ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Посещение дома профессорши на курсах по английскому языку. Рассказывает про своего мужа, что он десять лет откладывал понемногу для того, чтобы купить свою стереосистему. Я подумал, что за эти десять лет у меня столько всего произошло, включая службу в армии и последующий развал СССР, а он все это время откладывал деньги на стереосистему, как курица яйца. Еще подумал, что через десять лет я сам буду жить в таком же доме, как профессорша и ее муж, и стану таким, как он.

Илья Липкович

ПЕРВЫЕ АМЕРИКАНСКИЕ ГОДЫ (1995-2007)

Приехали (14 июля, 1995)

После тишины аэропорта в Амстердаме, где пассажиры скользили как тени по широким проходам и даже курильщики спокойно дымили себе в общей зоне (а не в аквариумах, как сейчас) и никому не мешали, Нью-Йоркский аэропорт Джона Кеннеди поразил людским стадом и гамом. Выйдя в зону паспортного контроля, мы услышали рев здоровенной черной женщины в форме и фуражке, напоминавшей железнодорожника и распределявшей пассажирскую массу на «визиторс», «гринкардс», «рефьюджис», «ситизенс» и бог знает кого еще. Мы замешкались, впервые задумавшись, кто мы и зачем сюда приехали. Женщина покосилась на наш внешний вид и спросила: «Рефьюджис»? Я несмело возразил, и мы оказались среди «визиторс». Рослый пограничник посмотрел на наши паспорта, на студенческую визу из Делавэрского университета, щелкнул — где печаткой, где степлером, — и мы очутились в США. Хотя все было буднично. На лентах транспортеров плыли чемоданы, и мы взяли свою сумку, в самом деле напоминавшую торбу беженцев.

Следующие наши шаги были заданы приглашающей стороной — одной доброй профессоршей из Делавэрского университета. Она зарезервировала нам вэн в Вилмингтон, DE, там она должна была встретить нас и отвезти в Ньюарк, DE, где нашла нам временное жилье. Нужно было позвонить по длинному американскому номеру и что-то объяснять. У меня еле ворочался язык от усталости. Каким-то образом я объяснил, где мы. Вдруг в зал вбежал юркий человек в фуражке и по каким-то приметам сразу выделил нас из толпы: светловолосого нескладного мужчину лет 30 с потерянным взглядом, женщину 25 лет с наползающей на брови каштановой челкой и девочку 5 лет с розовым бантом на голове. Водитель держал в руке лист бумаги, на котором я распознал свою фамилию. Он схватил нашу сумку и уверенно зашагал по направлению к большой стеклянной двери. Дверь сама распахнулась, я ступил в проем и оказался в русской бане. Было начало вечера и жара уже спала, но влажность была невыносимая. В тот момент я даже не понял, что это такое, — мне казалось, что я на чужой планете. Атмосфера давила на меня и сверху, и сбоку, словно невидимая масса. Я осторожно, как животное, втягивал ноздрями воздух и не мог узнать ни одного привычного запаха. Было ясно, что для жизни планета эта мало пригодна.

В машине работал кондиционер, и мы смотрели из окна на Нью-Йорк, уже зная, что это лишь причесанная картинка, как на экране телевизора, реальный же город дышал в лицо жаром тяжелобольного, стоило только чуть приспустить стекло. Водитель улыбнулся и сказал, что сегодня рекордная температура для середины июля, 102 градуса плюс влажность. Я почему-то вспомнил рассказ Хемингуэя о сыне, который вырос во Франции и приготовился к смерти, услышав от доктора, что у него температура 102 градуса. Я знал про шкалу Фаренгейта, но тоже приготовился к смерти.

Джордж

Один из первых американских друзей (на всю жизнь) — Джордж с линкольновской бородкой. Он вроде приживальщика у своего старого друга по семинарии, оборотистого пастора, сдающего комнаты студентам в Делавэрском университете (Friendship house). Нас привезли сюда прямо из аэропорта JFK. Первая ночь в Америке.

Джордж обожает все русское и русских. Знает русский — правда, словарный запас его несколько старомоден и отдает церковным жаргоном (в России его угощали шашлыком «из агнца»). Отдал нам единственную в доме комнату с кондиционером, где до этого спал сам. А за окном — 100 градусов по Фаренгейту плюс влажность, превращающая любой запах в запах банной мочалки. Надписал для нашего удобства все в доме по-русски: где горячая вода, где холодная, где стул (на нем сидят), где стол (за ним едят).

Добро пожаловать в USA

Вышли погулять с семьей и заблудились: всё какие-то переулочки (по-английски — lanes). Вероятно, мы вторглись на чью-то территорию (смысл запрета “no trespassing” пока еще для нас неясен). Вдруг из домика выбегает радостный человек, спрашивает, кто мы и откуда. Отвечаю как могу. Интересуется: «Долго ли собираетесь жить?» Говорю: «Как получится». Показал, как выбраться. Вдогонку, сладко улыбаясь: “Welcome to the USA!”

Он толстенький и довольный жизнью. «Видимо, какой-то процветающий семейный бизнес», подумал я. Посмотрели на вывеску: Funeral Home (Бюро похоронных услуг).

Выходим на главную улицу. Вдруг останавливается автобус желтого цвета. Оказалось — школьный. Из окна высунулось молодое женское лицо и спросило у меня, как проехать куда-то. Я подумал: дура. И как таким доверяют детей и автобус.

