Около 90 процентов от общего числа польских евреев было убито, среди них — большая часть еврейской интеллигенции. В августе-сентябре 1944 года после варшавского восстания в польской столице было уничтожено 93 процента всех построек. При этом было убито около 200 тысяч человек и 1,2 миллиона человек изгнано. После варшавского восстания Польша представляла собой неутешительную картину: земля опустошена и разорена, города разрушены и обескровлены.
Ганс-Петер Фёрдинг, Хайнц Ферфюрт
КАК ЕВРЕИ В ГЕРМАНИЮ БЕЖАЛИ
Забытая глава послевоенной истории
Перевод с немецкого Киры Немировской
(продолжение. Начало в № 5-6/2025)
- Только труд позволит нам выжить
Террор и смерть в гетто Лодзи
Ганс Библов, житель Бремена, считал себя очень успешным предпринимателем. Он давно занимался различными видами коммерческой деятельности и, наконец, выбрал классическое ганзейское ремесло — торговлю кофе. На его фирме работало более 200 служащих, а годовой доход составлял миллион рейхсмарок. В то время это была гигантская сумма. Перед Библовом открывались прекрасные перспективы.
Однако жизнь Библова внезапно круто изменилась. 1 мая 1940 года он был назначен ответственным за экономическое и хозяйственное обеспечение гетто Лодзи. Теперь в его подчинении было управление с 250 сотрудниками. К числу ветеранов национал-социалистской партии Библов не принадлежал. Заявление о приёме в партию он подал только в 1937 году, а весной 1938 года стал её членом. Назначение Библова вызвало негодование у партийцев со стажем. Но у Библова был весьма влиятельный покровитель — Райнхард Гейдрих, начальник службы безопасности СС, а с недавнего времени — и управления службой государственной безопасности. Как главное лицо в руководстве гетто, в котором проживало более 200 тысяч евреев, Библов обладал неограниченной властью. И беззастенчиво этой властью пользовался.
Под управлением Ганса Библова гетто превратилось в предприятие, на котором интенсивно использовался труд жителей гетто — евреев. Евреи стали форменными рабами Библова. В самом начале своего правления он за бесценок купил их имущество, заработав при этом 18 миллионов рейхсмарок. Затем на территории гетто Библов организовал 31 предприятие по производству форменной одежды и обуви для вермахта. За 1940 год это число возросло до 119. Лодзь стала одним из основных поставщиков вермахта.
Немецкие предприниматели Некерман и Лейневер, а также гамбургские и берлинские дома моды тоже пользовались принудительным трудом обитателей гетто. Тяжёлый труд евреев приносил ощутимый доход и Гансу Библову. За месяц он получал свыше миллиона рейхсмарок — столько, сколько он получал за целый год от торговли кофе.
В одной из пошивочных мастерских должна была работать и Лея Лессер. Девочка пришивала пуговицы, обмётывала петли и края униформ, пришивала галуны. Её рабочий день длился десять часов. Выходных не было совсем.
Безжалостный эксплуататор Библов пользовался различными уловками, чтобы придать всему этому видимость законности и порядка. Он предоставил живущим за колючей проволокой евреям возможность самоуправления. Однако это была лишь пародия на самоуправление. В действительности всё находилось в руках самого Библова -— работа, снабжение продуктами питания, здоровье, охрана порядка, документация. В 1939 году немецким руководством лагеря был создан так называемый «еврейский совет», главой которого был назначен «староста» -— Мордехай Хаим Румковски. Этот родившийся в 1877 году немолодой человек стал правой рукой Ганса Библова. Бывший торговец текстильными изделиями, а позднее — заведующий приютом для еврейских сирот был помощником своего шефа в различных акциях, проводимых в гетто. Румковски следил за исполнением жителями гетто предписаний и распоряжений немецкой администрации. Одновременно с этим он был обязан сопровождать так называемые «переселения» и депортации. Под этими действиями скрывалась переправка в Освенцим и смерть в газовой камере.
Роль Хаима Румковски в уничтожении польских евреев до сих вызывает споры. Многие авторы пытаются представить его как человека с психическими отклонениями. Одни считают его послушным исполнителем преступных замыслов нацистов, другие — беспомощным защитником доверявших ему евреев. Большой ошибкой Хаима Румковски явилось предположение, что евреи, несмотря на все расистские фантазии по их уничтожению, нужны нацистам как дешёвая рабочая сила. Эта мысль озвучена в неоднократно повторяемой Хаимом Румковски фразе: «Только труд позволит нам выжить». В основе этого, по убеждению Румковски, лежит расчёт: если обитатели гетто будут работать с полной отдачей, то это будет служить гарантией их безопасности. В этом убеждении течение первых лет существования гетто Хаима Румковски поддерживал и Ганс Библов — ведь ему удалось сделать из гетто высокопродуктивное предприятие. Тем не менее Герман Геринг, ответственный за ориентацию германской экономики на усиление отраслей по производству военной продукции, требовал от жителей гетто ещё более интенсивнго труда.
Очевидно, между Румковски и Библовом существовала своего рода взаимозависимость, которая привела к тому, что вплоть до ликвидации гетто Хаим Румковский носил официальный титул «старосты евреев гетто Лицманштадта». У «старосты евреев» были привилегии, льстившие его тщеславию. Например, по территории лагеря Румковски разъезжал в старой коляске. На так называемых «лагерных деньгах» стояла его подпись, лагерные почтовые марки были «украшены» его портретом. И лагерные деньги, и почтовые марки были, разумеется, не имевшими никакой ценности бумажками, но Румковски, как уже упоминалось, был тщеславным человеком. С обитателями гетто он разговаривал грубым, безопелляционным тоном, его приказы не подлежали обсуждению — одним словом, он чувствовал себя хозяином положения, диктатором. Обитатели гетто даже придумали ему насмешливое прозвище -— «король Хаим Первый». Израильский историк Иегуда Бауэр относит Румковски к бесславной категории евреев, действовавших заодно с нацистами.
У Леи Вакс остались лишь смутные воспоминания о «лагерном старосте». Правда, как-то однажды, проезжая по лагерю в своей громыхающей коляске, он благосклонно кивнул встреченной на его пути девочке. Это был мимолётный эпизод. Но постоянное чувство голода и страха перед самовластной еврейской лагерной полицией и безжалостной лагерной охраной Лея хорошо помнит. Она всегда старалась казаться ниже ростом, втягивала голову в плечи, пряталась на задворках и в тёмных углах.
О том же рассказывает и Ашер Ауд. Он тоже пригибался, чтобы казаться ниже ростом. А лучше всего вообще быть невидимкой, считал тогда Ашер. Седой человек, на год старше Леи, сидит в своём скромном кабинете в мемориальном комплексе Яд Вашем. «Я спал на лестнице, в чулане, ел, что придётся», -— вспоминает он. А при раздаче еды он, подросток, старался затеряться в толпе стоящих в очереди.
