ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

И чего ты все спешишь – закончить книгу спешишь, домой спешишь… К кастрюлям? Хочешь новость? Твоего астронома, похоже, окрутила Стелла. Ну, и стерва… Она чуть ли не поселилась у него, Тенгиз сказал. Я говорю Тенгизу, что же он – совсем дурак, не видит, что за девица? Но Тенгиз есть Тенгиз, сразу оправдывает, говорит: «Очень, мол, доверчивый!». Представляешь, уже седой, – а все еще доверчивый?! Когда она еще путалась в сперматозоидах, он уже был семейным.

Людмила Кантор–Хазина

ВЗЛЕТЫ И ПЕЧАЛЬ ОДИНОКОГО СЕРДЦА

Это было в пору развитого социализма. Мне досталась горящая путевка.
Я сказала своей подруге: Я люблю отпуск.
Нашла чем удивить, отпуск все любят.
Я люблю отпуск, хотя предчувствую, проведу его не так, как хочется, и не там, где хочется. Разве что отключусь. И нет меня в той прежней жизни. Не достать. Какое-то короткое время – я в другом пространстве, где светит солнце, где есть покой и ожидание необычности. Такое ощущение осталось во мне. Подруге я пояснила: «Вот уйду в отпуск, хоть отосплюсь».
Кто тебе дома мешает спать!? Думаешь, сны переменятся?..
Я тоже в этом сомневалась.
Мы еще поговорили ни о чем и пожелали друг другу спокойной ночи.
Посреди комнаты ждал распахнутый чемодан. Вечная головная боль, что взять с собой. «Настоящая женщина о гардеробе думает весь год», – вспомнила подругу. Я открыла свой узкий шкаф, с пристрастием осмотрела содержимое – для правильного выбора. Разложила на диване, что надо и не надо. С легкой досадой отметила – к любимой юбке нет подходящего верха, а к льняным брюкам – нужного цвета майки. Приложила к груди свитер, добытый – незабываемая удача – моей ворчливой подругой. «Недурно», – поделилась впечатлением с зеркалом. Но для полноты ансамбля не было подходящего низа. Вытащила коробку с новыми туфлями, купленными с изрядной переплатой. Примерила их. Да, к ним же нет сумки. А! – махнула себе рукой и проблему чемодана кое-как решила. Это привело душу в дорожную готовность.
Рано утром позвонила подруга, пожелала хорошей погоды. «А еще, – добавила она, – оставь дома цензора, поживи раскрепощенно». «На что намекает?» – мелькнуло в голове, но не стала уточнять.
Я заперла дверь.
Я ушла в отпуск. Я вырвала себя из привычно-утомительной суеты и забот, отвязалась от телефонной дребедени, пустых разговоров и надоевших лиц. Я покинула родное гнездо, где мне тоже жилось не так, как хотелось.
Климат в аэропорту неуютен, меня всегда охватывает нелепое беспокойство. Мне неприютно среди незнакомых людей, куда-то спешащих, кого-то ожидающих. Я чувствую себя затерянной в этом муравейнике. Мне остро не хватает какого-нибудь провожающего лица. Хорошо бы не какого-нибудь, а конкретного. Но я одна. Томлюсь в очереди на регистрацию. Чемодан – у ног. Я подталкиваю его вперед.
…Наконец, видавший виды АН–10 зарычал, задребезжал, стал набирать скорость. Мы зависли над облаками. Внутри меня все замерло. Я лечу не в небо, а в бездну. Волнение приковало тело к спинке кресла, к поручням, к полу. Когда страшно – хочется жить.
Стюардесса буднично успокоила: «Самолет набрал высоту. Можно отстегнуться».
Шум, как в производственном цехе. Не чувствую никакого полета. Не чувствую опоры под собой. Облачные глыбы под нами так ненадежны. Но я лечу в отпуск. Я плыву на облаке. В незнакомый мир. Мой багаж больше не отрывает рук. А со мной маленький парашют – надежда. Нет, не надежда, просто мысли ни о чем и о разном. От разных – перешли к нему. Он улетел двумя неделями раньше. Он отдыхает на той же южной земле, только в другом ее уголке. Но я не в силах повернуть тот клочок земли лицом к себе. Я не в силах изменить курс своего полета.
Прибыли в Тбилисский аэропорт, аккуратно спустились из причудливого кучевого и перистого неба на жаркий, устойчивый асфальт. К месту, обозначенному в путевке, доставшейся мне на работе по нечаянному везению, отправилась на автобусе, какие ходят и в моем городе. Ехали извилисто, сквозь тенистый лес, спрятавший нас от яркого света и душного тепла. Чужие друг другу, притихшие от дорожной суеты пассажиры смиренно смотрели в окна, мимо которых уносились могучие сосны.
Наконец, передо мной вырос многоярусный дом, похожий на корабль. Только нос его был направлен не в сторону необозримого горизонта, а в горы. Ах, какие горы! В позолоченных лесах до самого неба. Сумашедше завораживали и тактично напоминали: уже осень.
В фойе, у стойки, хмурая женщина оформляла документы, раздавала ключи. На «моем» третьем этаже откуда-то выплыла толстая горничная.
– Здрасти, – буркнула она то ли мне, то ли в пространство коридора, где искали свои двери и другие прибывшие. – Так вот, чтоб на покрывалах не сидели. Чемоданы снесите в камеру хранения или поставьте на гардероб. А то они мне будут мешать при уборке…
Согласно кивнув, я вошла в маленькую комнату-каюту с двумя койками, разделенными тумбочками, с круглым столом в стороне и двумя стульями. На нем стояли графин и два граненых стакана. Я была одна. Осмотрелась. Мне показалось, эти чужие, в цветочных обоях стены, казенные кровати, подушки на жаккардовых покрывалах и даже стаканы и графин, отданные мне на прокат, лукаво осматривают меня. Они догадывались: я сменила одно одиночество на другое.
Был полдень, теплый, расслабляющий волю. Вышла осмотреться. Бродила по маленькому курортному городку. Рассеянно всматривалась в лица прохожих, в дома. Заглядывала в ларьки-магазинчики. Продавцы – так непривычно! – были учтивы и доброжелательны. Дома прижимались к горам. Горы упирались в небо. А небо куда?
Девушка, вас подвезти? – неожиданно, прямо у ног выросли «Жигули». Сквозь открытое окно лихо улыбался кудряво заросший усатый брюнет.
Нет, спасибо! – испугалась я. Он не настаивал. Только пожал плечами и вскинул руку без слов: дело, мол, твое, дура. Я заспешила в свое новое убежище.
Во дворе – сидели на скамейках пожилые дамы, одинаково уложив руки на животах, с многоопытным любопытством всматривались в каждого новенького, по дорожкам прохаживались пары отдыхающих, что-то рассказывали друг другу, но украдкой вели свой контроль и учет, независимый от беседы. Принюхивались друг к другу. Мне хотелось пройти невидимкой.
В фойе несколько зрителей уставились в телевизор. Я присела где-то сбоку, до ужина оставалось около получаса. В говорящем ящике кипели страсти – пистолет стрелял прямо в зрителя, погоня, к безмятежной красотке в ванной прокрадывался убийца… Прокручивался детектив. Я старалась угадать действие героев, но думы были в другом месте, в другом времени. Как-то подруга пожаловалась, что ее телевизор испортился, а без него жизнь вроде как неполноценная. Я ей возразила тогда, что пожить без телевизора очень даже хорошо, потому что телевизор – это наша тюрьма, отнимает вечера, промывает мозги… Подруга отпарировала, это – не тюрьма, а окно в мир, и без него люди остались бы не информированными и неосведомленными о делах на земле. А что много врут, так и в жизни все врут.
Во время ужина один из местных пожилых мужчин подсел ко мне (еще не все приехали, и за столиком было пусто), с вкрадчивой вежливостью спросил о том, о сем и – приманивающе блеснул темными, как угли, зрачками: «Может, разопьем шампанское по случаю приезда!?». Мне хотелось грубо послать его к черту. Вместо этого я вдруг сказала: «Нет, что вы, я замужем. И, пожалуйста, не приставайте, я этого ужасно не люблю». Отмазать надо было, но зачем так резко? – пожалела я. А он – мягко, примирительно: «Я ничего плохого не имел в виду, так, думал, за знакомство, все равно ведь нечего делать…» Чтобы как-то исправить позицию, я доверительно стала спрашивать его о городке, о целебной знаменитой воде. Простодушный, он опять было вдохновился своим шампанским, но я заспешила в свой номер.
Первый день отдыха шел к закату. Я приняла душ. Залезла под тонкое одеяло, открыла книжку, прихваченную из дому. Из окна доносились праздные смех, разговоры. Сбивали книжный сюжет, уводили в другую сторону. Мысли лезли одна на другую и все вместе сводились в ту же точку, опять – к нему. Я стала отгонять их прочь, обняла подушку. Тоска душила, подступала по самое горло.
Наутро моя будущая сожительница громко постучала в дверь, и сама же ее распахнула.
Мой вам привет! Зовут Валя. А вас? Будем жить вместе, – она пожаловалась на усталость с дороги, выразила радость, что, наконец-то, на месте.
Валя небрежно распаковывала раздутые импортные сумки. Ей не хватало одной кровати. «Пожалуйста, кладите, кладите на мою». Мы перекидывали слова, как легкие мячики, – выстраивали мостик друг к другу. Она расстегнула украшение, прихватившее волосы на затылке, бросила его, как ненужное, на тумбочку. На плечи упали тяжелые светлые пряди. Стянула с себя свитер, серебром расписанный на груди, обнажила уже начинающее полнеть тело. Пахнуло духами, смешанными с потом.
В комнату ворвалась жизнь. Нам предстояло обитать вместе три недели, делить отпускные радости или скуку. Кровать к кровати. Значит, лицом к лицу, душа к душе?
