трафаретом «Гомель — Речица».

Решение созрело мгновенно: потащил Давида в автобус, и мы успели вскочить в него. Ничего не понимающему, но не сопротивляющемуся, ибо он чувствовал свою вину, спутнику, я объяснил, что мы едем к родителям его брата с целью выбить из них хоть какую-то толику денег, достаточную для покупки пары брюк.

В Речице Давид довольно красноречиво объяснил возникшую ситуацию, и то положение, в котором я оказался. Родители вора, приличные, как оказалось, люди, вошли в моё положение, и собрали, с помощью соседей, все, что имели на тот момент — при своём очень скромном достатке: — половину запрашиваемой суммы наличными, а на оставшуюся половину написали долговую расписку с обязательством погасить задолженность в течение трёх месяцев. В сущности, речь шла не об очень уж больших деньгах: в ценах до денежной реформы 1961 года немногим больше одной тысячи рублей. Так завершилась эта финансовая операция.

Забегая вперед, скажу что из милиции никакой информации о воре не поступило, а вторую половину суммы от родителей вора я тоже не получил, но и я никаких дополнительных действий не предпринимал, потому что напряженность ситуации постепенно уменьшилась. И слава богу!

Отношения же с Давидом из разряда приятельских перешли просто в добрососедские. Ничего не поделаешь: такова жизнь!

Первый семестр на втором курсе завершился благополучно сданной сессией и каникулами. Но второй семестр оказался богатым на события.

Прежде всего, 20-й съезд партии с заключительной речью Н.С. Хрущёва по разоблачению культа личности И.В. Сталина. Эту речь в формате закрытого письма ЦК зачитали нам в заполненном под завязку актовом зале.

Очень не просто сейчас, спустя почти семь десятков лет, передать свое впечатление от этой речи: слишком много дополнительной информации о событиях, рассказанных там, получили мы за это время.

Что осталось в памяти?

Некоторые слушали, открыв рты от изумления и не закрывали их, пока сменяемые друг другом в течение двух часов чтецы доносили речь до слушателей. Но были и скептики, правда, в явном меньшинстве. Я, уже имея опыт критического осмысления обвинений против Берии, и не забывая об опасности перегибания палки в таких случаях, относился скорее к последним.

Ну, как можно было всерьёз воспринимать информацию о том, что главковерх планировал военные операции по глобусу, или судил о положении в сельском хозяйстве страны по кинофильму «Кубанские казаки»? Глупость несусветная!

Глупость… или сработал принцип: «Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в неё верят». Принцип, авторство которого принадлежит Гитлеру. Именно он таким образом осуждал за пропаганду то англичан, то евреев, то коммунистов.

Это событие произошло в феврале.

А месяц спустя, в марте 1956 года произошло событие, заставившее меня заглянуть в потусторонний мир. Вообще-то, 9 мая 1945 года я уже побывал одной ногой на том свете, но не по своей воле, когда попал под машину, по трагическому стечению обстоятельств.

Но сейчас речь пойдёт не о трагических обстоятельствах, а о собственной глупости.

В первый раз это случилось, кажется, когда я учился в классе восьмом. Одно время я взял себе за правило спрыгивать с трамвая, не дожидаясь его полной остановки. Тогда вагоны трамвая с автоматическим открыванием дверей только начали появляться, преобладали же вагоны ещё довоенной конструкции, с ручным открыванием дверей.

Начинал я с малого, когда трамвай почти останавливался. Постепенно входя во вкус, я начал прыгать уже почти на ходу. И вот однажды, проезжая по ул. Константиновской, на Подоле, я спрыгнул, когда трамвай пересекал ул. Хоревую, где жила моя тётя, хотя до остановки было не больше ста метров. Прыжок оказался неудачным: во время пробежки после прыжка я споткнулся о булыжник, и плотно впечатался в проезжую часть дороги. Над правым ухом раздался скрежет тормозов грузовика, едва меня не раздавившего, и отчаянный мат шофёра, перекрывший трель милицейского свистка. В горячке я, не почувствовав боли от ушиба, вскочил и бросился наутёк по направлению к дому тети. Только вбежав в её квартиру и буквально упав на стул, я увидел разорванную одежду и разбитые в кровь ноги и руки. Около часа тётя приводила меня в порядок, чтобы я мог выйти на улицу.

С тех пор такие прыжки стали для меня табу. Урок пошел впрок и — слава богу! — обошлось без особых последствий.

Не буду описывать другие подобные случаи, расскажу, что случилось в марте. А случилось вот что.

На втором курсе, когда появилось больше свободного времени, вследствие адаптации к учебным нагрузкам, я увлекся лыжными прогулками, которые стали продолжением обязательных занятий на кафедре физвоспитания. Занятия эти проводились в черте города, но на левом берегу реки Сож.

В то время еще не было моста через реку в районе городского парка (о наличии моста я узнал только в 80-е годы, когда приезжал в город на встречи выпускников), и для выхода на лыжную трассу, проложенную в мелколесье левобережья, на местности под названием Мельников луг, следовало перейти реку по лыжне, проложенной по льду.

И вот второго марта (эту дату я хорошо запомнил!), закончив прогулку, я, возвращаясь в город, пошел через реку не по той лыжне, по которой обычно всегда ходил, а по другой, и метрах в тридцати от берега, угодил в затянутую тонким ледком прорубь, причем лыжня вела прямо в неё.