Одиннадцатилетним мальчиком Ашер Ауд попал сначала в маленькое гетто в своём родном городе Здунска Воля, расположенном недалеко от Лодзи. Через два года его перевели в большой лагерь. Брат и мать Ашера были отправлены в Хельмно. О местонахождении отца мальчик не знал. В Лодзи Ашер работал в мастерской по пошиву сапог и изготовлению плетёной обуви. «Меня хорошо приняли в мастерской — там тоже работали евреи», -— рассказывает он. Ашер приходил на работу рано утром и уходил поздно вечером. Но и там он старался держаться незаметно. И это — в том возрасте, когда считаешь, что перед тобой открыт весь мир.
Сидящий в кабинете рассказчик одет в лёгкую белую рубашку с короткими рукавами. На его предплечье отчётливо видна татуировка: номер, под которым он числился в Освенциме. Гетто в Лодзи было одним из кругов ада, в котором пришлось побывать Ашеру Ауду.
Не меннее трагична жизнь Леи Вакс в гетто. От потери сил и истощения умирает тётя девочки. Теперь она должна самостоятельно бороться за выживание. На всю жизнь Лея запомнила увиденную в лагере ужасную сцену — крысы, пожирающие мёртвое тело. С тех пор Лея не может видеть без отвращения даже самую маленькую мышку.
Пережить потерю близких пришлось и Натану Гросману. В 1940 году двенадцатилетний Натан вместе с матерью и братом сначала попадает в Лодзь, однако скоро его переводят в другое гетто. В 1942 году исчезает его брат Перл. В настоящее время стало известно, что он погиб в газовой камере. Через несколько месяцев отец Натана, бедный сапожник, попадает в «красный дом» — так все евреи называли полицейское управление. Там он и умирает, не вынеся пыток. Мать Натана умирает от голода. «Мама всегда отдавала мне почти всю свою пайку, и я брал эту пайку! Ведь я был ещё ребёнок», -— как бы оправдываясь, говорит он. -— «Лагерное начальство обрекло нас на голодную смерть. Люди умирали от голода. Наши палачи экономили на этом — не нужны были ни пули, ни газ. Очень выгодно!»
Когда Натан остался один, ему было 14 лет. Во время холодной зимы он получил обморожение, последствия которого беспокоят его всю жизнь. Скоро подростка направляют работать в кузницу. «Для меня это было спасением. Работа в кузнице тяжёлая, поэтому мы получали добвочную порцию супа», -— рассказывает Гросман. В это же время Натан примыкает к «Еврейскому союзу сопротивления» -— так официально называет этот союз отделяющая себя от сионистов социалистическая партия. Разумеется, в гетто эта партия существует подпольно. Кузница, в которой работает Гросман, производит металлические стержни для нужд вермахта. При этом в кузнице всегда остаются обрезки от этих стержней. Товарищ по работе показал Натану, как ковать штыки из остающихся обрезков. Юноша оказывается способным учеником. «Мы готовились к восстанию».
К этому времени численность обитателей гетто увеличивается. В лагере царит ужасная теснота — осенью 1941 года Генрих Гиммлер, несмотря на возражения лагерного начальства, приказывает «подселить» в гетто новых заключённых. Из Гамбурга, Берлина, Дюссельдорфа, Кёльна, Франкфурта, Вены и Люксембурга в вагонах для скота прибывают ещё 20 тысяч евреев. Кроме евреев, в гетто «подселяют» цыган. Возникает так называемый «цыганский лагерь», в котором размещаются 5 тысяч человек. Условия жизни в переполненном гетто становятся невыносимыми. Начинаются голодные бунты, которые нацисты жестоко подавляют. В течение шести месяцев от голода, обморожения и самоубийств погибают около 5 тысяч человек. «Смерть в лицманштадском гетто была для нас, евреев, просто катастрофой. Мы не имели возможности умирать так, как подобает евреям», -— написано в сохронившейся до сегодняшнего дня подборке записей. Как замечает Арнольд Мостовиц, исполнявший работу санитара, «смерть была вездесущей, люди умирали ежедневно. В гетто никто не был застрахован от смерти».
Все эти ужасы происходили не только за оградой гетто. Через середину лагерной территории проходила трамвайная линия, соединявшая районы города. Улицы по обеим сторонам трамвайной линии были огорожены колючей проволокой, их соединял сооружённый над рельсами грубо сколоченныйдеревянный переход. Целый день из одной части гетто в другую брели брели истощённые, одетые в лохмотья люди. Иногда кто-нибудь, отчаявшись, бросался вниз на рельсы, и тогда движение трамваев надолго останавливалось. Тем не менее в 1940-1944 годах линия функционировала, так как жившие в Лицманштадте поляки и немцы вынуждены были её использовать — ведь линия проходила через весь город!
«Мы об этом ничего не знали!» — говорили некоторые немцы. Так, например, жители Веймара утверждали, что не знали о существовании концлагеря Бухенвальд. Но это была заведомая ложь. Люди не хотели признавать преступлений, творимых нацистами. В 2015 году, тщательно изучив имеющиеся материалы, режиссёр Таня Гумминг выпустила документальный фильм, рассказывающий об истории «линии 41». Во время просмотра кадров о лицманштадском гетто в зрительном зале наступала гробовая тишина, зрители замирали от ужаса. Сегодня, проезжая по городу в 41-м трамвае, люди видят из окон вагонов мирную картину. Ничто не напоминает о прошедшей трагедии.
Несмотря на невыносимые условия жизни в гетто, смерть, по мнению лагерного начальства, уносила обитателей лагеря недостаточно быстро. В конце 1941 года эсэсовцы находят более быстрый способ уничтожения евреев. Начинается самая страшная глава в истории Холокоста. В городе Хельмно, расположенном в шестидесяти километрах севернее Лодзи и переименованном немцами в Кульмхоф, возникает лагерь, предназначенный для массового уничтожения евреев. Он отличается от других «фабрик смерти», построенных на территории Польши, таких, как Треблинка, Бельчек, Освенцим. В Хельмно нет ни газовых камер, ни крематориев. Под предлогом «переселения» охранники транспортируют обречённых на смерть людей на вокзал города Радегаст (по-польски — Радогощ), а оттуда в вагонах для скота перевозят в Хельмно. Там их загоняют в грузовики с закрытым кузовом. «Работу палача выполняет водитель грузовика», -— описывает дальнейшие действия историк Йозеф Вульф. Во время транспортировки водитель открывает вентиль, который подаёт выхлопной газ в наглухо закрытый кузов машины. Через четверть часа процедура закнчивается. Люди умирают. Трупы сваливают в вырытый на опушке леса ров. Причём копают этот ров евреи.