Валя – бойкая москвичка средних лет, со слегка вздёрнутым носиком и верхней губой. Украшениями были отмечены шея, уши, руки. «Благополучная, уверенная в себе, раскованная дамочка», – мелькнуло в голове. В обществе таковых я робею. Сразу перевожу себя на второй сорт. Что-то внутри сжимается от предчувствия – вопросы посыпятся прямо, косвенно. Бесцеремонно. Они будут ставить меня в тупик, и я, как идиотка, не желая того, буду отвечать. Я не люблю вопросов, тем более от незнакомых людей. И не умею их задавать. Сколько раз они занозили меня! Мысленно спасалась от них находчиво, дерзко, а в действительности почти всегда отвечала правдиво, как на суде. Задним умом жалела, что не воспользовалась изобретательностью ответа, но задний ум у меня вообще был крепче всякого другого.
Вспомнилось, как несколько лет назад я поехала на Бугаз. Мне надо было найти квартиру на двоих. Он собирался приехать ко мне через день. Я постучала в дверь по объявлению.
Вы сдаете квартиру? – спросила вышедшую на порог хозяйку с твердым взглядом.
Вы одна или с кем-нибудь?
Я… с одним товарищем, – тихо, виновато брякнула и почувствовала, как кровь приливает к самой макушке. Мне уже не хотелось ответа, мне хотелось провалиться сквозь землю…
Валя энергично обустраивала свой кроватно–тумбочный пятачок и за его приделами, превращала каюту в женское жилье, между прочим, атаковала: откуда, кем работаю, сколько заплатила за путевку?.. Я приводила себя в порядок, появилось желание не ударить перед Валей лицом в провинциальность. Готовилась к завтраку, а выход в столовую здесь, как выход в свет. Приветливо – ну, что такого в безобидных вопросах? – отвечала. А внутри – сопротивление. Какая-то пружина внутри меня сдавилась и – разжалась. Я пошла в опережение. Я перебила, на короткое время закрыла глазок на двери. Валя ничего и не заметила.
Вы, наверно, педагог? – я угадывала непринужденно.
Да, знаешь, чуть им не стала, – удивилась она. – Слушай, давай на ты, а то, когда мне говорят «вы», кажусь себе старше. Тебе сколько лет? (Я скинула лет пять). Так мы ровесницы, – а я думала, ты моложе, – пролила она немного бальзама на мою удачно покрашенную голову, – Да, я закончила филфак. Но сейчас работаю в институтской библиотеке.
Я обрадовалась, я расспрашивала о работе, о новых книгах. Валя развешивала свои наряды. В шкафу сразу стало тесно.
Не знаешь, откуда можно позвонить?
Я знала.
Пойдем вместе после завтрака?
Моя новая знакомая приковывала взгляды, казалось, всех местных мужчин. Они замысловато сигналили из машин, замедляли ход, проезжая мимо. Они простодушно–назойливо тянулись к яркой даме, как дети тянутся к до смерти понравившейся игрушке – «Дай!» И хотя обращались: «девочки», к нам обеим, я чувствовала – это ее аромат дурманит джигитов. Такое внимание Валю забавляло. Она шла – грудь вперед, отвечала со смешком, но дерзко: «Отцепитесь!»
О назойливости южных мужчин в курортных местах я была наслышана, но не представляла, что они так откровенны.
По дороге Валя успела рассказать, что муж – военный. Все «дергались» с места на место. Несколько лет как осели, наконец, в родной Москве. Мужу повезло с назначением. Отпуск ему сейчас не светил, а тут у него на работе путевка бесплатная подвернулась. Остался с дочкой – ей в школу. Вот и решила минеральную водичку попить, печенку подлечить.
Валя говорила как-то обыденно. Но интонации энергичные, не терпящие возражений. А я представляла себе ее крепкий союз с мужем, любящим узлом связанный дочерью.
Валя звонила в семью. Я – к маме.
Мой чего-то сердитый. Был вчера у друга. Небось, не опохмелился, – полушутя, полусерьезно погрозила кулаком чуть ли не перед моим носом. – А твой? Все нормально?
Почему она спросила «твой» так уверенно? Я почувствовала – секунда и лопнет, разорвется та невидимая ниточка, успевшая соединить нас как бы общим порядком, нарушится равновесие: «Вы замужем?» Ну, что, собственно, необычного в моей правде, самой что ни есть банальной? Потом спросят: «А дети есть?»
«Есть ли дети?» И этот вопрос задают всегда и везде. Мужчины и женщины. Естественно, как сама жизнь. Перешагнувшую определенный возрастной рубеж в бездетности и безбрачии воспринимают, как недоукомплектованную. А, может быть, у шагнувшей в свой четвертый десяток зарождается комплекс? Как бы там ни было, одинокое житье ощущается, как некрасивое и постыдное. Растет никому не нужное бесплодное дерево в саду. Только мешает общему цветению. Желтеет, стареет, как все, а плодов не дает…
Я ощущала отсутствующую в моем паспорте брачную печать, как отсутствие верительной грамоты. Кажется, она есть у всех, только у меня ее нет. Нет своей цитадели, защитной стены. Замужние женщины, разные – симпатичные и уродины, добрые и злые, интеллектуалки и окончательные дуры, стройные и кривоногие, нередко утверждаются в колючих репликах, небрежных фразах, пускают невидимые стрелы и стрелочки в одинокий объект. Порою смотрят на него то ли с опаской, то ли свысока. Как будто не о тебе, о других говорят: «Да какие у нее заботы?! Ни детей, ни мужа. Живет в свое удовольствие… Мне бы ее проблемы!» Как будто их ни за что, ни про что в тюрьму упекли, а ты – и за что такое благо!? – на свободе. Другая так скажет, что почувствуешь себя обесчестившей благородно размножающихся. Даже ответ на невинный вопрос о национальности, – не помню, чтобы мне пришлось избежать его за пределами дома, – порою смущал и меня, и невзначай спросившего. Нет-нет, ничего плохого от незнакомцев не слышала, и смущение невооруженной душой никто бы не почуял. Я это чувствовала всем существом, кожей и кровью.
Валя почему-то не сомневалась – я звонила мужу.
Да, дома все нормально. Обрадовался. Сказал, что уже скучает. Когда провожал, сказал: «Ты еще не уехала, а я уже скучаю».
Это я сказала ему так перед его отъездом. А он ответил: «Время быстро летит».
Я верила в то, что говорила.
А дети есть?
Двое. Лешка и Машка. – Не знаю, почему я сказала двое, может, хватило бы и одного, но я вдруг почувствовала, что мне и двоих мало. Я не могу объяснить, что понесло меня, завертело мною. Словно что-то воспалило кровь. Жар проник внутрь моего сознания. – Они остались с отцом и свекровью, мамой мужа. Отдохнут от меня, – натурально кокетничала я. – Они с отцом очень дружат. Он не заставляет дочку прибирать свою комнату, а сына – делать зарядку. Сын ужасно сутулится. Муж вообще не давит. Уверяет – насилие в семье нужно заменять убеждением, иначе дети вырастут злыми, и тогда твоя семья умножит в мире зло.
Философия такая помогает? – рассмеялась Валя.
Иногда. Правда, когда дети садятся ему на голову, любит шутить: «Не так страшен черт, как его малютки».
Валя смеялась и над любимой шуткой моего мужа.
Утром по выходным, – рисовала я, – если удается, делаем пробежки по парку все вместе, играем в бадминтон. Ну, это же не обязательная зарядка, а удовольствие, и сыну объясняет: если не хочешь доставить себе удовольствие, сделай – маме…
От почты мы направились на базар. Пестрая, многоликая толпа делилась на продающих и покупающих, где каждый знал толк в торговле.
Сколько? – Валя повертела в руках джинсовые босоножки.
Шестьдесят…
Ни фига себе! В Москве такие двенадцать рублей стоят.
Да!? А дорога туда и назад? – укоризненно прищурила глаза невозмутимая продавщица.
С тобой все ясно, – беззлобно съязвила Валя, а когда отошли, выругалась матом.
Мне было все нипочем. Пошли к рядам с мужскими и женскими кооперативными изделиями.
Ну и цены! Сдуреть можно, – возмущалась Валя. – У нас надо воровать, а не работать. Построили общество для жуликов и тщательно охраняем его.
Это уж точно, – поддержала я жену военного.
Мужская рубашка с навесными карманами, шнурками и заклепками стоила дорого. Я развернула ей плечи, посмотрела приценивающе.
Куплю, пожалуй.
Балуешь ты своего мужика модными тряпками…
Вообще-то мой к одежде равнодушен… «Мой» – чужое слово, чужое понятие, я и не заметила, как оно вырвалось.
Я шла рядом с Валей легко и весело. Я осязаемо представила и его, и моих детей, и примерку, и взгляды, и слова… Я рассказывала о своей семье. О детях, о свекрови, о своей маме, о слабостях и милых недостатках мужа. Я рассказывала о своем счастье. Я любила свою семью. Она вдохновляла меня, она высветляла, меняла все цвета жизни. Меня переполняли нежность и бесконечное беспокойство за детей и даже о нашем смешном спаниеле Рики.
Я сделала маленькую промашку. Я сказала: со свекровью мы, как подруги, вообще не понимаю, как можно любить мужа и не уважать его маму!? Вот у моего брата теща – ведьма. Так и жена – ведьма. Валя не согласилась. Ее свекровь – ведьма, хотя она старается относиться к ней нормально. Но «бабка» властная и во все сует нос. Ревнует к сыну, как будто они с Валей соперницы.
Валя живо реагировала, рассказывала о своей дочери, о своей кошке, о муже, называя его «мой мужик».
В столовой за шестиместным столом с нами сидела пожилая женщина, Шура. «Вообще-то – Александра Петровна, но, когда я на отдыхе, мне больше нравится, когда меня называют просто Шура», – уточнила она при знакомстве. Редкие волосы вместе с просвечивающей кожей на голове были выкрашены хной в рыжий цвет, морщины на лице обильно напудрены, брови нарисованы тонкими, перевернутыми вниз скобочками, которые придавали недоуменное выражение лицу, как будто возмущались: «Ну, как так можно!?». Она всячески старалась создать себе подобие комфортности, какая должна быть на отдыхе, с помощью кино, экскурсий, парикмахерской. При этом жаловалась, что смотреть телевизор – болят глаза, а подниматься на этаж или в гору – болят ноги. Но по вечерам упорно смотрела все подряд, «потому что деть себя некуда» и старалась не пропустить ни одной экскурсии, «иначе словом обмолвиться не с кем». Она часто вытягивала из своей состарившейся памяти воспоминания о каких-то значительных днях своей жизни, в каких прекрасных санаториях отдыхала, не то, что здесь. Или рассказывала про внимательную к ней племянницу. Та связала ей кофточку и вышила на ней фиалки. Может, оттого что так подчеркнуто она об этом говорила, слушать ее всегда было грустно. Она сказала о себе: «Я ушла на пенсию, но душа на пенсию не ушла».