И вот представьте себе «картину… маслом»: мартовские сумерки, абсолютно безлюдный берег Сожа, так что звать на помощь бесполезно, я судорожно хватаюсь за края полыньи, но тонкий лед обламывается, и я продолжаю свой ледовый рейд. После преодоления нескольких метров, наконец, нащупал более твердый лед, но выбраться из полыньи мешали лыжи с жесткими креплениями «Rottefella», которые прочно фиксировали ботинки к лыжам. Лихорадочно ищу выход из положения: поворачиваюсь спиной к краю полыньи, опираюсь руками на края пробитого мною «хода» во льду, и рывком выбрасываю тело спиной на лёд. Лыжи уже в вертикальном положении беспрепятственно выходят из воды, я поворачиваюсь на бок, лыжи — полностью на льду, и я отползаю от проруби.

Остальное, как говорится, дело техники: бросок к берегу, там освобождаюсь от лыж, беру их на плечо и… бегом домой. Быстрый бег помог не замерзнуть.

Во всяком случае, на завтра не было даже кашля, к моему удивлению. Уже гораздо позднее, прочитав в мемуарах Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» описания быта военных в окопах зимою, я понял, что, благодаря мобилизации жизненных ресурсов организма в экстремальных условиях, люди становятся не восприимчивыми ко всякого рода простудам и инфекциям. А вот в условиях обычной жизни этот защитный механизм уже не срабатывает. Писатель довольно оригинально подает эту ситуацию, возникшую уже после войны, после военного напряжения, в условиях мирной релаксации: «Газеты зачернели некрологами…»

Когда на следующий день я объяснил лаборанту кафедры физвоспитания причину задержки возврата лыж, он эмоционально воскликнул: «Да черт с ними, с лыжами! Мы бы их списали! Главное, что ты живой!» Не менее эмоционально я ответил, что если бы смог снять их в воде, то лыжи пришлось бы-таки списывать: просто я не смог этого сделать чисто физически. На этом инцидент был исчерпан.

…В ДК железнодорожников Гомеля, помимо проводимых там зрелищных мероприятий, были отлично организованы кружки по интересам и спортсекции.

Одно время я посещал занятия по обучению игры на гитаре. Правда, дальше умения подбирать аккорды для сопровождения песенного исполнения дело не пошло: попыткой освоить простейшие музыкальные композиции типа «Во саду ли, в огороде…» приобщение к музыке завершилось. Правда, память музыкальная у меня и по сей день отменная, да и объём знаний музыкальной классики не малый: по небольшому отрывку могу определить название произведения и автора. Так что польза от этих занятий какая-то всё-таки была. Конечно, решающее значение здесь сыграло стремление к музыкальному самообразованию: никогда не упускал возможности прослушать оперу или симфоническую классику.

До сих пор с благодарностью вспоминаю цикл лекций по музыке Гершвина, прочитанный у нас в институте на втором курсе лектором, — кстати, отличным концертмейстером — приглашенным из Рижской филармонии.

Что же касается занятий в спортсекции… На том же втором курсе возникло желание вспомнить ещё школьное увлечение борьбой самбо. Подговорил товарища по группе (по имени — Гена, а фамилии,-увы!-не помню), и пришли мы на первое занятие: оказалось, самбо в ДК не культивируют, есть только классическая борьба. Остались, не уходить же сразу!

В спортивных первичных организациях такого уровня издавна существует демократия: поставили сразу нас, как и остальных, разминаться. И говорю я своему товарищу: «Давай, удивим ребят!» Он согласен.

Я объясняю ему, как провести бросок через себя, применяя приём из самбо, оставшийся в памяти ещё из прошлых лет: беру в руки края его борцовки, падаю на спину, увлекая его за собой, но мягко при этом упираясь правой ногой в его живот. Результат: я лежу на спине, на лопатках, что равносильно поражению в классической борьбе, но абсолютно безнаказанно в вольной и в самбо, а соперник перелетает через меня и буквально распластывается на борцовском ковре, не имея возможности при падении даже элементарно сгруппироваться. Очень эффектное зрелище!

Застенчивый Гена, смущенный всеобщим вниманием к этому приёму, не нашел ничего более умного, как громогласно заявить: «Это мы с ним договорились заранее так сделать!», чем просто смазал всё впечатление от броска.

Почему я так подробно вспоминаю этот, казалось бы, пустяшный эпизод?

Он вспомнился мне много-много лет спустя, в 2012 году, когда в России состоялась очередная «смене караула»: Медведев, отбыв четыре году на посту президента страны — Путин, будучи президентом два срока подряд — с 2000-го по 2008-й год, должен был, согласно Конституции РФ, сделать перерыв, уступив этот пост другому лицу — сложил с себя эти полномочия. А на очередных выборах президента Путин вполне ожидаемо одержал победу. И вот при передаче Путину своих полномочий, Медведев выдал на-гора ту самую цитату Гены: «Это мы с ним договорились заранее так сделать!»

Ну что тут скажешь? Правда, известный афоризм времен античного Рима о дозволенном для Юпитера и запретном для быка придется изрядно подкорректировать: «Что позволительно сказать для 17-тилетнего мальчишки, не пристало озвучивать государственному мужу!»

Вообще, 1956 год оказался богатым на события как местного, так и международного масштаба. О местных событиях поговорим позднее, а сейчас вспомним о более значимом. В основном, события пришлись на ноябрь.

Олимпийские игры в Мельбурне.

На них советский футбол, представленный, в основном, московским «Спартаком», добился самого внушительного для себя успеха, завоевав чемпионский титул. Победный гол в финальной игре с Болгарией забил всеобщий любимец Эдуард Стрельцов. (Эх, как же его не хватало нашей команде два года спустя, на чемпионате мира в 1958 году в Стокгольме!) Так как замены по правилам того времени были запрещены, получивший травму киевлянин Сабо не ушел с поля, и бегал с привязанной к туловищу сломанной в матче рукой, посильно помогая команде выстоять в жесткой борьбе.