Таким способом в течение 1941 года нацисты уничтожили 150 тысяч человек. Уничтожением евреев занималась специально созданная зондеркоманда, сначала под руководством штурмбанфюрера СС Герберта Лангера, а в конце — под руководством штурмбанфюрера СС Ганса Ботмана. 19 марта 1943 года гауляйтер Артур Гайзер пишет Гиммлеру: «Эти ребята достойно и с полной ответственностью выполняют свой долг. Их можно смело называть лучшими солдатами вермахта». Гайзер даже хочет пригласить членов зондеркоманды в своё польское поместье «в качестве гостей, чтобы скрасить им отпуск». Кроме того, как видно из письменных распоряжений Ганса Библова, эти хладнокровные убийцы награждаются за свой труд. Зондеркоманда ежемесячно получает шнапс, 5 тысяч сигарет и денежную надбавку за работу в опасных условиях «в размере шести рейхсмарок ежедневно».
Шнапс, отпуск в присвоенном поместье как награда за убийство — всё это вызывает сегодня чувство стыда. И невольно возникает вопрос — как из обычных людей смогли получиться убийцы. Психолог-социолог Гаральд Вельцер рассматривает подобные отклонения с точки зрения «национал-социалистской морали». Он считает, что это прежде всего касалось убийства евреев. «Многие немцы времён национал-социализма считали своим моральным долгом унижение и преследование этой «трети населения Третьего Рейха», считали, что необходимым и даже полезным действием является уничтожение этой трети.
В качестве примера можно привести преступную акцию, проведённую в начале сентября 1942 года в лицманштадском гетто. К этому времени условия жизни в лагере существенно ухудшились, продуктами лагерь практически не снабжался, а если что-то и поступало, было испорчено и мало пригодно для еды. В гетто свирепствовали тиф и туберкулёз. В этой обострившейся ситуации у администрации гетто созрел план — разгрузить лагерь за счёт массовой депортации. Старосте гетто Хаиму Румковски было приказано составить список больных, взрослых старше 65 лет и детей моложе 10 лет.
1 сентября 1942 года начинается акция по вывозу из лазаретов лежачих больных. Нацисты действуют самыми грубыми и жестокими методами. Йозеф Целькович, бывший журналист из Лодзи, заведовал архивом «старосты евреев» Хаима Румковски. В своём волнующем дневнике он пишет об этих «кошмарных днях»: «Гетто — не место для больных и неработающих тунеядцев. В гетто разрешается жить людям, которые могут работать. Те, которые работать не могут, должны исчезнуть, они — ненужный, отработанный материал. Немощные будут брошены в вагоны, как телята, предназначенные на убой. Больные жители гетто охвачены тревогой. Кто-то пытается спастись, кто-то прыгает из окна, кто-то пытается перепрыгнуть через ограду из колючей проволоки или спрятаться в подвале».
У немецких полицейских работы по горло, им усердно помогает служба порядка, набранная из евреев. Начальник этой службы и по совместительству заместитель старосты Хаима Румковски — ненавидимый всеми обитателями гетто Леон Розенблат, человек без совести, добровольный помощник немецких полицейских. Население гетто охватывает паника. У людей возникает подозрение, что отправка больных из гетто — только начало, что впереди — депортация стариков и детей.
Так проходят три дня. 4 сентября 1942 года староста Хаим Румковский собирает людей на площади перед зданием пожарной охраны и обращается к ним с речью: «Сегодня я пришёл не для того, чтобы утешить и успокоить вас. Я пришёл сюда как разбойник, как вор, чтобы отнять у вас самое дорогое, что у вас есть». 20 тысяч людей — стариков, детей и больных — должны быть депортированы. Это приказ. «Я протягиваю к вам руки, я требую, я умоляю вас: братья и сёстры, отдайте их мне! Отцы и матери! Отдайте мне своих детей!»
На улицах разыгрывалсь леденящие душу сцены, сопровождаемые рыданиями и горькими жалобами», -— пишет в своём дневнике Целькович. — «Гетто погружено в траур и глубокое уныние. Люди плачут». Чтобы облегчить себе проведение акции, 5 сентября нацисты запрещают людям выходить на улицы. Они хватают людей в их жилищах.
Однако требуемого по плану количества жертв схватить в этот день не удаётся. Но уже в середине сентября в Хельмно было депортировано 15685 человек, которые были умерщвлены с помощью выхлопных газов в наглухо закрытых кузовах грузовиков. В числе погибших было 5860 детей. В гетто остаётся ещё 89500 человек.
Лея Вакс помнит о всеобъемлющем ощущении страха, охватившего её в те трагические дни. Когда наступит этот ужасный момент? Назовут ли её имя? Как будут при этом смотреть на неё? Кому ей можно доверять? И этот постоянный страх! Эта необходимость всегда быть настороже, постоянное желание спрятаться, стать невидимой. Нацисты в первую очередь хватают больных и стариков, а уж потом обращают внимание на детей. Лея на пару лет старше детей, по возрасту подлежащих депортации, однако она должна быть готова к тому, что её тоже могут забрать. Главное — не попадаться эсэсовцам на глаза, заползти в какой-нибудь малозаметный тёмный уголок, спрятаться.
Ривка Липчик, ровесница Леи, рассказывает о своих ощущениях: «Я боюсь, что не выдержу! Я изо всех сил кричу, кричу самой себе: «Возьми себя в руки!» Сейчас это — самое важное. И самое тяжёлое. Боже мой, это же самая настоящая борьба! И эту борьбу нельзя прекращать ни в коем случае! Да кто же думает о прекращении? Мне кажется, что я всё глубже погружаюсь в болото, в трясину, из которой нет спасения. Что я должна делать? Кто даст мне совет? Гетто — это ад. Настоящий ад».
Похожими словами описывает свои чувства Лея, вспоминая о жизни в гетто. Её воспоминания — это почти то же самое, что писала тогда Ривка в своём дневнике: «Мне холодно, я хочу есть. А холодно не только потому, что слишком мало ем. Я ощущаю пустоту вокруг себя, ледяную пустоту. Здесь так пусто, так холодно. Ах, если бы согреться!»
Ривка Липчик оказалась в гетто в 1940 году. Она попала туда вместе с родителями и младшими братом и сестрой. В 1941 году умирает её отец, в следующем году — её мать. Ривка постоянно думает о своей утрате. В сентябре 1942 года были увезены её брат Абрамек и сестра Тамарейя. «Абрамека и Тамарейю увезли для переселения, но у меня плохое предчувствие. Боже, верни мне их! Я не могу выдержать, боль утраты разрывает моё сердце. Как бы я хотела плакать! Но я словно окаменела, у меня нет слёз. Пусть горят в адском пламени эти бандиты, эти убийцы!»
Существует давно обсуждаемый вопрос, на который пока нет внятного ответа: Почему Хаим Румковски отрёкся от своих соплеменников? Неужели он не нашёл для себя другого выхода из создавшейся ситуации? Вспоминая старосту евреев лицманштадского гетто, историки почти всегда приводят другой, противоположный пример. Они вспоминают Адама Чернякова, председателя еврейского совета варшавского гетто. 22 июля 1942 года штурмбанфюрер СС Герман Гёфле принудил Чернякова к «переселению» из варшавского гетто шести тысяч евреев. На следующий день эсэсовцы потребовали «переселить» ещё десять тысяч евреев, а в последующие дни ежедневно увеличивать это число ещё на семь тысяч. Сознавая всю бесчеловечность этого требования, Черняков решился на самоубийство. «Вы требуете от меня, чтобы я своими руками убивал детей, убивал свой народ. Мне остаётся только одно — умереть».