Напротив нее сидела моложавая особа по имени Галя. Глубоко посаженные маленькие черные глазки бегали, лукаво светились над располневшими щеками, и вовсе закрывающие их, когда она смеялась. Сразу сообщила, что отдыхает без мужа, потому что тот не любит отдыхать, признает только рыбалку. Она здесь не первый раз. Считает это место райским. Вот она и пристрастилась в этот рай. Галя была восторженна. Муж у нее – «лапочка» и дети такие же «лапочки». И говорила она примерно так: «Это замечательно, это так замечательно, что я просто не знаю» или «Мне так нравится, просто очень нравится, ну просто не знаю». В одной комнате с ней жила пятидесятилетняя незамужняя женщина. Бездетная. Однажды за столом, рассказывая, что-то о ней, Галя заметила: «Ой, мне ее так жалко, так жалко, просто не знаю. Ну как можно без детей! Что за жизнь!? Родила бы себе ребеночка и жила бы.
Мало ли какие обстоятельства, – поджала губы Шура.
Себе ребеночка не всегда просто родить, – заступнически зафилософствовала я с мудростью многодетной мамы, – он ведь появляется на свет не только в усладу родившей его, но и для себя самого и не всегда может простить отсутствие папы.
Да мало ли что еще сдерживает инстинкты, – это добавила Валя.
Да ну, сколько я знаю таких мамаш-одиночек. Отчество можно теперь любое приписать… И ничего, живут… А потом еще так права качают, просто ужас, просто ужас, как качают права, – я знала одну такую. Сначала родила без мужа, потом через суд доказала отцовство, еще и денег сколько выкачала, – не сдавалась Галя.
Шура сразу же согласилась и с Галей, и со мной, и с Валей. «Конечно, в жизни по–разному бывает… Каждый как умеет устраивается». Казалось, она боялась потерять слушателя, в котором очень нуждалась, и, хотя находившиеся чаще слушали ее воспоминания рассеянно, не вникая, на этот раз она слегка расправила плечи от внимания к своим словам.
Однажды Шура сидела на скамейке возле нашего дома одна-одинешенька. Смотрела в газету нечитающими глазами. Я подсела к ней. Она вздохнула. – «Ох, эти ноги. У меня уже не организм, а барометр, любую погоду предсказывает. – Опять вздохнула. – И глаза никудышние.» Слово за слово и… ее понесло за тридевять земель, где остались дом, соседи, сын, невестка. Ее боль. Не ладит с невесткой. Как же можно с ней ладить, если у той к ней одни претензии, а сочувствия никакого. Хотя и музыкантша. А что музыкантша? У нас в городе, – отвлеклась она, – один был довольно известный, на тромбоне играл. Музыку любил, а жену не любил. И что вы думаете, зарезал ее. На суде так и сказал: «Надоела». Пятнадцать лет дали… Ну, она, невестка, конечно, не преступница. Но зловредная. Он, сын, во всем ее слушает и во всем ей потакает. А свою маму она жалеет, хотя та уже с третьим мужем живет. Лет ей – не сосчитать, а выглядит, как огурчик. Еще бы! Невестка настроила против нее и внучку. А больше у нее никого нет. Муж рано умер. «Моя жизнь для нее уже списана. И сына в этом убедила. Месяцами не звонит…» – жаловалась она и, как будто спохватившись, переключила волну: «А эта Галя, вы думаете, такая счастливая? Больше вид делает…»
Рядом с Галей сидела Стелла. Молодая, загорелая, с большими порочными глазами, яркими губами. Она приходила к столу позже всех. Или вовсе не приходила.  В первый день она, казалось, незримо просеяла сквозь длинные ресницы сидящих в зале мужчин. Похоже, ни на ком не задержалась. Зато все глаза задерживались на ней. Она меняла эффектные наряды, смело обнажая выше колен стройные ноги. Была немногословна, больше реагировала на еду разными ужимками губ и глаз, глядя в тарелку. «М-м, что-то странное…», «М-м, это вкусно!», «М-м, чай совсем холодный».
Придешь еще позже – и холодного не застанешь, – объяснила ей Шура.
Единственный мужчина за нашим столом звался Юрием Аркадьевичем. Невысокого роста, плотный, широколицый, не молодой, не старый. Поначалу проявлял внимание ко всем женщинам. Он, как приправа к блюдам, – вносил живость в ежедневное трехразовое застолье. Ел смачно, по всякому поводу и без рассказывал анекдоты и первый же смеялся.
Дни в доме отдыха насыщались новыми впечатлениями. Мы с Валей как будто давно и много знали друг о друге. Она обрисовала мне свою большую московскую квартиру, недавно купленную классную финскую мебель, немецкие обои, обалденный сервиз китайского фарфора, чешскую люстру… Я помнила, что ее десятилетняя Наташа неохотно ходит в музыкальную школу. Вообще у нее нет усидчивости. Сама Валя замуж выскочила рано. И были они заметной парой в военном городке. Еще узнала, что там, в военном городке, редко встретишь верных жен и мужей. Вопрос – а ты? – у меня даже в мыслях не возник. Я отчетливо ощущала надежные устои ее долгопрочного дома. Я и представить себе не могла Валю рядом с кем-то другим, как не с ее монолитом – статным военным, обложившим ее царскими благами, созданными трудолюбивым мировым сообществом.
И я для Вали приблизилась и открылась вместе с моим заботливым и добрым мужем, но никудышним помощником в хозяйстве, безразличным к обоям и люстрам. Об этом приходится самой беспокоиться. Что поделаешь – он весь в науке. А о детях и о собаке я могла бесконечно вспоминать веселые и грустные подробности. Я обрисовывала, комментировала какие-то обрывки из моей и не моей жизни. Из его и не его. Вот я здесь, а душа там, с ними. Все время какие-то тревоги в голове за детей. Как они там?
В прошлом году уезжал в командировку на двадцать дней. Накануне приходит с букетом едва распустившихся роз. Это, – говорит, – тебе. Здесь столько роз, сколько дней будем врозь.
Действительно, лет пять назад, он уезжал, но не в командировку, а в отпуск с женой. И розы, да, они были, и слова такие. Молчаливый, многозначный жест: вот, мол, чувства здесь, а не там. Помни и скучай. И я жутко скучала в обществе увядающих роз, портивших все мое существование. С тех пор я разлюбила розы. Они красиво цветут, но быстро теряют свежесть и некрасиво увядают…
А мой совсем ожлобел, – взгрустнула Валя, – даже в день рождения приносит бутылку и уверяет, что это женский напиток. Правда, в последний раз принес французский коньяк. А цветы, говорит, дарить надо только новобрачным и покойникам.
Небывалое и почти невозможное становилось таким возможным и реальным. К сердцу приливали новые неведомые силы и вера. Я вспоминала какие-то нелепые подарки, сюрпризы, которые смешили, радовали, удивляли и всегда были дороги… Мне было хорошо, как никогда в жизни.
Похоже, Валя не была намерена долго скучать.
Что за жизнь, – сказала она спустя несколько никчемных отпускных дней. – Не жизнь, а простой души. Никакого тебе праздника…
Конечно же, Валя создана для праздников, а не для скучного угасания. Если не для нее, то для кого же – наряды и подарки, восторги и вздохи? Будни – ей тесны.
Перед ужином она немало удивила меня, сказав заговорщицки: «Тут один мужик, директор местной гостиницы, приглашает в ресторан. Я предупредила, что одна не пойду. А он радостно: «И нэ надо! Приходи хот вдвоем, хот втроем… Я приглашяю и угощаю». Валя передразнила его акцент и рассмеялась. «Пошли со мной, а? Поужинаем на халяву».
Что ты, Валя, я боюсь. Мало ли за кого он себя выдает. И куда завезет. Где ты его откапала? – я спрашивала искренне.
Думаешь, пудрит мозги!? Я же не окончательная дура, я проверила. Позвонила, и секретарша нас соединила. Это еще в первые дни. Помнишь, ты застряла с этой, как ее там, Шурой на скамейке? А я пошла искать минеральный источник. Спросила возле этой самой гостиницы выходящего из нее кавказца. Это был он. Там и разговорились. Вроде приличный. Дал телефон, – Валя сделала несколько ритмичных движений телом и руками, словно в танце, – обещал показать экзотический ресторан.
Что-то меня не тянет. Если честно, я к ресторанам равнодушна.
И это была правда.
Да кончай ты все время о своем мужике киснуть. В кои веки вырвалась из плена. Наслаждайся отдыхом. Цензора надо дома оставлять. Подумаешь, в ресторан сходила! Грех великий! Это ведь никого ни к чему не обязывает.
Валя укоризненно смотрела на меня своими ясными глазами, добродушно стыдила. Я вспомнила подругу. Я сдалась.
Новенькая машина ждала нас, конспиративно скрываясь в некотором расстоянии от Дома отдыха. Валя села впереди так уверенно, словно в свою собственную машину. За рулем сидел круглолицый южанин, широко улыбнулся, ободряюще протянул полноватую ладонь: Тенгиз.
Мы мчались сквозь чернеющий вечер, мерцающий встречными огнями, к загадочным скалам. В одной из них находился обещанный ресторан.
Казалось, Тенгиза здесь все знали. Его встречали с шумным дружелюбием. Радушие перенеслось и на нас. Он по–хозяйски оглядел небольшой зал, прикидывая, куда нас посадить. Тут из-за крайнего в углу большого стола кто-то призывно замахал рукой. Нас звали к пиру. Там трое мужчин и две девушки оживленно пили, ели, хохотали. Одна из них – надо же – была Стелла. Она ничуть не смутилась, только слегка приспустила ресницы и чуть выше подняла голову. Ни мне, ни Вале такая встреча по душе не пришлась, но виду не подали.