Владимир Куц в суровом единоборстве с англичанами Чатауэем и Пири победил на дистанциях пять и десять км, установив олимпийские рекорды.

Поль Андерсон, штангист, был особенно интересен нам, занимающимся в институтской секции тяжёлой атлетики. Кроме его собственных поражающих воображение нас, юношей, габаритов (только его собственный вес был больше полутора центнеров!), сумма поднятых в троеборье килограммов больше 500! Ожидаемо он стал олимпийским чемпионом, но… странное дело! — его соперник набрал такую же сумму, а Андерсон занял первое место благодаря — внимание! — меньшему собственному весу?! Ну, не чудеса ли?

В эти же дни проведения Олимпиады в Мельбурне, в центре Европы, в столице Венгрии, произошло вооруженное выступление народа против режима Матиаса Ракоши. Нам в то время был доступен только один источник информации — Московское радио. Соответственно, мы все были под его идеологическим влиянием, но переживали почему-то особенно за судьбу венгерского комического актера Кальмана Латабара (как раз в то время в СССР демонстрировался фильм с его участием «Новички на стадионе»).

А олимпийская футбольная команда Венгрии отказалась возвращаться в Венгрию. Некоторые её игроки, например, Пушкаш и Хидегкути были с распростёртыми объятиями приняты в мадридском «Реале».

А восстание венгров было подавлено советскими войсками. Повторюсь: в то время мы, живущие в общежитии, получали информацию только от Московского радио. Поэтому в памяти остались такие подробности, как восставшее население охотилось за сотрудниками правительственных органов: в частности, переодетых работников спецслужб распознавали по особому фасону обуви и прямо на улицах устраивали над ними самосуд.

Волнения в столице продолжались неделю: правительство Имре Надя то просило ввести в Будапешт советские войска, то требовало их вывести.

Наконец, очутившийся во главе верховной власти Янош Кадар, опираясь на поддержку СССР, усмирил бунтовщиков, и благополучно руководил страной в течение чуть ли не последующих сорока лет.

Чем же еще запомнился так богатый на события ноябрь 56-го года?

Ставший президентом Египта, после свержения короля Фарука генералом Нагибом в 1952 году полковник Гамаль Абдель Насер, объявил о национализации принадлежащего англо-французской компании Суэцкого капала.

Реакция Англии и Франции была ожидаемой: их морской десант, при поддержке Израиля захватил город Суэц. Начались военные действия, так называемая Синайская военная кампания.

В том, что Хрущёв пригрозил союзникам ракетным ударом (кажется, это был первый случай озвучивания подобной угрозы: своего рода, предтеча первого искусственного спутника Земли, запущенного позднее, 4 октября 1957 года), не было ничего удивительного, но выступление президента Эйзенхауэра в том же духе, удивило. Как видно, сказались традиционные противоречия великих держав: боязнь чрезмерного усиления одних стран в ущерб интересам других. Ведь не зря же в своё время премьер-министр Англии лорд Пальмерстон изрёк, выступая в парламенте:

«У нас нет вечных союзников и у нас нет постоянных врагов; вечны и постоянны наши интересы. Наш долг — защищать эти интересы»

Синайская кампания завершилась уходом англо-французских и израильских войск.

Но и этим события этого уж очень длинного месяца не завершились: точку поставил Указ Президиума Верховного совета СССР от 5 октября 1956 года «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством», предусматривавший серьезные наказания для уклоняющихся от его исполнения.

Правда, мы в Гомеле об этом Указе оказались осведомленными лишь в первых числах ноября, когда стали свидетелями почти двухчасового «последнего парада» на улице Кирова: город покидал большой цыганский табор.

Впрочем, была абсолютная уверенность в том, что кочевая жизнь народа рома с выходом в свет этого Указа не прекратится, потому что еще в 30-е годы предпринимались подобные административные меры, подкрепленные художественными средствами: на экранах кинотеатров даже демонстрировался фильм «Последний табор» с душещипательной арией главного героя:

«Прощай мой табор,
Пою в последний раз…»

Нужно сказать, что прощание с кочевой жизнью этого оптимистичного народа несколько затянулось: даже в настоящее время на оседлый образ жизни перешли разве что артисты московского театра «Ромэн».

Вспоминается, что лет пятьдесят назад — когда человек проживает очень длинную жизнь, у него появляется возможность манипулировать такими временнЫми категориями — присутствуя на спектакле «Живой труп» по мотивам пьесы Льва Толстого в Киевском театре им. Леси Украинки, я услышал приглушенный разговор двух сидящих сзади женщин.

В эпизоде, когда главный герой пьесы Федя Протасов слушает цыганский хор, одна из женщин спрашивает:

— Как ты думаешь, это действительно цыганки?

— Глупости… Ты что, не видишь: типичные еврейки…

И подумал я с некоторой долей горькой иронии: «Однако… До какой же степени востребован в современном обществе мой народ!».

Но наше повествование забежало далеко вперед, коснувшись ноябрьских событий. Придется отмотать ленту времени назад, до апреля 1956 года, когда мне, наконец-то, предоставили место в общежитии. Устроив процедуру прощания с хозяевами квартиры на Рогачевской улице и с моим компаньоном по аренде жилья Давидом, я, собрав свои небогатые пожитки, перебрался в общежитие по ул. Кирова, расположенном наискосок от институтского учебного корпуса.