Литературный критик Марсель Райх-Раницки, приставленный к Чернякову в качестве переводчика, создал ему своего рода «литературный памятник». Хотя Райх-Раницки критически относился к некоторым чертам характера своего начальника, он так написал о его смерти: «Он ушёл тихо и просто. Не в состоянии бороться с немецкими убийцами, он отказался быть орудием убийства. Это был человек с принципами, интеллектуал, веривший в высокие идеалы. В бесчеловечное время, в обстоятельствах, которые сегодня трудно представить, он остался верен своим принципам и высоким идеалам. Он надеялся, что варварство, в которое погрузилась Германия, будет преодолено. Можно с уверенностью сказать — он был мучеником. Был ли он героем? 23 июля 1942 года в своём кабинете он кончил жизнь самоубийством. Своей смертью он доказал верность высоким идеалам. Разве можно требовать от человека чего-то большего?»
Какой контраст с комедией, разыгравшейся 5 июня 1941 года в Лодзи! Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС, предупредил о своём предстоящем визите в гетто. Ему был представлен староста Хаим Румковски. Гиммлер, благосклонно улыбаясь, спросил из своей машины: «Ну, как дела в гетто?» «Всё в порядке, господин министр!» — ответил Румковски. Получив благоприятные сведения о здоровье обитателей лагеря и о снабжении их продуктами питания, довольный Гиммлер осмотрел мастерские. Румковски сказал однажды: «Обо мне говорят, что я диктатор. Это неправда. Не нужно думать, что я так уж честолюбив. Я стремлюсь лишь к тому, чтобы спасти хотя бы небольшое количество евреев. Когда-нибудь евреи мне ещё спасибо скажут. А о моих действиях будут судить не люди, а сама история. Думаю, они будут расценены как успешные».
Однако опыт Леи Вакс, полученный в гетто, был совсем другим. Как-то раз она встретила солдата-эсэсовца, предложившего вывести девочку за ограду гетто. Подозрительное предложение вызвало у неё панику. Что задумал этот немец? Ведь, выпустив Лею за ограду, он подвергает риску и себя! А может быть, его совесть замучила? Или на ум этому немцу пришла какая-нибудь гнусность? Предложение эсэсовца было для Леи ещё одним подтверждением того, что ей нужно быть предельно осторожной.
Печальным опытом для девочки был ещё один случай. Полька-католичка, бывшая домработница семьи Лессер, иногда появлялась в условленном месте у ограды гетто, чтобы через колючую проволоку бросить для Леи пакетик с едой. Однажды эту сцену увидел лагерный охранник. Подбежав к девочке, он повалил её на землю, ударил её в лицо обутой в сапог ногой и выбил несколько зубов. Лее ещё повезло — охранникам и полицейским было дано указание: в подобных случаях еврея нужно расстреливать немедленно, без предупреждения. До конца жизни Лее Вакс пришлось каждые два месяца посещать зубного врача.
После сокрушительного поражения вермахта на территории восточной Европы и массированного наступления советских войск еврейские гетто оказались в центре пристального внимания нацистского руководства. В начале 1944 года Гиммлер потребовал преобразования одного из концлагерей в фабрику смерти. Начинаются обычные в таких случаях бюрократические споры между отдельными нацистским инстанциями. В конце концов рейхсфюрер Гиммлер и гауляйтер Грайзер договариваются о сокращении численности обитателей гетто. Однако в середине года речь идёт о полной очистке гетто — советская армия уже у самых границ Польши.
В своей кузнице Натан Гросман слышит отдалённый грохот советских орудий. Он и его товарищи верят — ждать осталось недолго, освобождение уже совсем близко. Может, нужно рискнуть и поднять восстание, как в 1943 году это сделали евреи в варшавском гетто? Варшавское восстание было жестоко подавлено, погибло 60 тысяч человек. А все постройки в гетто сравняли с землёй. Нужно ли начинать подобное здесь, в Лодзи — ведь помощь кажется совсем близкой! Группа подпольщиков, к которой принадлежит Гросман, колеблется. Внезапно пушечная канонада прекращается. Советские войска прекратили своё продвижение. Они не форсируют Вислу, а ведь она примерно в ста километрах от Лодзи. Обитатели гетто в отчаянии.
В своих воспоминаниях Гросман затрагивает тему, проливающую свет на самые щекотливые моменты в истории Холокоста — почему евреи почти не сопротивлялись их преследованию и уничтожению?
Философ Ханна Арендт развернула дискуссию по этому спорному вопросу. После иерусалимского судебного процесса по делу Эйхмана в 1961 году она полемизировала с советами евреев по поводу кооперирования последних при «решении еврейского вопроса»:
«Роль еврейских руководителей в уничтожении собственного народа, без сомнения, является для евреев самой мрачной главой в и без того мрачной истории Холокоста». Естественно, что в качестве доказательства Ханна Арендт вспоминает еврейского старосту Хаима Румковски. Одновременно с этим именем она называет «образованного, высококультурного и мягкого в обращении Лео Бека, который всерьёз полагал, что евреи-полицейские «были готовы помочь и старались облегчить мучения своим соплеменникам».
Резкое размежевание Ханны Арендт с Лео Беком изумляет. Конечно, берлинский раввин взаимодействовал с нацистами, был председателем объединения евреев Германии. Тем не менее в 1943 году Лео Бек был отправлен в концлагерь Терезиенштадта, где ему едва удалось выжить. Заслуживал ли этот человек, являвшийся символом довоенной жизни немецких евреев, такого жестокого приговора?
Несомненно, обо всём этом Ханна Арендт говорит под впечатлением эмоциональных свидетельских показаний бывших борцов еврейского сопротивления на процессе Эйхмана, как, например, выступление Аббы Ковнера, который в начале сороковых годов был огранизатором восстания в вильнюсском гетто, а затем -— руководителем партизанского отряда, сражавшегося в лесах Литвы с немецкими оккупантами.
Ковнер, человек страстный и темпераментный, призывал евреев «не идти подобно бессловесным овцам на бойню». Единственный ответ убийцам — это сопротивление, сопротивление до последнего дыхания, утверждал он.
Ханна Арендт воспринимает выступление Ковнера на судебном заседании в Иерусалиме как «благотворное действие». Она пишет, что «выступление Аббы Ковнера, бывшего участника сопротивления, разрушило стереотип всеобщей еврейской покорности и внесло «немного свежего воздуха в затхлую атмосферу решения этого вопроса».