Стол ломился от бутылок вина, коньяка, аппетитных салатов с ароматной зеленью, острых закусок, хачапури, шашлыков, осетрины на вертеле, мяса под разными соусами… Это не был сервированный праздничный ужин, это был щедрый вынос всего, что чревоугодник ни пожелает. Изобилие бросало вызов слабым животам.
По мановению руки Тенгиза на столе появились чистые приборы, нераспечатанные дорогие бутылки, свежие закуски. Вместе с вином полились тосты. Их произносили приличные на вид, хорошо одетые мужчины. К каждому сидящему за столом обращали витиеватые и многозначительные слова. От первых слов одного тоста я даже вздрогнула, пока произносивший его не дошел до конца. «Выпьем за наши гробы, – сказал он и сделал паузу, – сделанные из столетнего дуба, посаженного сегодня». Стелла – такая немногословная в нашем затрапезном застолье – и ее молодая подружка преувеличенно весело откликались на остроты, на комплименты, которые тоже лились, как вино. Мужчины швыряли сотни, меняли их на соблазн в одночасье. Шла игра. Ее скрытые правила лежали на поверхности.
Предложили тост за Валю, за меня. Отставлять рюмку было неудобно. Я совсем не умею пить, от нескольких глотков хмелею.
В голове вертелись слова одной грузинской женщины из обслуживающего персонала Дома отдыха, вместе с которой в один из вечеров мы смотрели по телевизору последние известия. «Эти отдыхающие никогда не отказывают нашим мужчинам. Приезжают и портят их, а потом на них и наговаривают», – заметила она с досадой, когда мимо нас проскользнула на улицу Стелла.
Я никак не могла запомнить имя не слишком молодого, но весьма осанистого, с проседью соседа по столу. Он то и дело завязывал разговор. Он был предупредителен и не проявлял нахальства. Но и в этом я улавливала тайную мужскую хитрость. Я была начеку. Он еще не знает, как я люблю своего мужа, детей и собаку, и даже свекровь, и помыслить не могу изменить им. И самое странное, мне не хотелось никакого флирта. В моей душе не было места ни для кого больше.
Мне Тенгиз сказал, что вы врач. И отчего лечите?
От детских болезней… Увы, вас уже вылечить ни от чего не смогу, – миловидничала я. – А вы работаете с Тенгизом?
Нет-нет. Мы просто старые друзья. Я астроном.
Красиво зашкаливает, пошлый романтик, – подумала про себя и – удивилась вслух: «Ой, как интересно! Так вы работаете по ночам?»
Он рассмеялся.
Работа и в самом деле интересная. Ведь звезды служат всем. Для одних они маяки, для других украшение неба. Для ученых звезды – тайна, которую нужно разгадать.
Изысканно повторяет чьи-то мысли, – подумала я. Но спросила с интересом: «А вам удалось разгадать хоть одну тайну?»
Представьте, приходилось. Это иногда легче, чем разгадать женские тайны. Но о работе давайте в другой раз. А то я буду чувствовать себя, как на лекции.
О каком другом разе он говорит? Расставляет сети?! Неужели не понимает, что ЭТО не для верной и преданной семейной дамы. И я пересказала ему сетование грузинки из обслуживающего персонала на русских женщин, приезжающих на отдых. Он раскатисто рассмеялся.
Она напугала вас зря. Грузинские мужчины – крепкие семьянины, хотя всякое бывает… Мы же взрослые люди. Разве детских врачей этому не учили?
Нашел чем удивить!
Почему же, я вас понимаю. Мой муж не грузин, но тоже хороший семьянин.
И я на белых парусах поплыла в мою семейную жизнь. О детях, о собаке и о свекрови, с которой мы, как подруги. Вспомнила какую-то шутку свекрови… Она рассмешила его.
Мне стало жарко. Валя с Тенгизом вела свою игру, но уголком глаза, похоже, замечала кое-что и в моей. За столом произошли некоторые изменения. Валя с Тенгизом отсели чуть дальше от нас. Стелла вышла из-за стола со стройным джигитом во двор ресторана, где была беседка, увитая виноградом. Я обратила внимание, что юбка ее стала еще короче, а декольте на блузке – еще глубже. Другая молодая особа сидела напротив и томно трепалась о чем-то со своим приятелем.
Мой собеседник остановил мой белый парус, положив свою руку на мою. Я вздрогнула, моя рука учтиво выскользнула и потянулась за стаканом с водой.
Вот вы врач, а расслабиться не умеете.
Он попытался забрать у меня стакан с водой и заменить на вино. Его лицо оказалось близко от моего. У меня закружилась голова. Он ступил в мои райские кущи.
Мы посмотрели друг другу глаза в глаза. И я, совсем опьяневшая и потерявшая реальность, проникновенно, виновато сказала:
Вы знаете, я никогда не изменяла мужу. – И чистосердечно, как другу, призналась: – У меня даже желания такого никогда не было. С вами очень интересно. Но должна вам признаться, что и для вас это пустая потеря времени. Мой муж не простит мне такого легкомысленного пиршества, – смущенно улыбнулась ему в лицо.
Он откинулся на спинку стула.
Русские женщины всегда очень прямолинейны, – заметил он. – Я не думал вас насиловать. Мы просто разговариваем. Ведь вы сами пришли сюда. Зачем мужу все знать?! Если он отпускает жену одну… Может быть, ему тоже не скучно? – он говорил с приятным акцентом. – Вы же приехали одна отдыхать? – как бы между прочим, не то вопросительно, не то утвердительно заметил он.
Я объяснила: у мужа – работа, путевка подвернулась – у меня… А вообще без мужа отдыхаю первый раз… И без него таки да плохо. Женщина сразу теряет защиту.
Правда была в том лишь, что я и в самом деле никогда не изменяла ему. Не было такого желания. Мое сердце было прочно, до боли занято. И это было моей защитой, преградой от радостей на стороне, хронической помехой для расслабления.
А вы не боитесь мужа одного оставлять?
Я не боюсь. Я в нем уверена. – Это он боится меня одну оставлять. Боится, что я заблужусь где-нибудь, ужасно плохо ориентируюсь.
По жизни или на дорогах?
Я смеялась беззаботно, как смеются уверенные в себе, и откровенно сказала: мой муж знает, что я очень плохо ориентируюсь на дорогах, но я и в жизни плохо ориентируюсь.
Много ошибок наделали?
Я спохватилась. Какие могут быть ошибки у приличной замужней женщины! И все же уточнила: «Я часто ошибаюсь в людях… Много раз случалось принимать плохих за хороших, а хороших за плохих…»
Вы и во мне ошибаетесь. Думаете, что я отрицательный тип, а я положительный, – он смеялся с непосредственностью ребенка. – Но я, может быть, про себя ошибаюсь, – он продолжал смеяться. И вдруг тихо сказал: «У вас хорошие глаза…»
Что значит хорошие?
Вы хорошо смотрите.
Я смутилась
Э, вы еще краснеете… – он опять рассмеялся, прикоснулся к моему плечу.
Ток пробежал по телу. От его руки исходило какое-то дурманящее тепло. Мне захотелось уйти. Мне не давали покоя мои дети, мой муж и мой дом… Мне хотелось быть там, с ними, а сейчас я изменяла им.
Уже поздно… пора возвращаться… Я посмотрела в сторону Вали и Тенгиза. Помахала им рукой.
Они пересели к нам поближе. Мы продолжали раскручивать совместное общение. Голубые Валины глаза сверкали озорно и хищно. Она увлекала в свой омут уже обоих мужчин азартно, изящно. «Вот это женщина! – с легкой завистью думала я. Откуда эта смелость, раскованность? «Такая своего счастья не пропустит…» – сказала бы моя подруга.
Валя не спешила. Да и куда спешить? Она изрядно выпила и была возбуждена. «Куда, на хрен, торопиться!?» – шепнула мне. Ей явно хотелось расслабиться, впасть в беззаботность, и мне казалось – я сбивала ее с толку, стесняла.
Отари, так звали астронома, почувствовал, что я поторапливаю. Как старый друг, сжал мне запястье, пытался убедить, что спешить незачем, это – неуважение. Он был под влиянием винных паров, но сохранял несуетную галантность.
Я сдалась на милость компании, живо поддерживала разговор.
Другие мужчины в зале ресторана, видно, тоже захмелели и проявляли это шумно, размахивали руками, не уставали громко острить, веселить душу тостами и анекдотами.
Наконец, я с облегчением села на заднее сиденье в машине Тенгиза.
Астроном поехал с нами, сел рядом со мной. В дороге, особенно на крутых поворотах, от которых само по себе дух захватывало, пытался приблизиться плечом, коленом. Ток предательски прошибал тело. Я сжалась, я опасалась повредить мою драгоценную обитель, мой шалаш. Я не подавала признаков согласия. Он вышел на полпути, у своего дома. Валино оживление как будто чуть поугасло. А возле меня на миг образовалась пустота. Только на миг. И сразу стало уютно, как если возвращаешься домой. Я защитила своих детей, своего мужа. Они были рядом. Меня переполняла нежность.
Они хорошие рябята, только выпили немножко, – Тенгиз говорил, словно извинялся за своих. Он простодушно называл их должности.
У вас тут все начальники, – шутила Валя.
Не все, – улыбчиво защищался Тенгиз, – но курортный город, много женщин. Действует и на начальников…
И на тебя тоже действует курортный город?
Тенгиз посмотрел на Валю страстно, с обезоруживающей доверчивостью.
Так кто на кого больше действует, – наступала Валя, – вы на нас или мы на вас? А то ты, как будто оправдываешься, этакий невинный теленок, а тут такие соблазнительницы…
Нет, ты не так говоришь, и я не так подумал… Я думал о тех… Они солидные, уважаемые люди, а те пигалицы дурачат им головы.
Что за мужики, если пигалицы могут одурачить их!? – не унималась Валя.
Нет, ты меня не поняла, я хотел не это сказать…
Тенгиз вез нас к дому отдыха. Валя меняла тему, с милым, непосредственным нахальством расспрашивала его о семье, о заработках.
А я с некоторым напряжением смотрела в ночь за окном машины, дорога с крутыми поворотами едва была видна. Редкие огни спешили навстречу. А он гнал на высокой скорости, да еще оглядывался на Валю.
Тенгиз, как вы знаете куда ехать, ничего же не видно? – внесла я свою лепту в разговор.