Началась новая жизнь, в смысле быта. Я оказался пятым жильцом в комнате, моими соседями были ребята из группы С-22, все как один уроженцы сельской глубинки Гомельской области. Пришлось заново налаживать контакты, уже на бытовом уровне, что существенно отличается от обычных учебных взаимоотношений.

Но приобретённый на протяжении почти двух лет опыт самостоятельного проживания помог довольно быстро и безболезненно войти в новую сферу обитания. Причем, я сохранил почти все свои привычки, в том числе и утренние физкультурные занятия.

Правда, поначалу они меня и подвели: воспользовавшись наличием душевых, я, после утренних пробежек, начал закаливание, и переборщил: недостаточно остыв, полез в чересчур холодный душ, и в результате — ОРЗ, т.е. острое респираторное заболевание.

Фельдшер из медпункта при общежитии поместила меня в изолятор, что даже сыграло положительную роль: начиналась экзаменационная сессия, и лучшего места для подготовки к экзаменам трудно было сыскать. При условии, конечно, отсутствия уж очень явных болезненных симптомов.

Правда, первый экзамен по ТММ — теории механизмов и машин — пришлось сдавать при температуре порядка 38 градусов. Но обошлось: отметку «хорошо» я всё-таки получил — очень уж не хотелось переносить экзамен на более поздний срок, хотя справка от врача на этот счет имелась.

Остальные экзамены тоже завершились с благополучным исходом: второй курс был успешно завершен и предстояла геологическая практика.

Выше я уже писал об очень широком, почти универсальном, имеющем почти полуторавековую историю до описываемого времени, спектре образования инженера-путейца. И это себя оправдывало даже при работе как проектировщика в промышленном и гражданском строительстве. Усвоение курсов Механики грунтов и Геологии и гидрогеологии давало возможность настолько критически относиться к заключениям отдела изысканий проектного института и территориального института ТИСИЗ, что нередко, по нашим рекламациям, они пересматривали свои заключения.

Практика по геологии протекала очень спокойно, ночевали мы у себя в общежитии, были выезды за город, но без ночёвок в полевых условиях. Вооружили нас геологическими молотками скорее для проформы, т.к. в окрестностях города не было скальных пород.

Основным занятием было ручное бурение скважин, извлечение образцов грунта, описание этих образцов и простейшие лабораторные исследования по определению свойств грунта, в частности, его несущей способности. Продолжительность практики была не более месяца. Наступала пора каникул.

Часть 4. Студенческие годы (глава 2)

Итак, наступил август, пора каникул. Не надо было гадать, как их провести: всё было расписано заранее, довольно скрупулезно. Уж не помню точно, с чьей подачи, я в месткоме института добыл путевку на туристский маршрут Приозерск–Репино по Карельскому перешейку в Ленинградской области. Всего было восемь туристских путёвок, из них на этот маршрут только две. Вторая досталась тоже второкурснику, но с другого факультета — эксплуатация движения поездов, фамилию которого уже не помню, но звали его Леонид. Раньше я не был с ним знаком, предстояло познакомиться поближе.

Мы выписали себе железнодорожные проездные документы по маршруту Гомель-Приозерск с остановкой в Ленинграде, а так как в этом городе ни он, ни я раньше не бывали, то решили отвести на знакомство с ним 3 дня.

Обговорили все детали нашей поездки, и я уехал домой, в Киев, буквально на пару дней: время поджимало.

Так как из Киева в Гомель я всегда добирался поездом Киев — Ленинград, то на гомельском вокзале меня уже поджидал Лёня с билетами до Ленинграда: пришлось только перейти в другой вагон этого же поезда.

Итак, после почти суток нахождения в пути мы высадились на Витебском вокзале в Питере и сунулись в гостиницу тут же на площади Восстания, впрочем, без всякой надежды на успех, ибо повсеместный дефицит в этой отрасли ни для кого не был тайной за семью печатями.

Но нет безвыходных ситуаций: у гостиницы уже стояло несколько пожилых женщин с предложениями для жаждущих получить ночлег. Мы выбрали предложение остановиться на ул. Марата, т.к. изучив предварительно путеводитель по городу, вполне представляли себе, где она находится.

Три дня мы весьма плодотворно посвятили знакомству с городом: Эрмитаж, Петергоф (туда — поездом, обратно — морем), экскурсия по городу, и даже ухитрились побывать на концерте польского «Блакитни джаза», т.е. Голубого джаза, где впервые услышали в оригинале уже известный в СССР их знаменитый шлягер «Тиха вода».

И вот в конце нашего пребывания в городе, ночным поездом с Финляндского вокзала мы отправились в Приозерск, расположенный на западном побережье Ладожского озера. Турбаза располагалась на одном из островов.

После двухдневных организационных мероприятий образованная группа двинулась в двухнедельный шлюпочно-пешеходный поход по маршруту Приозерск–Репино, что на берегу Финского залива.

Я впервые участвовал в турпоходе, и мне многое было в диковинку, поэтому происходящее всё вокруг воспринимал с большим интересом. Впечатлений было много, в основном, положительных, что, в немалой степени, способствовало тому, что в течение дальнейшей учебы в институте я еще дважды принимал участие в туристских путешествиях: в горном маршруте «двойке», т.е. второй категории трудности, через перевалы Западного Кавказа и по тому же Карельскому перешейку, но уже в зимнем, лыжном варианте.

Скажу больше: интерес к кочевой жизни был настолько велик, что сказался даже на выборе будущей профессии: после окончания института я некоторое время проработал на изысканиях железных дорог в районе Братска по выносу участка железной дороги Тайшет-Лена из зоны затопления будущим Братским морем, и на изыскании новой магистрали к Усть-Илимской ГЭС: ст. Хребтовая — Усть-Илимск.