Это заявление Ханны Арендт вызвало бурный протест. Конечно, решение жить или умереть, в котором принимали участие многие советы евреев, в нормальных условиях в высшей степени предосудительно. Но что есть «нормально» в услових гетто или в местах уничтожения, где нужно выбирать: «Или полное уничтожение, или выживаниме лишь небольшой части», -— говорит историк Дан Динер. Могла ли быть альтернатива стратегии выигрыша времени? «Никто — ни один руководитель нелегальной организации, ни один интеллектуал, ни раввин, ни деятель культуры, не может предложить альтернативу», -— резюмирует свой опыт Шмуэль Краковски, переживший ужасы гетто Лодзи. Он понимает сопротивление по-другому: «Все четыре года в гетто велась постоянная интенсивная война за выживание. Это была тяжёлая ежедневная война». Многие авторы и аналитики, в том числе заведующий архивом в мемориале Яд Вашем, не поняли природы и значения этой борьбы.
В свою очередь исследователь Иегуда Бауэр, больше десяти лет занимающийся этой темой, говорит о противостоянии евреев нацистскому засилью. И не только в восточной Европе, где нацисты создали большую часть фабрик смерти, но и во Франции, Бельгии, Голландии — во всех захваченных Гитлером странах. Бауэр имеет ввиду не только вооружённые восстания. Он использует слово «амида», которое с иврита на немецкий можно перевести как «стойко держаться, устоять». В это понятие Бауэр включает «нелегальную передачу в гетто продуктов питания, отказы от еды в пользу членов семьи для спасения их от голодной смерти, воспитательные и религиозные аспекты для поднятия жизнестойкости людей, работу заключённых в гетто еврейских врачей и медсестёр, которые помогали обитателям гетто выжить, и, конечно, бунт, безоружный, а иной раз с применением холодного оружия против немецких охранников и полицейских. В своём исследовании Бауэр употребляет созданное им определение «осмысленное выживание евреев». Это определение противоречит утверждению, что героем может называться только тот, кто сражается с оружием в руках.
К тому же возможности для восстания в лагерях и в гетто чрезвычайно ограничены, говорит Бауэр своим оппонентам. Люди пытались держаться, пока они могли это делать. «Но это им не всегда удавалось», -— признаёт Бауэр.
Группе, в которую входил Натан Гросман, становится ясно, что планы по организации восстания в гетто осуществить невозможно. 8 августа 1944 года Ганс Библов объявляет о всеобщей эвакуации гетто. «Ведь вы хотите жить, хотите есть, и вы получите это»,-— обещает Библов измученным, истощённым людям. Но это — ложь. Библов вводит их в заблуждение. В действительности, начиная с 8 по 30 августа, обитателей гетто ежедневно транспортируют в Освенцим. Из гетто вывозят 70 тысяч человек. Все вывезенные люди уже в день своего прибытия попадали в газовую камеру. В одной из последних машин был лагерный староста Хаим Румковски, «король Хаим Первый». Он погиб в газовой камере вместе с остальными своими попутчиками.
Натану Гросману снова повезло. При отборе обращают внимание на крепкое телосложение юноши. Он был пригоден для работы. Натана бреют наголо, одевают в арестантскую робу. Ему не татуируют на руке порядковый номер, потому что он подлежит отправке в другое место. Одна из фабрик в Брауншвейге ищет рабочего с опытом обработки металла. Ему дают пакет, в котором лежит бутерброд с повидлом. Натан воспринимает это как злую шутку. А вдруг это последний обед приговорённого к смерти? Лишь когда машина, в которой он едет, проезжает Биркенау, юноша начинает понимать, что избежал смерти.
Лее тоже удаётся бежать из гетто. Беспорядком и хаосом при ликвидании лагеря пользуется бывшая домработница семьи Лессер. Ловкая женщина умудряется протащить худенькую девочку через ограду из колючей проволоки. Подробности своего освобождения Лея не помнит. Спасительница Леи выдает её за свою дочь. Все последующие месяцы, вплоть до взятия Лодзи частями советской армии Лея, которой уже исполнилось 15 лет, прячется в разных местах.
На сохранившихся до настоящего времени фотографиях можно подлинное лицо гетто: измождённые фигуры его обитателей, лохмотья, в которые она одеты, их скудную пищу, ужасающие условия их быта. По иронии судьбы, многие фотографии были сделаны по поручению Хаима Румковски. Староста евреев в своём стремлении угодить своим хозяевам-нацистам хотел запечатлеть важность находящихся на территории гетто производственных объектов, на которых использовался бесплатный труд его жителей. Фотографии были сделаны сотрудником отдела статистики при местном совете евреев. Подобные фотографии делали и в других лагерях и гетто фотографы-немцы. Эти фотографии запечатлели ужасные сцены лагерной жизни. Иногда фотографии служили для развёрнутой в стране антисемитской пропаганды, иногда — для заграницы, для показа якобы сносных условий жизни и труда в лагерях. Но в гетто Лодзи снимки были сделаны профессиональными фотографами-евреями, отразившими в них всю безысходность существования его жителей. Поэтому выставка, организованная берлинским фондом «Топография террора», называется «Лицо гетто». Экспозиция пользуется большим успехом и уже была показана в США и в Польше. На одних фотографиях запечатлены дети с печальными лицами. В своих худых руках дети держат жестяные миски с баландой. На других фотографиях — группы людей, одетых в лохмотья, везут на ручных тележках свой перевязанный бечёвками скарб. Ещё снимки: колонна «переселенцев» на грузовой станции в Радегасте перед отправкой. Холодные, неприютные цеха, в которых в страшной тесноте мужчины и женщины шьют, куют, шлифуют, плотничают. Хмурые лица «блюстителей порядка» с повязками на рукавах. Полуприкрытые грубой тканью трупы, свидетельствующие о высокой смертности в лагерях. Потрясающие до глубины души фотографии, неопровержимо свидетельствующие о преступлениях нацизма.
Кстати, Гансу Библову после войны удалось затаиться, затеряться в Германии. Но его опознали, и после ареста он был отправлен в Польшу. 3 июня 1947 года по приговору городского суда Лодзи Библов был казнён. Бывший обербургомистр Лицманштадта Вернер Вентски, член национал-социалистской партии с 1931 года, которому номинально подчинялась администрация гетто, после 1945 года продолжил свою карьеру в западной Германии в министерстве труда и сбыта земли Шлезвиг-Гольштейн. Его сын вспоминает, что до конца жизни Вентски оставался убеждённым национал-социалистом. В пятидесятых годах по приглашению министра, члена христианско-демократического союза и бывшего нацистского функционера Теодора Оберлендера Вентски работал в Бонне, тогдашней столице ФРГ. Вернер Вентски всегда возмущался тем, что его считали соучастником дел прошлого, и говорил о своей непричастности. Какое воплощение немецкой невинности!
Спустя тридцать лет после ликвидации лицманштадского гетто известная певица Вики Леандрос будет исполнять популярный весёлый шлягер «Тео, мы едем в Лодзь»…
4. Что, вы ещё живы?
Бегство от ненависти соседей
Дом № 22 на Лаузитцерштрассе в берлинском районе Кройцберг, построенный в стиле классицизма. На наружной стене обращает на себя внимание пёстрая вывеска: «Радужная фабрика». В доме расположены кафе и небольшой отель. Через широкие ворота можно пройти во двор, в котором находится пункт проката велосипедов, несколько различных мастерских и маленький кинотеатр. Здесь царит атмосфера шестидесятых-семидесятых годов прошлого века.