Я знаю грузинские дороги, как свою ладонь. Мне не надо, чтобы было видно. Машина знает, куда ехать…
Тенгиз неожиданно затормозил, словно осадил коня на полном скаку. Мы подъехали к Дому отдыха.
Мы долго не могли заснуть. Говорили о Тенгизе. Я удивилась, как много за один вечер Валя узнала о нем.
Знаешь, сколько ему лет? Двадцать девять, но еще, как мальчик. Живет с матерью, потому что самый младший. У них такой обычай. Все братья разъехались, все – в Тбилиси, а он здесь застрял… И нисколько этим не тяготится, очень о матери уважительно говорил.
Еще не женат?
Представь, нет. Не позавидую его жене, – заметила Валя. А на мое осторожное «может, его мама мудрая женщина?», Валя отрезала – «женщина – может быть, но свекрови мудрыми не бывают».
Многое узнала она и об астрономе, сокрушалась, что ему за пятьдесят, «никогда бы не дала», не повезло ему в жизни, – поразила она меня подробностью, – развелся, а теперь сын-подросток, как яблоко раздора, бегает то к нему, то от него к матери. Это ей Тенгиз рассказал, и еще сказал, что он очень талантливый. «У них все очень талантливые, – любят хвастаться», – иронизировала она.
Валя готовилась к встречам с Тенгизом. Задолго до ужина начинала приводить себя в порядок: шумела душем, пшикала дезодорантом, быстрыми штрихами подрисовывала лицо. Спешила. Возбуждение молодило ее. Мне казалось, она похорошела.
Я, напротив, готовилась к ужину не торопясь.
Тебе увлечение явно к лицу, ты на глазах сбросила лет десять, – заметила я однажды, желая поддержать, что, мол, твою «ситуацию» принимаю как вполне нормальную. Нам, семейным, это понятно.
Я и в самом деле чувствую в себе прилив энергии, – ответила Валя игриво. – Семья – это суровая необходимость, цепи, удерживающие слабых, это свое болото, которое каждый кулик хвалит, потому что не знает другого, – шутила она и одновременно бросала камешек в мое болото.
Я нисколько не обижалась. Я оправдывалась. И мне было приятно оправдываться.
Но семья – это еще и крепость для всех живущих в ней, особенно для детей.
Ничего не случится с крепостью, если хозяйка доставит себе маленькие удовольствия. Ни от хозяйки, ни от крепости не убудет. Впрочем, хозяин только и делает это.
Мы единодушно посмеялись.
Валя мчалась получать свою долю удовольствия. А я наслаждалась одиночеством. Это было не то одиночество, что наваливалось и давило вечерами в моей домашней обстановке. Я устраивалась на скамейке под огромной сосной в одной из аллей возле нашего дома отдыха. С книжкой или газетой. Я предавалась игре мыслей. Мой воздушный дом, мои призрачные дети, муж ощущались не видением, а реальностью. Невозможное виделось возможным. Наверное, в грезах можно прожить полноценную жизнь. Страдать, радоваться. А потом проходит всякая жизнь, и та, что в грезах, и та, что в реальности. И от той, и от другой остается прах. Реальная даже быстрее превращается в прах. Грезы еще, возможно, где-то витают.
Я сладостно-легко верила в свое счастье, в свой семейный бастион. Освободилась от какой-то хронической тяжести внутри. Мы сидели рядышком. Его рука привычно, открыто для чужих глаз лежала на моих плечах, – права хозяина к удовольствию хозяйки. Мы дурачились. Наши чувства так прочны. Спохватывались. Беспокоились о наших детях. Я зримо ощущала его состояние, когда моя и его малышка сидела на его коленях и теребила его ухо. Это – и ее ухо. Они – одно целое. Мой взгляд и раньше, всегда щемяще задерживался на отцах с детенышем на руках. Отцовская любовь отличается от материнской, не силой инстинкта или чувства, а чем-то другим, неуловимым, и проявление ее всегда трогало меня. Не припомню, чтобы кисть художника вдохновилась портретом отца с ребенком. Это, конечно, не мадонна с младенцем, но тоже кое-что. Я прикрыла глаза, я плыла, парила, блаженствовала. Из глаз потекли слезы. Почему слезы? Зачем они? Я сидела с открытой книгой.
Что такое интересное читаете? – застал меня врасплох знакомо-незнакомый голос. Какая неожиданность! – это была Стелла. Она села на ту же скамейку чуть на расстоянии от меня.
Ах, да, – спохватилась я. Моэм. Такая сентиментальная история, даже слеза прошибла… – Я не знала, о чем с ней говорить.
Небось про любовь?
Казалось, она смотрела на меня с высоты своего молодого возраста. С заметным преимуществом.
Да, есть такое дело… Какая история обойдется без нее? На любви держится мир, – повторила я чью-то расхожую мысль…
Это женский взгляд на историю. А вообще-то мир держится на силе, часто на наглой…  Любовь, – если хотите знать, – это сигнал об опасности. Да и в любви побеждает сильный. Кто больше страдает? Разве не тот, кто сильнее любит!?
Разве тот, кто сильнее любит, обязательно слабый?
А то нет? Конечно. Где вы видели, чтобы любили того, кто слабее… ну, не физически, конечно. В любви есть что-то рабское…
А любовь матери к ребенку?
Это разновидность инстинкта, – огорошила меня наша застольная красавица…
Я хотела что-то ответить, продолжить разговор, я почти согласилась с ней, что любовь – это опасность или сигнал, но тут за оградой показались перламутровые «Жигули», и Стелла вальяжно поднялась.
Боковым зрением еще несколько секунд я не выпускала ее из виду. С молодой самоуверенностью она шла навстречу курортным приключениям.
К завтраку мы с Шурой пришли первыми.
Боюсь, еще через несколько дней я буду в одиночестве, – заметила она с ехидной усмешкой. – Но мне не привыкать…
Не относитесь так серьезно к компании за столом, – попыталась я смягчить ее интонацию, – а вон идет Галя, за ней – Юрий Аркадьевич…
Эта святоша, по-моему, уже закрутила с соседом шуры-муры, – поспешно шепнула Шура.
Неужели? Впрочем, пусть, какое нам дело? – успела я ответить, как услышала знакомый восторг: «Такое утро! Ну, такое замечательное, ни облачка, ни одного, ну просто замечательное…»
Меня новость обожгла. «Воображение от старости», – подумала я. Ведь только вчера за ужином Галя в который раз повторяла, как заботливо муж-лапочка собирал ее в дорогу, все предусмотрел, даже белые и черные нитки, иголки, ножнички – вдруг пригодятся, положил в чемодан. А уж какой обед прощальный приготовил! «Он вообще кулинар такой необыкновенный, просто необыкновенный, обалдеть можно».
И в самом деле, какое наше дело, тем не менее, внимание мое невольно обострилось. Они были оживлены, чуть больше обычного, но друг на друга не смотрели и друг к другу специально не обращались. Но… но неуловимо угадывалось – химия между ними сработала. Галя была особенно внимательна к Шуре. Сделала комплимент кофточке с фиалками, которые, все уже знали, вышила племянница. Сегодня Шура была опять в фиалках.
Да, племяшка любит меня… Руки золотые.
А у меня один-единственный племянник, и у того никакого ума, одни капризы, моя сестра балует его, вот и растет эгоистом, – вдруг в галиных словах появилась критическая нотка в сочетании со словом «у меня».
А ваши дочки вяжут? – зачем-то спросила ее Шура.
Ой, они замечательно вяжут, очень, очень любят рукодельничать, особенно старшая, но времени совсем нет, я и не настаиваю.
Моя племянница тоже очень занята, а вяжет в метро – по дороге домой или – на занятия…
Юрий Аркадьевич, с аппетитом уплетавший завтрак, перебил наскучивший разговор.
Знаете, как сказала одна дамочка, кто такой эгоист: «Эгоист – это тот, кто любит себя больше, чем меня», – это я прочитал вчера в газете, в разделе «Анекдоты». Мы рассмеялись, а Юрий Аркадьевич громче всех.
Зачем больше или меньше, есть ведь Божья заповедь: «Возлюби ближнего, КАК самого себя». – лукаво блеснула глазками Галя, сделав ударение на «как».
А вы, Оля, как думаете? – повернул ко мне жующий рот Юрий Аркадьевич.
Ой, трудный вопрос, – попыталась я уйти от ответа, внутри себя уверенная, что я уж точно люблю своего мужа больше, чем себя, а о детях и говорить нечего, на все готова для них, на любую жертву. – Наверное, зависит от того, к кому обращена любовь – к ребенку, к маме, к любимому, к соседу… Она ведь разная, любовь эта. Где с примесью жертвенности, где – с жалостью, где – с сочувствием… Ой, вообще-то, не знаю. Думаю, «возлюби ближнего, как самого себя», имеется в виду, относись к ближнему, как ты хотел бы, чтобы относились к тебе…
Конечно, эта заповедь не для нынешней молодежи, – покачала головой Шура, – кто сейчас что знает про любовь одну на всю жизнь? Никто… Какое там «больше»! Мы понимаем боль только, когда она в нас, только свою,– разволновалась Шура. – А уж кого-то понять лучше, чем себя, тем более любить больше, чем себя! Да никогда. Себя не понимают…
Ну, это совсем другое дело, – примирительно улыбался Юрий Аркадьевич, – Шурочка, мы же шутим, – повышенно ласково успокоил он соседку по столу.
То-то и оно…
Мы закончили есть. Но чуть задержались за столом. К нам подошла Галина бездетная соседка по комнате, высокая, худощавая, с бородавкой на верхней губе, со своими сотрапезниками – нарядно одетой пожилой женщиной и мужчиной с большим животом, гордо выпяченным вперед, который казался еще больше от того, что руки держал за спиной, на лице выделялся крупный нос, слегка выпуклые малоподвижные глаза, лысый череп, обрамленный редкими остатками седых волос.
Что за совещание!? – спросил он
Пытаемся понять человека, – пошутил Юрий Аркадьевич
О, это не получится.  Это – Его тайна, – он поднял свои два подбородка, седые кустики бровей и указательный палец к потолку, – Никому не дано ее разгадать.
Да кончайте вы философствовать, на отдыхе ведь, – со смешком подняла всех из-за стола Галина соседка по комнате по имени Зина.