Но не будем слишком уж забегать вперёд. Вернемся к туристским впечатлениям.

Первое, что бросалось в глаза: преобладание девушек — примерно, в полтора раза — над контингентом ребят.

Чем объяснить эту разницу в наличии? Однозначно ответить трудно: может быть, жаждой к приключениям, или более авантюрным складом характера, или более прозаичной причиной — шанс найти свою половинку: ведь в условиях походной жизни люди раскрываются полнее и быстрее, чем в обычной рутине.

Интересна и география места проживания туристов: она была очень представительна, туристы были буквально со всех концов страны, в т.ч. в нашей группе была девушка даже из далекого Хабаровска. Но больше всего было москвичей, и это было не только здесь, но и в других случаях: на мой взгляд, этому даже есть вполне правдоподобное объяснение, потому что столичному жителю легче приобрести турпутевку.

Инструктором нашей группы был студент физкультурного института им. Лесгафта, эстонец, по имени Вилли. Он со своим своеобразным акцентом сразу стал любимцем женской части нашей группы.

Итак, строевой расчет — 20 человек, включая инструктора: 8 ребят и 12 девушек, которые разместились на четырех гребных лодках типа «фофан». Лодка двухвесельная, экипаж 5 человек. Масса лодки — 85 кг, габариты 4.5 на 1.5 м.

Почему я так подробно останавливаюсь на этих характеристиках? Очень просто: в пути было 5 «волоков», когда приходилось и лодку, и все её содержимое перетаскивать посуху, на своих плечах. Так что и массу лодки и ее габариты мы прочувствовали, как говорится, на своём горбу…

О подобном эпизоде нашего путешествия свидетельствовал фрагмент летописи сложившегося в пути эпоса:

А еще тяни-тяни,
Знай: четыре впереди…

Особенное впечатление производили на нас ночёвки своей экзотикой и романтикой. После довольно утомительного дневного, ну, не перехода, а, скажем так, переплыва, (все-таки, мы — парни, хотели выглядеть рыцарями в глазах девушек, и сидели почти всё время на вёслах, так что уставали порядком.

Забегая вперед, скажу: второй раз меня ждало такое «весельное» испытание спустя 27 лет, когда в возрасте уже почти под 50 лет со своим 11-летним сыном я поехал в турпоход по Телецкому озеру на четырехвесельных морских «ялах», и мне пришлось грести две смены: и за себя, и «за того парня», т.е. за сына, потому что сын, в силу своего возраста, просто физически не мог совладать с огромным веслом, которое было под силу удерживать двумя руками только взрослому человеку. Именно тогда, на Алтае, я достоверно почувствовал значимость выражения «труд на галерах», до чего ж приятно было «хоть немного посидеть у костра» и прочувствовать всю красоту окружающей нас природы.

Впечатление было настолько сильное и неотразимое, настолько долгосрочное, что даже спустя семь лет, уже став убежденным патриотом Сибири, основав там свой отчий дом и семью, но услышав песню Александра Колкера на слова Кима Рыжова в исполнении так рано ушедшей в лучший мир Лидии Клемент, я так отчётливо представил себе воспроизведенную в песне картину карельской природы, что как будто видел её только вчера.

Ну, прямо стоит перед глазами:

И не понять
То ли в озеро небо упало
И не понять
То ли озеро в небе плывет
Долго будет Карелия сниться
Будут сниться с этих пор
Остроконечных елей ресницы
Над голубыми глазами озер.

И буквально преклоняюсь перед автором этих слов, потому что подобное не сочинишь, сидя за столом в кабинете городской квартиры: такую картину природы можно воссоздать силой только своего воображения, пропустив через себя ту картину, которая возникает под неотразимым впечатлением от эстетического отношения к природе. Чего стоит только одна метафора:

Остроконечных елей ресницы
Над голубыми глазами озер.

Итак, первая ночевка в полевых условиях после начала похода. Маршрут проходит по водоёмам — реки и озёра — водной системы Вуоксы. Её специфику очень достоверно характеризует фольклор такими словами:

Нет реки причудливее, чем Вуокса,
И на север и на юг течёт она…

Потому что её истоки находятся на возвышенном плато, и питается она за счет многочисленных родников, образующих озёра ледникового происхождения.

Развели костер, приготовили ужин: это обязанность ежедневно возлагалась на «дежурных по быту», но были и назначаемые т.н. дежурные сторожа, которые по ночам охраняли безопасность своих спящих товарищей, причем, исходя из гендерного состава нашей группы, и «ночной дозор» тоже был смешанного состава.

В первую же ночевку староста группы назначил дежурить меня и девушку из экипажа другой лодки.

Сделав запас хвороста из расчета на всю ночь, мы уселись у костра и завели неспешный разговор «за жизнь».

Беседа явно не клеилась из-за разницы интеллектов, впрочем, у девушки некий дефицит его с лихвой компенсировался пышностью её форм, сочетание этих двух факторов придавало мыслям явно греховный оттенок…

Мысли перешли в «дела», что меня вполне устраивало.

В общем, получило подтверждение мое предположение, высказанное двумя абзацами выше, почему в турпоходах женский контингент количественно преобладает.

Через два дня в число дежурных попала девушка из нашей лодки и парень с другой, но у него разболелся зуб, и я добровольно вызвался заменить его.

На то был ряд причин: она была на пять лет старше, а меня всегда привлекали подобные личности, потому что у них, правда, не у всех, интеллект был помощнее. чем у моих ровесниц: с такими собеседницами было просто интереснее проводить время.