В этот вечер в кинотеатре состоится показ необычного фильма, снятого в Баварии в 1947 году. Фильм называется «Долгая дорога». Он рассказывает о судьбе семьи Елин, польских евреев из Варшавы. Во время оккупации Польши войсками вермахта семья была вынуждена покинуть свою квартиру и переселиться в гетто. Оттуда семья была депортирована в Освенцим. Во время депортации сыну Давиду удаётся выбраться из поезда и остаться живым. Он присоединяется к партизанскому отряду. После освобождения Польши в 1945 году Давид начинает искать своих родителей — сначала в Польше, затем -— в Западной Германии, в лагере для переживших войну евреев. Давид узаёт, что его отец погиб в Освенциме. Свою мать он находит в одной из мюнхенских больниц. Фильм скомпонован из документальных материалов и игровых сцен, идёт на немецком языке с субтитрами на двух языках — идиш и польском.
«Это невероятно! Фильм на идиш? Быть этого не может!» — думает Лея Вакс, услышав о показе фильма. Такую возможность ни в коем случае упускать нельзя. Лея непременно должна посмотреть этот фильм! В кинотеатре её ожидает сюрприз. Кассирша узнёт, что Лея тоже пережила ужасы лодзинского гетто. Это производит на неё большое впечатление. С уважением посмотрев на Лею, женщина говорит — для бывших узников гетто вход бесплатный. Многое в фильме хорошо знакомо Лее, к тому же ей не нужно читать субтитры — она знает и немецкий, и польский, и идиш.
Давид Елин, главный действующий персонаж, блуждает по улицам Варшавы. В поисках родителей он подходит к дому, в котором жил до войны. Он звонит в квартиру. Дверь открывает незнакомый человек, поляк. Из комнаты доносятся весёлые голоса, смех — у нового хозяина квартиры гости. Узнав, в чём дело, поляк снисходительно предлагает Давиду — хорошо, тот может провести в квартире одну ночь. Но утром он должен уйти, и как можно раньше. Давид, глубоко подавленный, уходит. «Со мной тоже такое было!» — не удерживается Лея от взволнованного возгласа. Сидящие в зале люди оборачиваются, внимательно смотрят на неё.
С тех пор уже прошло семьдесят лет, и вот теперь Лея видит на экране похожую ситуацию. Её охватывают горькие воспоминания. Происходящее на экране так напоминает Лее о собственных послевоенных скитаниях! Перед её мысленным взором возникают сцены прошлого. Лодзь, её родной город. Всюду разруха, нужда, бедность.
Конец осени 1944 года. После того, как бывшей домработнице семьи Лессер удаётся вызволить Лею из гетто незадолго до его ликвидации, девушка несколько месяцев прячется в разных местах. Иногда она осмеливается выйти из своего укрытия — внешне Лея не похожа на еврейку, Когда в конце января 1945 года советские войска занимают Лодзь, девушка верит — нацистскому засилью пришёл конец. Преследовать евреев больше не будут.
Но куда Лея должна идти теперь? Она не знает, где её родные. Да и живы ли они? Но ведь были же родственники и друзья! Раньше, до войны, маленькая Лея во время прогулок по городу всегда к кому-нибудь наведывалась. Она помнит их адреса. И Лея идёт от дома к дому, от квартиры к квартире, переходит с одной улицы на другую. Только бы разыскать кого-нибудь!
Поиски Лея, конечно, начинает с улицы Стефана Жеромского. Вот он, дом № 49, в котором до войны жила её семья. Дом уцелел. Лея поднимается на третий этаж, стучит в дверь. Ей открывает незнакомая полька. Нет, про Лессеров она ничего не знает. «А тебе что здесь нужно?» -— неприязненно спрашивает женщина. Все попытки объяснить, что в этой квартире до войны жила семья Леи и что у самой Леи в квартире была своя комната, ни к чему не приводят. Дверь захлопывается. Девушка понимает -— отсюда ей нужно уходить.
И теперь, семьдесят лет спустя, увиденное на экране вызывает у Леи ощущение ужаса и безысходности. В фильме с героем происходит то же самое, что когда-то произошло и с ней. Она тоже стояла перед дверью родного жилища, дверью, которая всякий раз приветливо распахивалась, когда Лея входила. В это квартире прошла её довоенная жизнь со своими детскими радостями и огорчениями, здесь девочка была окружена любовью близких людей. И вот, после всех пережитых в гетто страхов, беспомощности и одиночества Лея стояла перед захлопнувшейся дверью.
В поисках родственников или друзей ей приходится много ходить, стучаться в разные двери. Эти поиски — форменная мука для уставшей худенькой девушки. И везде — недружелюбные лица, бесцеремонные отказы, захлопывающиеся перед ней двери. Наконец Лее удаётся разыскать семью дальнего родственника. Это троюродный дядя Леи, его жена и две их дочери. Теперь Лея может передохнуть, перевести дыхание.
Как изменился мир её детства! Этот новый, изменившийся мир непонятен. И перемены — не только в её родной Лодзи. Они повсюду. «Польша ещё не потеряна!» -— повторяют люди слова национального гимна. Но в 1945 году страна казалась потерянной, потерянной исторически, политически, демографически. Другим стало и польское общество. В 1945 году на конференции в Ялте происходит реорганизация этой части Европы. В конференции участвуют только страны-союзники. Находящееся в Лондоне польское «правительство в изгнании» не приглашено. При этом западные союзники идут навстречу намерениям Сталина сделать Польшу сферой его влияния. А бывшую территорию Польши, которая после заключения пакта Молотова-Риббентропа была отобрана московским диктатором у этой страны, стала частью советской Украины. Послевоенной Польше были возвращены часть восточной Пруссии, Гданьск, Померания, Силезия, восточная часть земли Бранденбург. Тем не менее в результате послевоенного раздела Польша потеряла пятую часть своей территории.
При разделе Польши произошла также и перегруппировка населения. Полмиллиона украинцев были репатриированы в Советский Союз, 150 тысяч человек переселены в Польшу. Миллион поляков из Украины, 300 тысяч из Белоруссии и 200 тысяч из Литвы вернулись на родину. Из прилегающих территорий, принадлежавших СССР в Польшу вернулись около 40 тысяч человек, половина из которых были польскими евреями. Немцы из «новых западных областей» бежали или были изгнаны. Вместо них на новой территории появилось три миллиона «новых поселенцев».
Около 90 процентов от общего числа польских евреев было убито, среди них — большая часть еврейской интеллигенции. В августе-сентябре 1944 года после варшавского восстания в польской столице было уничтожено 93 процента всех построек. При этом было убито около 200 тысяч человек и 1,2 миллиона человек изгнано. После варшавского восстания Польша представляла собой неутешительную картину: земля опустошена и разорена, города разрушены и обескровлены. Везде царили хаос и нужда. Польша 1945 года была изменившейся, поистине потерянной страной.