После завтрака – поехала на экскурсию по окрестностям соседнего городка, а также в местный художественный музей. Ни Галя, ни Юрий Аркадьевич, ни Валя, ни Стелла не поехали.
Возле автобуса суетились собравшиеся. В основном женщины, много пожилых. Они приоделись, почистили, подкрасили свои состарившиеся, поредевшие перышки. Странно выделялась одна молодая пара. Судя по новеньким обручальным кольцам, по тому, как держались за руки, смотрели друг на друга, никого не замечая вокруг, не оставалось сомнений, – новобрачные. Они то и дело оказывались в поле моего зрения. Вызывали какое-то нездоровое внимание к мельчайшим нюансам своей такой свежей родственности. Для меня это было милее и тревожнее любого театрального действа или полотна знаменитого мастера. Мне хотелось сесть где-нибудь поближе к ним, тем более что они сели на последних рядах, где были еще незанятые места. Но Шура позвала сесть рядом с ней.
Я держу вам место, – обрадованно махала она рукой.
Что-то не густо от вашего стола, – повернул к нам голову утренний тучный философ, представившийся Марком Моисеевичем. Он сел вместе с нарядной дамой впереди нас. А наш стол в полном составе.
Недалеко от провинциального музея стояла скульптура – Самсон, раздирающий пасть льву. Он, словно зубной врач, заглядывал зверю в огромный каменный рот. От Самсона начался заученный рассказ экскурсовода. Наша толпа окружила рассказчицу, и уже в музее продолжала с добросовестным вниманием следить за ее указкой. Мне хотелось оторваться от группы. Тем более, что в других залах посетителей почти не было. «Я плохо воспринимаю искусство в толпе», – шепнула я Шуре. «Вообще-то я – тоже», – ответила она, и мы свернули в соседний зал. Где-то рядом все время появлялась «молодая семья», отвлекала меня. Они тоже ходили по залам сами по себе. Она небрежно положила ему на плечо свою кофточку, зацепилась большим пальцем высвободившейся руки за пояс брюк за его спиной. Он что-то шептал ей, близко склонившись к ее виску…
Бывает, висит картина, а бывает стоит только имя, – рассуждала Шура, – убери имя и ни за что не поверишь, что картина стоит миллион.
Я соглашалась. Я была далеко от Шуры. Я четко чувствовала в своей руке детскую ручку, я тревожилась, чтобы моя девочка не потерялась. Рядом шел мой сын и он, мой муж. Его лицо совсем не совпадало с лицом того, кто отдыхает сейчас на другом отрезке земли. Мне хотелось рассказывать и рассказывать им, как я вижу и чувствую то, что рисовали эти люди столетия назад, не подозревая, что их кисти и краски будут волновать, связывать ушедших и живущих вечными сюжетами. Какие-то картины, висящие на стенах, их авторы были мне знакомы. Я рассказывала с тихой легкостью, увлеченно. Особенно про Модильяни. Как я люблю его магические линии, создающие характер.  Вы только посмотрите, какую эволюцию прошел портрет. Глаза. Как они смотрели сто, двести лет назад, и как – у Модильяни. Ах, да, в этом зале не было Модильяни. Но это так, по нечаянной ассоциации. И «моего» Шагала не было в зале. Но я и о нем вспомнила. Почему его персонажи летают в своих видениях, плывут в небесах? Окрыленные мечтами? Что не устраивает их на Земле? От каких тягостных наваждений улетают?
Заметила, как еще сильнее и глубже Шагал открывается, если понимаешь идиш. Многие его картины – как бы философские иллюстрации к еврейским выражениям… Кажется, я никогда так легко не произносила слово «идиш» среди неевреев. Оно было затабуировано во всей огромной стране и во мне самой. Потому что и я – органическая песчинка этого пространства.  Я стеснялась и сердилась, когда мама говорила на идиш в присутствии моих русских подруг. А каков Царь Давид у Шагала – и мудрец, и поэт, и романтик, и мечтатель, такой характерный для еврейского народа…
Да, мне обо всем просто говорить. Моя Семья – это основа основ, это для меня источник энергии, мое предназначение. У меня есть надежный замок. Любящий муж. Мои дети, которым не должно быть стыдно от того, ЧТО мама знает. Да, я хочу показать им, что я, их мама, кое-что знаю, кое-что понимаю… И они так чутко, так непосредственно реагируют, слушают и даже, ах, маленькие черти, уже спорят с мамой. Я увидела свое отражение в стекле, я увидела стройную женщину, одетую скромно, но элегантно. Не страшно, что майка не совсем точно подходит к льняным брюкам. Мой муж знает мой вкус. А это так, на отдыхе… Уверенная в себе женщина может позволить себе и не такое в одежде… Как-то я видела одну, одетую, как чучело, а муж смотрел на нее влюбленно, как на принцессу.
На нас обращали внимание, кажется, даже прислушивались малознакомые люди.
Мы возвращались в автобус, на свои места.
Оля, спасибо вам, вы так увлекательно рассказывали. Если бы я не знала, что вы врач, я бы думала, что вы искусствовед, – сказала Шура. И Марк Моисеевич, и Зина слушали вас, открыв рот. Разве я не права? – обратилась она к сидящим впереди нас.
Мне больше всего понравился вопрос вашей дочки о поп-искусстве, – одобрительно отреагировал Марк Моисеевич.
Ах, да, это я рассказала им, как дочка спросила в музее: поп-искусство – это когда голые попы рисуют? Я еще раз посмеялась вместе с ними.
Ой, нам тоже было очень интересно, – заметила юная жена, продвигаясь со своим юным мужем на заднее сиденье.
Валя пришла очень поздно, не зажигая света, плюхнулась на кровать, я проснулась. Я почувствовала, настроение у Вали отчего-то подпорчено. Неужели рассорилась с Тенгизом!?
Валя поняла – я не сплю.
А грузины обидчивые, – без перехода, сердито бросила она в темноту
Что так, Валя? Может, просто погорячились и пройдет? – не зная, впопад или невпопад пыталась успокоить ее.
Представляешь, я что-то сказала, что грузины обидчивые от того, что примитивные, а он…
Что, так и сказала? – ахнула я.
Ну что-то вроде этого, а то можно подумать – не так! Да послушай, я попыталась загладить, подчеркнула, что не все, конечно, а он ни в какую… «Мы, грузины, – высокопарно так говорит, – Валя иронически передразнивала Тенгиза, – долго таим обиду. Поэтому в нашем народе не спешат обидеть человека, а спешат сказать ему добрые слова». А я говорю ему, что обидчивость – это как раз от примитивности… Умные не обижаются…
Почему же? Говорят, на дураков не обижаются, – уточнила я, – а на всех других вполне можно и пообижаться, – мне хотелось перевести разговор в шутливый тон.
Да-да, – усмехнулась Валя. – Вот он и говорит: «Если бы я сказал тебе, что ваш народ злой и жестокий, разве не обидно было бы?.. Я и говорю ему, что нет, я бы не обиделась, потому что это не правда… «А если правда? – так настойчиво повторяет. Я так рассмеялась и говорю, ну, на правду не обижаются. В общем, подвез к Дому и даже не попрощался. А все из-за астронома. Приревновал к нему. Еще хочет сказать, что это не от примитивности.
А чего вдруг он приревновал? – подозрение задело меня, но спрашивала вполне невинно.
Отари заглянул в гостиницу к Тенгизу, и мы вместе бутылочку распили. Предложила выпить на брудершафт. Слушай, классный мужик. Если бы позвал меня, я бы не устояла, развелась бы со своим не раздумывая. Он, кстати, про тебя спрашивал.
И что ты сказала?
Что он плохо подбирает ключ к женщине…
Ну, что ты, Валя!
Валя хихикнула.
Знаешь, что он ответил? Что ты закомплексована, сильно зажата семьей. Хотя к замужним женщинам ему обычно подобрать ключ легче, чем к одиноким.
Рассуждает, как бабник… Представляю, сколько он ключей подобрал! – А ты утром позвони Тенгизу, скажи какие-нибудь примирительные слова… – повернула я в другую сторону, хотя… хотя грех закрадывался в какую-то щель, может быть – это больше любопытство, – мне хотелось порасспрашивать еще чуть-чуть об астрономе. Но Валя следовала своей логике.
Вообще-то он кобель добрый, – Валя вернулась к Тенгизу. – А как невесту выбирает! Он мне все рассказывает. Надеется жемчужину найти, – насмешливо заметила Валя…  – Долго искать будет!..
А если он всерьез увлечется тобой? Может, уже увлекся и страдает?
Мне совсем не жалко, если мужики страдают… Лучше пусть они, чем я. Я давно поняла, их не надо жалеть. Знаешь, мне нравится влюблять в себя. В этой жизни – я кошка, а они мыши, – распорядилась Валя.
И отношение к мужу – такое же? – искренне поразилась я.
А что, муж разве не мужик!? Я по молодости была им очень увлечена. Но он всегда любил выпить, какая армия без водки? Свою цистерну каждый должен выпить. Сейчас вроде слегка завязал.
А если какая-то кошечка увлечет его? – смело спрашивала я.
Я уверена, мой никуда от меня не уйдет, хотя, думаю, были и у него заходы налево. Он все отрицает. Но я мужиков будь здоров, как знаю. Закрывала глаза, чтоб не накаляться. Деньги все домой носит, – значит, несерьезно. Хотя однажды чуть не разошлись. Больше даже из-за его матери.
Семейная дорога, наверное, самая непростая, сколько ухабов видимых и невидимых на пути, – вдруг сочувственно взгрустнула я, расхотелось выглядеть в глазах Вали слишком удачливой.
Когда выходила замуж, рисовала совсем другое… – Валя гнула свое. – А мои увлечения – это разрядка, семье никак не мешают. Хотя «мой» – покладистый. Грузины, между прочим, крепкие мужья, умеют изменять и быть верными семье. А твой пьет? – неожиданно спросила она.
В общем – нет, разве что по праздникам…
Он тоже твоей национальности? – ей, как видно, неловко было произносить лишний раз слово «еврей».
Да, он тоже моей национальности, – зачем-то повторила я. О том, кто я по национальности, Валя спросила еще в первые дни. Фантазировать не стала. «Совсем не похожа», – сказала она, как будто сделала комплимент.