Правда, была одна «загогулина», как любил выражаться спустя сорок лет президент Ельцин: на лбу человека не написаны сведения о его интеллекте, для этого необходимо хотя бы минимальное общение. Но тут вступает в дело так называемая теория внешнего облика.

Хочу ещё раз напомнить: я воспроизвожу психологию юноши, не достигшего даже двадцатилетнего возраста. Поэтому прошу читающего эти строчки учитывать такой нюанс.

А теория эта гласит, что завязывать знакомства рекомендуется только с теми, кто понравился внешне. И здесь может встретиться много неожиданностей.

Поэтому самый беспроигрышный вариант — общение в компании, на работе, в учёбе и т.д. И одна из возможностей — в турпоходе.

Всё это пространное отступление от темы понадобилось для того, чтобы объяснить моё желание вне очереди подежурить вместе с девушкой из экипажа нашей лодки: общение в рабочих условиях похода в течение нескольких дней убедило меня, что с ней будет интересно быть вместе.

Мои ожидания оправдались. Она рассказала — для удобства изложения назовем её М — что только что закончила Ленинградский мединститут, получила диплом педиатра, т.е. детского врача и назначение в маленький городок Райчихинск в полутораста километрах от Благовещенска в Амурской области, куда ей и надлежит отбыть в самом ближайшем будущем. Я заметил, что в начале августа все выпускники, согласно регламенту, уже должны быть на своих рабочих местах, на что в ответ услышал оглушительную, по откровенности, информацию.

Оказалось, её отец, доктор, уже не помню, каких наук, находится в стадии развода с матерью М, актрисой, исполнительницей ролей второго плана: её последняя роль — к тому времени — жена портного, сшившего шубу Акакию Акакиевичу Башмачкину в кинофильме «Шинель» по мотивам Н.В. Гоголя.

Так вот, отец ушёл из семьи к… своей племяннице, и в настоящее время он находится в загранкомандировке, где-то на Балканах. И поехал он в эту командировку с условием, что её, М, не пошлют по распределению до его возвращения из-за границы.

Я был ошеломлен услышанным настолько, что лишился дара речи. У меня было впечатление, будто бы я воровским образом заглянул за кулисы какого-то театра абсурда и увидел сцены из жизни обитателей вертепа. Все было необычно для меня, рядового обывателя в сфере семейных отношений, а физическая близость дяди и племянницы вообще представлялась мне чуть ли не инцестом.

Чувство сострадания, возникшее по отношению к М, оказалось настолько сильным, что я невольно обнял её: мне вдруг захотелось защитить и оградить её от этих всех напастей судьбы.

Её ответная реакция: она доверчиво прильнула ко мне, и вдруг… словно электрический разряд прошёл через нас обоих: мы припали друг к другу в долгом поцелуе.

А в голове у меня крутились так внезапно возникшие в памяти шекспировские строчки из «Отелло»:

«Она меня за муки полюбила,
А я её — за состраданье к ним.»

хотя здесь многое перемешалось: муки, безусловно, испытывала она, а состраданье к ним демонстрировал я, но в те мгновенья было не до этих тонкостей.

Так мы и просидели, обнявшись, у костра, пока нас не сменили. Утром, перед посадкой в лодку, мы обменялись взглядами, и я понял, что у меня возникло не ведомое ранее мне ощущение близости к человеку: «А если это любовь?»

Я не стану подробно развивать эту тему сейчас, в настоящем формате, ибо тема первой любви заслуживает более подробного освещения, чем это возможно в данном повествовании, посвященном теме: «Как я провел свои каникулы?»

Водная часть маршрута кончалась в поселке Лосево, в 80 км от побережья Финского залива, куда — а именно в небольшой населенный пункт Репино — нам и надлежало двигаться, уже в пешем порядке.

В пути мы так же, как и в водной части маршрута, устраивали ночевки в лесу, в палатках, у костра.

Маршрут был разработан с учетом посещения развалин укреплений так называемой линии Маннергейма. Эти, даже разрушенные, подземные казематы представляли собой настолько внушительное зрелище, что сразу же возникала мысль: «Как же оказалось возможным преодолеть эти преграды во время зимней кампании финской войны 1939-1940 годов при более чем метровой толщине снега?» Уже гораздо позже, спустя почти полувека, эти мысли обрели практическую окраску при знакомстве с описанием этой войны у Виктора Суворова.

А тогда вспомнился эпизод из истории более чем трёхсотлетней давности, которым я сразу же поделился со всей группой.

Поляки, построив на Днепре крепость Кодак, пригласили группу казаков из Запорожской Сечи, своих потенциальных противников, ознакомиться с неприступными, как им казалось, ее бастионами. Цель показа была очевидна: внушить казакам мысль, что пытаться овладеть таким крепким «орешком» просто невозможно.

Среди «экскурсантов» был и молодой, в то время, сотник Богдан Хмельницкий. Во время осмотра он заметил: «Что построено руками человека, этими же руками может быть и разрушено!»

И подумалось мне, глядя на взорванные глыбы железобетона, о справедливости этого постулата.

…Во время пешеходной части маршрута мы с М шли все время рядом, и немного отстав от группы, чтобы избавиться от лишних ушей, все время вели неторопливую беседу на самые разные темы. Эти разговоры духовно нас очень сблизили, и это, конечно же, не осталось не замеченным и другими участниками маршрута.

Так что по прибытии в Репино нас уже считали четко определившейся парой, и никого не удивляло, что мы с утра уезжали в Ленинград и только вечером возвращались на турбазу.

Несколько слов о конечном пункте маршрута.