Одновременно внутри страны обострились межнациональные отношения. Это привело к значительному увеличению конфликтов между поляками и евреями, зачастую с грубыми выходками со стороны поляков. После окончания войны антисемитизм в стране многократно усилился. И это — после страшных преступлений Холокоста, после всех его ужасов! Поводом для этого послужило решение Сталина с помощью Красной армии подчинить себе восточноевропейские государства, в том числе Польшу. Общеизвестно, что поляки — люди с чувством повышенного самосознания и национальной гордости. «Опека» со стороны кремлёвского диктатора, вмешательство во внутреннюю жизнь Польши расценивалась поляками как оскорбление их национального достоинства.
Подчинить Польшу своему влиянию Сталин задумал ещё в конце войны. Уже в середине 1944 года, когда советские войска начали отвоёвывать захваченные Гитлером восточноевропейские государства, в Люблине был создан «Польский комитет национального освобождения», из которого вскоре было образовано временное правительство. Во главе этого правительства стояли коммунисты. Безусловно, для «польского правительства в изгнании», обосновавшегося в Лондоне, это было своего рода пощёчиной. В январе 1945 года коммунистическое правительство под новым названием «Правительство национального единства» обосновалось в Варшаве. Стоявшие во главе этого правительства коммунисты были полны решимости забрать всю власть в стране в свои руки. Основанием для этого послужило знаменательное событие. В конце января 1945 года вышел приказ о роспуске так называемой «Армии Крайовой» (народного ополчения), насчитывавшей в своём составе 300 тысяч бойцов и время от времени вступавшей в схватки с немецкими оккупантами. Во время войны «Армия Крайова» действовала как подпольная организация. Образована она была «польским правительством в изгании». В то время как советские войска пребывали в бездействии на другом берегу Вислы, «Армия Крайова» спровоцировала восстание 1944 года. Этот акт отчаянного сопротивления немецким оккупантам был и до сегодняшнего дня остаётся одним из самых знаменательных событий в истории Польши. Однако конец «Армии Крайовой» привёл к печальным последствиям. Спустя несколько дней по распоряжению Сталина 16 руководителей «Армии Крайовой» были насильно увезены в Москву и осуждены. Часть из них была расстреляна. После войны «процесс шестнадцати» был расценен поляками как преступление, совершённое по произволу кремлёвского диктатора.
Несмотря на это, в середине 1945 года по настоятельной просьбе Великобритании, США и Франции премьер-министр польского «правительства в изгнании» Владислав Миколайчик вернулся в Варшаву. Как председатель вновь образованной крестьянской партии Миколайчик вошёл в состав нового кабинета министров в качестве заместителя председателя правительства и министра сельского хозяйства. Однако в 1947 году под давлением коммунистов Миколайчик снова эмигрировал, на этот раз в США. Через год московские сатрапы достигли своей цели: в декабре 1947 года совместными усилиями коммунистов и социалистов была образована «Польская объединённая рабочая партия». Теперь вся власть была в руках коммунистов.
Политические и общественные изменения послужили причиной усиления антисемитизма в стране в первые послевоенные годы. «Евреи превратились в «козлов отпущения». Тогдашнее общество обрушилось на них с возросшей агрессивностью, обвиняя их во всех своих бедах, срывая на них все свои страхи». Эти слова принадлежат Томасу Кауфману, изучавшему историю немецкой церкви средневекового, долютеранского периода. Высказывание Кауфмана можно отнести к ситуации, которая создалась в Польше после 1945 года.
Появление евреев в послевоенной Польше вызвало у поляков недоумение — ведь евреи уже несколько лет почти полностью исчезли из жизни польского общества. Большая часть евреев погибла в концентрационных лагерях или была насильно увезена за пределы страны в качестве дешёвой рабочей силы. Но после нападения Гитлера на Советский Союз в ходе операции «Барбаросса» немецкие войска захватили у Сталина часть отнятой им у Польши восточной территории и на захваченной земле продолжили систематическое уничтожение евреев. Особенно это коснулось приграничных районов, где проживало большое количество евреев. Преследуя евреев, немецкие оккупанты старались заручиться поддержкой и помощью поляков. Так в июле 1941 года в Едвабне произошло избиение евреев.
Немецкая полиция настраивала против евреев население этого маленького городка, расположенного в северо-западной части Польши. Сначала с помощью поляков полицейские согнали евреев — мужчин, женщин и детей — на рыночную площадь и начали издеваться над ними. Потом людей заперли в большом сарае и подожгли его. При этом погибло около 500 человек. Число погибших остаётся спорным до сегодняшего дня. В других местах этой части Польши летом 1941 года также происходили многочисленные бесчинства. В течение двух предыдущих лет польское население этого региона находилось под гнётом сталинского режима. Поляки обвиняли своих соседей-евреев в пособничестве русским. Это в значительной степени способствовало усилению антисемитизма после 1945 года.
Приведённые выше обстоятельства оставляли польским евреям мало шансов на выживание. Поэтому несколько тысяч евреев присоединились к «Армии Крайовой» или к партизанским отрядам, противодействовавшим немецким оккупантам. Лишь небольшая часть смогла спрятаться у своих земляков-поляков.
К их числу принадлежит Марсель Райх-Раницки. Его рассказ о том, как он после освобождения Польши русскими прощался со спасшими его и его жену поляками и сегодня производит большое впечатление. В 1943 году, незадолго до восстания в варшавском гетто, Марселю Райх-Раницки и его жене Тосе удалось бежать. После побега супругам удалось укрыться на окраине города. Их спрятали у себя польский писатель Болек Гавин и его жена Геня. Пять месяцев Марселю Райх-Раницки и его жене пришлось скрываться. Перед расставанием за рюмкой водки Болек Гавин сказал: «Я прошу тебя и твою жену никому не рассказывать о том, что вы у нас прятались. Я знаю мой народ. Нам никогда не простят того, что мы спасли двух евреев». Сам Райх-Раницки писал впоследствии: «Мы никогда не забудем, что своим спасением обязаны двум полякам».
Рут Галински, вторая жена многолетнего председателя еврейской общины Берлина и Центрального совета евреев Хайнца Галински, рассказывает о таком же печальном жизненном опыте. В 1943 году по фальшивым документам ей удалось бежать из Варшавского гетто. Несколько месяцев Рут скрывалась в разных местах, а потом примкнула к польскому партизанскому отряду, действовавшему в Высоких Татрах. О том, что она еврейка, знал только командир отряда. «Поляки такие же антисемиты, как и немцы. Мне пришлось скрыть, что я еврейка, иначе даже здесь, в партизанском отряде, я не поручилась бы за свою безопасность».