Еще когда студенткой была, один еврей пытался за мной ухаживать. Смешной такой, кстати, на грузина похож. Но умный был, на физмате учился. А мне нравились высокие и спортивные. Да, я сегодня звонила домой прямо из гостиницы Тенгиза. Дочка подняла трубку, говорит: «У нас все хорошо, но ты приезжай скорее, а то я скучаю. А папа? А папа приходит поздно, и они сидят с бабушкой и смотрят телевизор». Бабка к телефону не подошла, а я и не звала… Слушай, поздно как! Давай спать, – предложила словоохотливая Валя.
Мы умолкли. Я слышала, как Валя повертелась на кровати и задышала крепким сном. Я тоже пыталась найти удобное положение, чтобы заснуть, но сон не шел. Почему-то засела брошенная Валей фраза о том, что грузины хорошие мужья, они умеют изменять и оставаться верными семье. Как это, – думала я, – как такое может быть? Я вдруг ушла от СВОЕЙ СЕМЬИ. Я была верна ему всегда, наедине со своими мыслями и в компаниях. Он был моим горем и моей радостью. Мое сладостное рабство. Мне никто не был мил и желанен, мне никто не нужен был, кроме него. Один звонок мог сменить все краски дня. Встреча с ним – изменить смысл жизни, поднять на вершину блаженства. Одно слово – свести с ума, бросить в бездну. А он? Изменял и был верен семье? Какое противное слово – «изменял». Я не могла с этим смириться. Я ревновала. Я это понимала для всех других и не понимала для себя. Помню, как он однажды сказал: «Моя жена стерва отменная. Жуть, как надоела». Это сообщение принесло мне немалое облегчение. Но ненадолго. Он говорил мне пылкие слова. Конфликт чувства и долга. Он просил меня помочь ему сохранить верность чувству и верность долгу.  «Грустно, что чувства не имеют никаких долгов», – уколола я.  Это самое большее, на что я решилась. Я никогда ни на чем не настаивала и ничего не просила. Я боялась спугнуть свое счастье. И сейчас он – со своей законной женщиной, со своим сыном. Он – в ее власти. Странное дело, здесь, на отдыхе, воспоминания не мучили меня. Я думала о нем без боли.
Была уже глубокая ночь. В окно задумчиво заглядывали мерцающие звезды на маленьком клочке иссиня-черного неба. Я погружалась в свой рай, где были совсем другие действующие лица. Была другая боль и тоска.
Валя позвонила Тенгизу. Предупредила: «Вечером зайдет к нам».
«Конечно! Я уйду, не буду вам мешать». «Нет-нет, не уходи, – попросила Валя, – разрядишь неловкость примирения. У меня просьба, спроси про Отари. Если я спрошу, он опять обидится».
Валя надела полупрозрачную блузку поверх облегающей полноватые бедра юбки с двумя длинными разрезами по бокам. Немыслимое новшество. Один разрез – обычное дело. Но чтобы два выше колен! Я видела такое впервые и мне показалось это весьма пикантным. Каблуки-шпильки подняли ее высоко надо мной.
Тенгиз негромко постучал. Валя открыла, подарила ему лучшую из своих улыбок, как всегда высоко подняв грудь. Стрельнула сосками из-под тонкого шелка.
Бесстыдница же ты! – лукаво улыбнулся он, заметив прицел.
Что тебя смущает? – Валя повертелась перед ним, как манекенщица на подиуме.
Э, немножко смущает, немножко вазмющает, – взмахнул он двумя руками, в одной из которых был дипломат и шутливо боднул ее по направлению к груди.
Женская грудь не может возмющать,– игриво заметила Валя
Примирение произошло так, как будто не было никаких размолвок. Мне хотелось уйти. Тенгиз остановил, почувствовав мою попытку стушеваться.
Нет, нет, – давайте выпьем, вчера у моей мамы был юбилей… я, к сожалению, ненадолго.
Вчера же юбилей, отчего же сегодня ненадолго? – избавила я Валю от острого вопроса.
Э, братья все приехали, родственники сегодня еще соберутся… Надо, чтоб были все вместе.
Он извлек из дипломата два свертка. Из одного – фрукты, конфеты, из другого – коньяк. Валя протерла граненые стаканы.
Тенгиз живо, с характерным южным акцентом и юмором рассказывал о родных, которые приехали по этому случаю. Первый тост произнес за маму, за ее здоровье и долголетие. А потом деликатно предложил еще один: «За здоровье родителей, если они живы, и светлой их памяти, если они ушли». Попробуй не выпить за это. Он говорил о своей маме так, словно она – уже памятник.
Мне трудно было представить ее стряпающей, стирающей, хотя он только и говорил о ее кулинарных способностях, о ее, несмотря на преклонный возраст, подвижности и трудолюбии. Такое почтение к матери отбрасывало отблеск и на самого Тенгиза. Только сейчас я разглядела его. Добродушное лицо, округлые густые брови, полноватые губы, большие уши. Как будто где-то уже встречала похожего. Рядом с Валей он выглядел несколько беззащитным, хотя и уверенным в себе. Совсем не воспринимался одним из тех, кто бесконечно тянется к легким развлечениям на отдыхе. Добрый, старый знакомый, да и только. Валя перебивала, подшучивала, вела себя так, как если бы он был близкий родственник. Лихо выпивала коньяк, почти залпом до дна, со смаком приговорила: «Хорошо!». Мне казалось странным, как быстро можно стать близкими. Неразгаданная тайна сексуального притяжения. Они – такие разные, такие непохожие. Словно с двух разных планет, непонятно как притянувшиеся друг к другу.
И Отари будет на юбилее? – спросила я под конец, почувствовала, как краснею. Спасало плохое освещение.
Конечно, как без астронома. Он мой друг. Я передам ему от вас привет.
Ой, это не обязательно. Я просто так…
Так я больше ничего не скажу, только «привет»…
Да, конечно, он очень интересный собеседник, – лепетала я какую-то чушь.
Валины отношения с Тенгизом возобновились. Он возил ее в горы, в рестораны, дарил недорогие подарки в виде ажурных колготок и польской косметики. Она тем не менее не оставляла мысли встретиться с Отари. Она часто звонила домой из гостиницы Тенгиза. Жаловалась, что скучает, потому что место это – сущая дыра, но целебная водичка, надеется, поможет ее не очень здоровой печени.
Дни в доме отдыха проходили никчемно, но быстро. Я заполняла их чтением. Ах, как хорошо читалось! Дома так много книг лежат в ожидании свободного времени, которого всегда не хватало. Я ездила на экскурсии, составляла компанию Шуре, Марку Моисеевичу, всегда нарядной пожилой даме, которую звали Татьяной Васильевной, Зине. Познакомилась и с другими отдыхающими. Иногда с нами в путешествия по очаровательным, экзотическим местам Закавказья отправлялись Галя и Юрий Аркадьевич. Они никогда не садились рядом друг с другом. Хранили конспирацию, кажется, уже только для себя самих, потому что любопытным было и так все ясно. Галя купила билет на обратный путь. Представляла, как все по ней дома уже скучают. Сокрушалась: «Ужас, как боюсь летать. Застрелиться можно». Женщины везде составляли большинство. Разбавляли несколько пожилых семейных пар. Иногда маячили молодые.
Валя экскурсии игнорировала, но, когда была не занята, охотно шла со мной в магазины. На отдыхе деньги тратятся совсем не так, как дома. Легко и бездумно. Я покупала подарки маме, подругам, племянникам и никому конкретно.
Еще мне нравилось в полдень сидеть под огромной сосной в глубине парка с книгой или газетой и уходить в свой мир. Оглядываясь назад, многое хотелось изменить. Увы, жизнь не дает возможности такой привилегии. В жизни все можно потерять – друга, подругу, любимого, близкого. И уж, конечно, легко утратить иллюзии. Может, ТО и было иллюзией. А что сейчас? Мне не хотелось терять то, что сейчас. «Не думай о том, что потеряла, а о том, – что можешь приобрести», – вспомнила я свою всезнающую подругу. Она сказала мне это, когда однажды в московском метро у меня вытащили кошелек с деньгами и авиабилетом. И в самом деле, от большой досады излечилась, как не бывало. Приобрела новый кошелек и положила туда другие бумажки. Только повнимательнее стала в транспорте.
Нередко случалось ко мне, на скамейку под сосной, подсаживался кто-то из отдыхающих. Иногда – малознакомые. Я даже их именa не всегда знала. Иногда – Шура. Правда, она не любила сидеть в глубине парка, а больше – возле самого Дома отдыха, где было многолюднее. «Любит сидеть в дозоре, старая карга», – выругалась как-то Валя. Эти разноликие отдыхающие нисколько не мешали мне. Напротив, я чувствовала себя весьма уверенной. Затевали разговоры о политике, о Грузии, о медицине, о жизни… Болтали, сплетничали, умничали.
Как-то подсел Марк Моисеевич. Я чувствовала, что его притянуло ко мне.
Не помешаю?
Нет, что вы! Здесь такой дивный воздух. Подышим перед ужином, – ответила я радушно.
Вы знаете идиш? – спросил он.
Ой, к сожалению, самую малость, так, несколько слов, выражений. Они такие сочные, и мне кажется, совсем непереводимые…
А я знаю идиш, но лет шестьдесят, можно сказать, не слышал его. А мне скоро семьдесят… Я успел еще до войны походить в еврейскую школу. Мы с мамой эвакуировались из Белоруссии в Челябинск, – он, скрестив руки на животе, говорил раздумчиво, медленно, глаза его смотрели в одну точку, только бровь одна поднималась вверх. – А мамины и папины родители – мои бабушки и дедушки, ее сестры с детьми – не успели. Погибли все. Вместе с идиш. Отец ушел на фронт, пропал без вести. Мама не могла смириться с такой формулировкой. Писала письма, обивала пороги всяких военных ведомств. Один офицер, можно сказать, остановил ее: «Он что, один пропал!? Миллионы пропали, – кричал он на маму. – Найдем –сообщим. Нечего голову всем морочить». Помню, как мама плакала. Я разозлился, сказал: «Им морочишь голову и меня терзаешь…» Всю жизнь корил себя за эту вспышку. Не могу себе простить. А на идиш мама перестала говорить со мной, можно сказать, еще в эвакуации. Так, иногда употребит какую-то фразу, когда никто из посторонних не слышит. Еврейские школы все закрыли. А когда мама умерла – мне было не полных шестнадцать – я и этих, как вы говорите, сочных фраз больше не слышал. Был – мальчик-сирота, теперь – старик-сирота…
А семья, дети? – я тоже стала нахально задавать вопросы
Как сказать… Жена ушла из жизни пять лет назад. Она была русская. Работала медсестрой. Хорошая хозяйка. Мы жили дружно. Я много работал. Все для семьи. Всякое, конечно, было. Но… – он недоуменно оторвал кисть руки от другой руки, лежащей на животе, вопросительно пожал плечами. –  Страшная болезнь груди. Бедная, она так мучилась, так тяжело уходила из жизни. Я был все время возле нее. Делал все, что мог и не мог… Оставила двоих сыновей.