Поселок, а это именно поселок: население его тогда не превышало 2,5 тыс. человек, расположен на расстоянии 50 км от Ленинграда, примерно на полпути до ставшего впоследствии знаменитым Комарово, и получил свое название благодаря проживанию в нем знаменитого художника Ильи Репина до своей смерти в 1930 году. После революции поселок оказался под юрисдикцией Финляндии и назывался он на финском языке Куоккала.

Говорили, что художник уехал из России из-за обиды на советскую власть, которая конфисковала его банковские вклады.

В результате финской кампании 1939-1940 гг. эта территория перешла к Советскому Союзу и в 1948 году поселок стал называться Репино.

Квартира на Петроградской стороне была свободна: мамаша М была в очередной киноэкспедиции, где-то на Валдае.

Целыми днями мы ходили по городу, что для меня было особенно интересно, в смысле познавательном. Так я узнал, почему на Петроградке две стороны одной улицы имеют разные названия: линии с разными номерами.

Оказывается, Меньшиков, будучи губернатором столицы, приказал на некоторых улицах района прорыть каналы, отсюда и появились разные номера линий по обе стороны канала. Потом, по какой-то причине каналы засыпали, но разные наименования сторон одной и той же улицы остались. Такова история.

…Однажды утром, проснувшись довольно поздно, мы включили радио, и услышали в эфире странный шум: оказывается, в эти последние дни августа 1956 года город встречал индонезийского президента Сукарно, о чём и рассказывал репортаж.

Репинская турбаза вызывала некоторое удивление тем, что только небольшая часть её обитателей занималась собственно туризмом: встречные маршруты до Приозерска, радиальные двух-трёхдневки в окрестностях. Основная же масса, представленная, кстати, весьма пожилым, как казалось нам тогда не очень взрослым людям, контингентом, уже в те времена получившим почётное наименование «пижамники», предпочитала проводить дни в покое, не очень-то себя утруждая физической активностью.

Я, зная на собственном опыте, как трудно получить турпутёвку истинным любителям этого активного отдыха, разговорился с одним представителем этого племени. Но едва я завёл речь о несоответствии формы и содержания этого явления, как он меня осадил: «Да я бы с бОльшим удовольствием поехал в дом отдыха или санаторий, но у нас в профкоме были только путевки на турбазы.»

И я вынужден был признать справедливость библейской заповеди: «Не судите, да и не судимы будете!»

Нужно признать, что я любил писать о наболевших вопросах в молодёжные газеты, в том числе, разумеется, в первую очередь, конечно же, в «Комсомолку». И этот случай не стал исключением. Уже вернувшись к занятиям — третий курс! — я не изменил своим обычаям и поделился своими мыслями с газетой об организации активного туризма в стране. И, нужно признать, моя заметка получила много откликов, что вылилось, к моему немалому удовлетворению, в большую редакционную обзорную статью об этой проблеме.

Я даже, полушутя, вспомнил слова Маяковского:

Моя фамилия в поэтической рубрике.
Радуюсь я: мой труд
Вливается в труд
Моей республики.

Подошло к концу и наше пребывание на Репинской турбазе. Наша, несколько поредевшая группа, вечерней электричкой отбывала в Ленинград. Возникшее поначалу не очень комфортное настроение в ожидании скорой разлуки очень быстро перешло в бесшабашное веселье, когда кто-то завел, а остальные подхватили очередной туристский шлягер:

Как старик свою старуху
Обменял на молодуху,
Это не чудачество,
А борьба за качество.

Не удивительно, что это вызвало не совсем одобрительную реакцию пожилого контингента пассажиров.

На вокзале все попрощались в последний раз, и мне это почему-то напомнило расставание дружины Язона после похода аргонавтов за Золотым Руном в Колхиду: задание было выполнено, овечья шкура с крупинками золота добыта, и надобность в дружине отпала.

Наша группа тоже в последний раз собралась для прощания на Финляндском вокзале, прощание закончилось троекратным «физкульт–ура» в адрес иногородних, которые направились к Московскому и прочим городским вокзалам, а ленинградские аборигены — по своим домам.

Действительно, «всё проходит» — так было записано на внутренней поверхности перстня царя Соломона, о чем рассказывает библейская легенда, содержание которой я узнал гораздо позднее.

Мы поехали уже по знакомому маршруту на Петроградку, а мой коллега по институту Леня со своей пассией отправился куда-то в район Крюкова канала на ее квартиру.

Здесь как раз к месту сказать несколько слов об этом весьма оригинальном субъекте. Странный этот всё-таки парень был. Его поведение во многом напоминало поступок годовалого ребенка, который, справив большую или малую нужду в неположенном месте, с виноватым видом, выражая полное раскаяние своим поступком, ведёт взрослого члена семьи к этому месту.

Чтобы была более понятна эта ремарка, поясню на примере одного поступка Лёни.

Казалось бы, кроме чувства благодарности к девушке за все содеянное для него, любой нормальный человек не может испытывать ничего иного, по определению.

Но не таков Леня! Уже спустя пару месяцев после возвращения из Ленинграда он дает мне почитать письмо этой девушки: сказать, что оно дышет обидой и негодованием, значит — ничего не сказать. «Ну что я тебе плохого сделала, что ты мне платишь таким свинством?»

И на мой удивленный вопросительный взгляд, он с виноватым видом нашкодившего ребенка, описанного абзацем выше, поведал о том, что, вернувшись в Гомель, рассказал своему дяде, какой-то шишке из идеологического отдела гомельского обкома партии, о своих приключениях.