После войны негативное отношение польского общества к евреям проявляется с новой силой. Повсюду — неприятие евреев, недоброжелательное и даже враждебное отношение к ним. Этот традиционный польский антисемитизм! «Мойше, ты ещё жив?» Такой вопрос пережившие войну евреи нередко слышали от своих соседей-поляков, когда те встречали их после возвращения из лагерей в Советском Союзе или после принудительного труда на западе. В этом вопросе слышится явная неприязнь и разочарование — глядите-ка, этот еврей не помер! У такого разочарования были и побудительные мотивы. Как пишет американский историк Ян Кросс, во время немецкой оккупации многие поляки были сообщниками немцев в преследовании и уничтожении евреев, некоторые даже нанимались на работу в лагерь или на немецкий склад. Многие наживались на грабеже еврейской собственности. Они присваивали дома и квартиры евреев, их мастерские и предприятия. Когда речь заходит о каком-нибудь происшествии, у Леи Вакс непроизвольно вырывается слово «поляки». Конечно, она знает о том, что это слово может вызвать негативную реакцию, но у неё самой тоже есть воспоминание, связанное с этим словом.
«Что, вы ещё живы?» В Лодзи членам семьи Лессер приходится слышать эту фразу очень часто, когда они встречают людей, знавших их ещё до войны. И каждый раз эти бессердечные слова оставляют в душе глубокую рану. Однажды Лея стояла в очереди за хлебом. И вдруг одна женщина-полька показывает на неё и во всеуслышание возмущённо заявляет: «Смотрите, это же еврейка! Что ей здесь надо?» Злые, сердитые лица пугают девушку. Ей хочется исчезнуть, улетучиться, испариться. Неужели она пережила все ужасы и страдания гетто, чтобы бежать от оскорблений её земляков-поляков?
В конце осени 1945 года в доме приютившего Лею родственника появляется высокий молодой человек с кудрявыми волосами, располагающим к себе лицом и уверенными манерами. Это Арон Вакс. Дядя Леи знает Арона уже давно — оба имели дело с текстильной продукцией. Арон был профессиональным закройщиком и до вторжения в Польшу немецких оккупантов работал на пошивочном предприятии своего отца. Кроме Арона, у его родителей Рувена и Хаи Вакс было ещё четверо детей — две дочери и два сына. До войны семья Вакс жила в небольшом городе Нове Място, расположенном к северу от Лодзи. В этом городке у отца Арона была хлебопекарня. Впоследствии семья переехала в Лодзь, где Рувен Вакс стал хозяином пошивочной мастерской.
В 1940 году всех евреев Лодзи поместили в гетто. Не избежала переселения и семья Вакс. Но первое несчастье обрушилось на семью ещё раньше. Дедушку Арона, жившего в городе Нове Място, схватили нацистские молодчики. Он был застрелен на месте. В 1942 году все члены семьи Вакс за исключением Арона были отправлены в Треблинку и погибли в газовой камере.
Пощадили только Арона — он был хорошим закройщиком. Вермахту были нужны униформы, и юношу направили в пошивочную мастерскую. Родившийся в 1918 году Арон был на девять лет старше Леи. В лагере худенькая девушка старалась быть незаметной, поэтому Арон не обратил на неё внимания. В августе 1944 года Арон бежал из гетто, воспользовавшись царившими там неразберихой и хаосом, и прятался до прихода советских войск.
И вот теперь он стоял перед леиным дядей, без семьи, без крова, без средств к существованию. Но у высокого, крепко сложенного юноши были планы на будущее. Проведённые в неволе годы сделали Арона убеждённым сионистом. После освобождения его целью стал отъезд в Палестину. Арон Вакс сплотил вокруг себя молодых людей, таких же, как и он, убеждённых сионистов, и образовал своего рода временный киббуц. Он точно знал, чего хочет. Палестина, только Палестина!
При первой же встрече между Ароном и Леей возникла взаимная симпатия. «Это была любовь с первого взгляда», -— вспоминает Лея семьдесят лет спустя. Вероятно, её дядя очень рассчитывал на то, что Арон будет просить руки одной из его дочерей — у обоих не было большой разницы в возрасте. Но если уж пришла любовь… Это было видно сразу — Арон и Лея станут неразлучной парой.
Между тем нападки на евреев в Польше продолжаются. Как правило, антисемитские выходки бывают спонтанными и отличаются особой жестокостью. Первые нападения на евреев происходят уже в 1945 году, пока почти без огласки. Органы безопасности к своим прямым обязанностям относятся халатно, большого значения таким нарушениям они не придают. Однако постепенно единичные нападения превращаются в групповые бесчинства. В июле 1948 года в небольшом городке Ржешов, расположенном в предгорье Карпат и во время немецкой оккупации переименованном в Райхсхоф, происходит трагический инцидент. По городу распространяется слух, что евреи убили девочку-христианку. Полиция врывается в жилища евреев (с начала войны число евреев в городе уменьшилось с 1400 до 500), выгоняет их на улицу и доставляет в полицейское управление. По пути в полицию задержанных евреев сопровождает разъярённая толпа, забрасывая камнями. Одновременно поляки грабят и разоряют еврейские квартиры. И хотя задержанных на следующий день отпускают (предположительно по распоряжению русских), евреи немедленно покидают город. В официальных документах, найденных американским историком Гроссом, нет никаких упоминаний о совершённом погроме. Лишь много позднее на основании других документов этот трагический случай получил огласку.
Более известно нападение на евреев, произошедшее в 1945 году в Кракове. Начало этому инциденту также положили слухи о ритуальном убийстве детей-христиан. На основании этих слухов 11 августа польские подростки забросали камнями евреев, направлявшихся в расположенную на улице Медовой синагогу. Когда в инцидент вмешался солдат, подростки закричали, что евреи хотят их убить. На эти крики прибежали и другие поляки. Орущая толпа устремилась к зданию синагоги и подожгла его. В квартале Кракова, где жили евреи, были разграблены магазины и избиты люди. До сих пор неизвестно число погибших, оно колеблется между пятью и десятью. Свыше 40 человек получили ранения. Примечательно, что в беспорядках в Кракове приняло участие пятеро солдат и шесть милиционеров. Несколькими днями позже в местечке Рабка вблизи Кракова был взорван еврейский детский санаторий. К счастью, большей части детей в помещении в это время не было, погибло «всего лишь» четверо его обитателей. Приводит в ужас случай, о котором пишет американский историк Гросс. Пожилой еврей Генрик Либерфройнд ехал с женой в вечернем поезде из Варшавы в Краков. Во время остановки на станции Каминск в вагон, в котором ехали Либерфройнд и его жена, вошёл человек в штатской оодежде, но в военной фуражке и с автоматом в руке. Он шёл по вагону и каждому пассажиру направлял в лицо свет карманного фонаря. «Я нашёл тебя, Мойше, давай, давай, выметайся из вагона!» — заорал он. В эту минуту поезд тронулся. Нападавшему удалось вытолкнуть Либерфройнда из вагона. При падении пожилой человек получил смертельные ранения. Преступник вышел из вагона. Позднее жена потерпевшего рассказала, что ни остальные пассажиры, ни проводник на происшедшее не реагировали. Подобные случаи, когда евреев выбрасывали из вагонов, оскорбляя и даже убивая, нередко происходили в Польше первые два-три послевоенных года.