Они уже взрослые, наверное?..
Да, конечно. Хорошие дети, внимательные. Но у них свои семьи. Не хочу мешать. Стараюсь не беспокоить. Невестки – это не дочери.
И никто из их родных не говорит на идиш?
Какой идиш! – он вскинул руку. – Я один еврей на всех. Не думаю, что это слишком их радует, – ухмыльнулся, вздохнул. – Когда мы собирались пожениться, моя будущая жена уговаривала меня взять ее фамилию. Я отшутился: «Мой нос и твоя фамилия – только людям на смех». А когда она еще раз настаивала, я сказал ей, что у меня от моих родителей, от всей моей родни, можно сказать, только фамилия и осталась. Ты и этого хочешь меня лишить? Отстала. Но сыновья – на ее фамилии.
Редкий случай, он не задавал мне вопросов. Ему самому хотелось говорить.
Пахло хвоей. Крепкие, морщинистые стволы сосен тянули вверх свои зеленые кроны, оставляя внизу сухие ветви, потерявшие иголки. Сквозь стволы вдалеке проглядывали горы, словно декорации к сказке. То на одну из них, то на другую садились тучи, иногда проваливались, застревали в ущельях, играли светом и тенью.
Вы занимаетесь какой-то наукой? – спросила я, уверенная, что он философ или математик.
Можно сказать, чуть-чуть. Работаю техником в академии наук. Помогаю ученым. Мог бы уже уйти на пенсию, но что дома сидеть? Так рядом с учеными, можно сказать, умножаю какие-то знания…
А знания, можно сказать, – сила, – пошутила я, использовав его любимые словечки… Он уловил шутку.
Да, конечно, так можно сказать. Это факт. Но не всегда знания – добрая сила. Часто эта сила, можно сказать, во зло людям, – улыбка тронула его губы.
Все-таки ваша жизнь не лишена счастья, – мне хотелось смягчить грустные нотки, – выжили в военной бойне, была семья, есть дети, интересная работа. Внуки продолжат вашу жизнь…
А что есть счастье? – спросил и сам же ответил. – Знаю, знаю, говорят, счастливыми бывают только идиоты. Я с этим не согласен. Нормальный человек вполне может быть счастливым. И должен! Другое дело, что жизнь – штука безжалостная. Знаний – все больше, а человек разве становится лучше от этого? Совсем нет. Как-то странно получается, образованных людей все больше, а мир в целом – такой глупый… нисколько не умнеет.
В самом деле, идиотизм – международное явление, – попыталась я пошутить
Что и говорить, – он продолжал свою мысль, – желая добиться счастья, человек смелеет, наглеет. Все гонятся за счастьем. Но эти все – не ангелы. Ангелы по земле не ходят и за счастьем не гоняются. Святых, можно сказать, нет. Давно произошло смешение людей. Порядочный живет, извините, со стервой. Бывает и наоборот – приличная женщина живет с подонком. Хищные успешно питаются благородством, добротой нерешительных, робких. Появляются дети. Но, к сожалению, верх чаще берут пороки. А почему, знаете? Потому что пороки более жизнестойки, у них иммунитет от совести. Увы, селекционный отбор не в пользу будущих поколений. Вот и получилось наше общество без совести.
Ну, вы очень пессимистично смотрите на жизнь… Конечно, все не так просто, но…
Ах, вот вы где! – перебила радостным возгласом, как всегда нарядная, Татьяна Васильевна. Я и не заметила, как она появилась из боковой аллеи. – А мы с Зиной вас разыскивали. Зина правильно сказала: «Загулял наш Марк». Хотели вместе пойти водичку попить перед ужином. А вы тут молодых охмуряете. Надеюсь, не помешаю…
Нет, ну что вы… Я тут совсем заговорил доктора, – он улыбнулся виновато и иронично добавил: не обижайтесь на старого болтуна.
Напротив, мне очень интересно было с вами разговаривать.
Конечно, конечно, есть и счастливые семьи и счастливые люди, – сказал он, посмотрев на меня своими неподвижными глазами, которые выражали застывший вопрос, – думаю, что ваш оптимизм поддерживается хорошей, нормальной семейной жизнью. Дай вам Б-г, чтоб всегда было так, как вы сами хотите. А когда остаешься один, – он не закончил фразу, – не правда ли, Татьяна Васильевна, – обратился он к подсевшей рядом даме, – другие мысли…
Да, конечно, с возрастом мысли меняются. Но, не всегда же они печальные, – игриво заметила она, – и в старости есть свои радости.
Ой, вы из-за меня не попили лечебной воды, –  огорчилась я.
Не страшно, – сказал он, поднимаясь, – кружкой больше, кружкой меньше… И это вовсе не из-за вас… Татьяна Васильевна, а где же Зина?
Мы все направились в столовую.
Позже я узнала, что Татьяна Васильевна дважды разведена. К Марку Моисеевичу проявляет некоторый интерес. «Но, – пожаловалась она как-то Зине, – подозревает, что ни вару от него, ни навару. Староват, толстоват, хотя держится еще гоголем». Правда, – призналась, – поговорить с ним интересно. Все это пересказала мне вездесущая Шура. Она, как ни странно, тоже проявляла внимание к Марку Моисеевичу. Что делать, так мало «свободных» мужчин на отдыхающую группу женского населения. А Татьяну Васильевну терпеть не могла. «Кокетничает, как будто ей двадцать лет, а морщин вон сколько».
Сейчас она несколько ревниво отнеслась к тому, что мы все вместе расслаблялись под елочкой, а она не видела нас и грустила в одиночестве.
На экскурсиях Шура всегда оказывалась рядом. Цепляла меня под руку и говорила, и рассказывала, и вспоминала… Иногда по второму и по третьему разу. Я помогала ей подниматься на горки и спускаться. «Шурочка, – я пыталась ее отвлечь, – забудьте сейчас про свою невестку. Она и здесь мешает вам получить свою порцию удовольствия». «И правда, смотрите, как красиво, – она отпускала мою руку, давала минутку послушать экскурсовода, осмотреться в новом месте, сама отвлекалась и опять возвращала меня в свою жизнь, в свои хронические переживания. Она не раздражала меня. Моих чувств в душе было так много, с лихвой хватало и на нее.
Любовь, поселившаяся во мне, была совсем отличной от прежней. Это был драгоценный свет в жизненной суете. Мне было жаль не испытавших этого чувства. Как без него понять смысл своего пребывания на этой грешной земле?
Отпуск шел к закату.
В один из последних дней после ужина я направилась в свою комнату-каюту. Вали не было. Я рада была побыть одной. Валя пришла поздно, застала меня в постели с книгой. Она села на кровать. Я отложила книгу.
Ты все читаешь…
Да, спешу закончить до отъезда
И чего ты все спешишь – закончить книгу спешишь, домой спешишь… К кастрюлям? Хочешь новость? Твоего астронома, похоже, окрутила Стелла. Ну, и стерва… Она чуть ли не поселилась у него, Тенгиз сказал. Я говорю Тенгизу, что же он – совсем дурак, не видит, что за девица? Но Тенгиз есть Тенгиз, сразу оправдывает, говорит: «Очень, мол, доверчивый!». Представляешь, уже седой, – а все еще доверчивый?! Когда она еще путалась в сперматозоидах, он уже был семейным.
В самом деле, последние дни Стелла появлялась совсем редко.
Валя явно переживала.
Знаешь, – сказала, уже раздеваясь, – Тенгиз предлагает мне остаться еще на несколько дней
Как же ты объяснишь мужу? – удивилась я
Уже объяснила, я ведь звоню почти каждый день, объяснила, что еще хотела бы водичку попить, как врач велит… Но еще не уверена…
Валя легла, погасила свет, но ей явно не спалось. Мне тоже.
А ты все спешишь к кастрюлям, – повторила она. – Знаешь, я даже завидую тебе. Ты счастливая. Семейная цельность – редкий случай. У меня внешне тоже – цельность. А внутри черте что… Если честно, я не верю в семейную верность. При определенных условиях каждый готов изменить, особенно мужчины, испытать новые ощущения. Сдерживают только условности.
Даже не знаю, что тебе сказать… Не сбрасывай со счетов силу чувства…
В чувства на всю жизнь я еще меньше верю. Я думаю, никто никого не любит. Если любишь другого, это тоже форма любви к себе через другого. Оттого и ревнуем, оттого и изменяем…
А как же дети?
Дети – это другое. Это больше животное чувство. Это долг.
Я вспомнила Стеллу. Может, и вправду, вспыхнувшая в тебе любовь – сигнал опасности?
Отдыхающие готовились к разъезду. Тягостное время в доме отдыха. Все суетятся, собирают вещи, готовятся к полету в разные стороны. Взрослые, охотно покинувшие свои дома, сменившие их на временное гнездо, на временное тепло.  На общежитие. На жизнь среди незнакомых, за короткое время ставших очень или не очень близкими. Теперь эти взрослые готовятся к отлету, чтобы скоро забыть и это место, и новых знакомых. Они скоро сотрутся, эти лица, имена. Кому-то, возможно, захочется наведаться сюда еще и еще раз…
Осень теряла силы. Листья от легкого ветра уже не удерживались на ветках. В озеро глядели ивы. Плакали золотой слезой. Только могучие ели сохраняли свой густой зеленый цвет и живительный запах…