Уж не знаю, под каким соусом он преподнёс это блюдо своему дяде, но, судя по реакции последнего: письмо в родственный отдел питерского обкома из Гомеля с просьбой обратить внимание на моральный облик женской особы имя рек, для героини нашего случая это «дело» завершилось не очень комфортно.

Но что интересно: если бы речь шла о неблаговидном поступке парня по отношению к девушке, здесь было бы всё понятно. Но ведь в данном случае всё было с точностью до наоборот!

Какие же должны были быть аргументы у «органов» для наказания «виновной»? Я сознательно «закавычил» это слово, потому что единственный логически оправданный аргумент — это построение ситуации, которую я однажды видел в журнале «Крокодил» в рубрике «Нарочно не придумаешь»: фотография афиши у сельского ДК о демонстрации кинофильма с перевранным названием «Соблазнённый и покинутый» вместо «Соблазнённая и покинутая».

Ситуация, скажем прямо, не совсем обычная, ну, под стать стихотворению из Анны Ахматовой:

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Вот такие выращивал «стихи, не ведая стыда» и Леня, мой спутник по турпоходу. Но если оценивать его поступки объективно, без скидок на странности характера, а по «гамбургскому» счету, он, конечно же, больше соответствует застенчивому мерзавцу Альхену, шефу дома престарелых из Ильфа и Петрова.

И чтобы завершить эту грустную сагу, ещё два слова. В 1964 году, спустя 8 лет, будучи проездом в Ленинграде, я зашёл по знакомому адресу к этой девушке и с огорчением узнал, что она несколько лет спустя описываемых событий трагически погибла в турпоходе, где-то на Кавказе.

Правда, в своём изложении, я несколько забежал вперед. Поэтому вернемся к концу августа 1956 года, когда на Витебском вокзале Ленинграда мы прощались со ставшей нам столь близкой Северной Пальмирой и нашими двумя спутницами по турпоходу. Забросив свои рюкзаки в вагон, мы уединились, насколько это было возможно на полуночном вокзальном перроне и вполголоса спели свою прощальную «Сиреневый туман»:

Сиреневый туман над нами проплывает,
Над тамбуром горит полночная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда…
Ещё один звонок, и смолкнет шум вокзала,
И поезд улетит в сиреневую даль.

Да, «все скрылось позади в сиреневом тумане, лишь светит, как маяк, полночная звезда».

Можно сказать, что очередная страница жизни была перевернута.

Небольшое отступление

Песня эта, «Сиреневый туман», мне очень пришлась по душе и потому хотелось узнать что-нибудь об авторах ее, но все попытки получали один ответ: «Это фольклор. Народная. Самодеятельность».

И ни разу не звучала она на официальных каналах радио или телевидения.

А услышал я ее по радио лишь спустя 35 лет, уже в Израиле, в 1992 году, т.е. в постсоветское время.

….Свою трудовую деятельность на исторической родине я начал через полгода (ульпан, разные курсы) после репатриации в маленькой слесарной мастерской в южном Тель-Авиве. Там вместе со мною насчитывалось всего пять человек: хозяин-ашкеназ; его помощник — сефард, уроженец Марокко; араб; бедуин; наш соотечественник, из Волгограда, и я. Каждый занимался порученной ему работой: я на небольшом станке очищал от окалины сварные швы на продукции, которую изготавливал волгоградец.

Рядом с его рабочим местом стоял небольшой приёмник, постоянно настроенный на волны «Радио Москвы».

И вот однажды, во время обеденного перерыва, из приемника зазвучал «Сиреневый туман» в исполнении Маркина.

Услышать здесь, в запущенном сарае, именуемом слесарной мастерской, спустя десятки лет, песню далекой юности! От нахлынувших эмоций я чуть не потерял сознание! Пришлось мобилизовать все силы, чтобы справиться с буквальным потрясением. Это была ситуация, описанная в «Горе от ума» одной фразой: «ум с сердцем не в ладу».

Но…пришлось пережить и это: жизнь-то продолжалась!

Уже позднее, в Википедии я отыскал автора этой песни: оказывается, ещё в 30-е годы слова и музыку её написал некто Юрий Липатов. Одной загадкой в жизни стало меньше. Но поставить в конце фразы восклицательный знак не решился: жизнь без загадок становится чересчур приземлённой.

Конец очередного отступления.

Итак, прощание на Витебском вокзале Ленинграда завершилось квартетным исполнением «Сиреневого тумана», и поезд «Ленинград — Киев» отбыл… «в сиреневую даль». Спустя сутки, на рассвете, в Гомеле, Леня сошел с поезда, а я проехал до конца маршрута: необходимо было вернуть нашему зятю позаимствованную у него для похода плащ-палатку.

Вечером того же дня я выехал в Гомель: время поджимало. Впереди ждали занятия на третьем курсе, который, как обычно, уже по традиции, начинался с отбывания трудовой повинности по уборке бульбы: так элегантно называется картошка на белорусском языке.

А сейчас, заняв уже по привычке, в плацкартном вагоне третью, багажную полку, хотелось привести в порядок мысли, навеянные событиями последней недели: я все еще пребывал в состоянии влюбленности.

Прошу учесть, что я описываю сейчас события без малого семидесятилетней давности, и в точности воспроизвести эмоции и ощущения того далекого времени очень сложно, тем более, что в то давнее время я не знал, каков будет финал наших отношений

Можно сказать, что очередная страница жизни была перевернута.

Событие настолько значительное в жизни молодого человека, что заслуживает быть зафиксированным на уровне афоризма в мощной и вечной латыни: «avius pagina vitae verse est», что означает: «старая страница — это стих жизни».

(продолжение следует)