Мой первый американский телевизор

Чуть ли не в первый же день в США я выиграл телевизор. Шел по кампусу и вижу — повсюду расставлены столы, что-то предлагают. Присмотрелся — может, и мне нужно. Предлагают заполнить applications на какие-то кредитные карточки. У меня тогда не было, да я и не вполне понимал, что это такое. Рядом проходила знакомая студентка undergrad, с которой я познакомился на программе ориентации (она помогала профессорше «ориентировать» нас в правильном направлении). Спрашиваю, что это такое. Говорит, что у нее самой такой нет, но вещь опасная, чреватая коварными штуками; одна ее подруга-студентка поддалась соблазну и завела кредитную карточку, а после вдруг оказалась должна три тысячи долларов (потом я уже понял, что эта студентка просто делала покупки и не платила свой «карточный долг»). Я удивляюсь: что, в самом деле? У меня и суммы такой зараз никогда не было. Думаю — ну ладно, рискну. Заполняю форму, внимательно читаю вопросы, готовый к подвохам. Вдруг требуют девичью фамилию матери. Я им — вы что, суки, на самое дорогое замахнулись! Потревожили память о матери, к тому же недавно скончавшейся. Простите, говорят, если обидели, но это стандартный секретный вопрос. Ну ладно, если стандартный, то я готов. Заполнил форму и отдал. Оказывается, еще не все. Вот, показывают, — тут у нас лотерея для аппликантов: тащи наугад карточку из чаши. Я вытащил. Теперь поскреби здесь. Я поскреб. Вижу, проступило: Free TV. Показываю со скорбным выражением — мол, какой еще тут «фри тиви»? Они мне: «Вау! И ты что, не эксайтид? Ты же на глазах у всего народа выиграл телевизор». Я посмотрел — и правда, на столе у них стоит телевизор марки Goldstar и видик. «Ты что, думаешь, мы тебя обманем? Забирай!». Развожу руками — мол, не на чем, все, что имею, — на мне. Вот, разве что телевизор Бог послал. «Ладно, мы его тебе вечером сами завезем, дай адрес, а пока пусть здесь постоит для привлечения публики». Адрес в application, у меня от вас секретов нет.

Иду себе дальше и вижу еще одну знакомую студентку undergrad, знойную девицу с большой грудью, из Аргентины. “What’s up?” — «Нормально, вот только что телевизор выиграл». — «Ты что, в самом деле? Выиграл? Вау! Я никогда ничего не выигрывала». Груди ее зашевелились, как коты в мешке. Она посмотрела на меня с восхищением.

Мне же представлялось, что все, что со мной происходит, даже если мне это кажется странным, должно быть нормальным ходом событий в этой стране. Мол, ничему нельзя удивляться, нужно делать вид бывалого человека. Пришел домой и сказал жене — не покупай VCR, я его тоже выиграю.

С тех пор ничего никогда не выигрывал. А в кредите нам в тот раз отказали. В письме объяснялось, что отказано нам не по какой-то одной-единственной причине (тогда это — дискриминация), а по нескольким факторам, установленным при помощи «научного метода множественной регрессии». Я посмотрел в прилагаемую к письму расшифровку и вижу: причина в моем случае одна — недостаточная кредитная история.

Мещанский рай

Посещение дома профессорши на курсах по английскому языку. Рассказывает про своего мужа, что он десять лет откладывал понемногу для того, чтобы купить свою стереосистему. Я подумал, что за эти десять лет у меня столько всего произошло, включая службу в армии и последующий развал СССР, а он все это время откладывал деньги на стереосистему, как курица яйца. Еще подумал, что через десять лет я сам буду жить в таком же доме, как профессорша и ее муж, и стану таким, как он. Поставил «на попа» десять лет — и стало страшно, что, забравшись на гигантский столб времени, я окажусь в мещанском раю. Жить не имеет смысла.

Мои размышления прервал возглас грудастой аргентинки: вот для чего нужно учиться — чтобы потом жить в таком доме! Я подумал, что она готова хоть сегодня переселиться в этот дом со своим хозяйством.

Мой друг Навин

Чтобы работать TA-ем (Teaching Assistant), я должен пройти курс «ориентации». На курсе нам сразу объяснили, что на местном студенческом жаргоне TA означает Tits & Ass (сиськи и жопа). В начале ориентации — проверочный Speak test на способность внятно говорить по-английски. Подсовывают разные картинки и просят их описать. Ответы записываются на магнитную ленту. На картинках, к примеру, автомобильные части. Или, вот, картинка из жизни: школьников привезли на желтом автобусе куда-то, видимо в школу. Они выходят со счастливыми лицами, смеются. Я на все вопросы отвечал с жутким акцентом, к тому же еще сдабривая его одному мне понятными идиотскими шутками. Так, описывая картинку со школьниками, я сказал, что они радуются тому, что, видимо, их школа сгорела или же учитель умер, и уроков не будет. В общем, тест я провалил.

Меня, как не справившегося со «СПИК-тестом», поместили в специальную программу для отстающих. Со мной в классе еще несколько таких же неудачников. Один индус по имени Правин — этого понятно почему оставили: он английский знает только письменно, а устно может выговорить лишь один звук «ньга-ньга». Еще парень, с которым потом дружили, — Навин, из Непала. Он где-то моего возраста или даже старше. Небольшого роста, круглоголовый, с доброй ясной улыбкой человека, которому в жизни никогда не везло. Говорит по-английски вполне прилично (гораздо лучше меня) и имеет огромный запас слов. До этого учился на Гавайях и получил степень магистра по животноводству. Меня сразу насторожило, что у него пять лет ушло на получение мастерской степени. Понятно, что на Гавайях пять лет пролетели как год. Но было ясно, что, по-видимому, у человека проблемы со сдачей экзаменов. Скоро я понял, почему. Наш инструктор говорит — сейчас будем практиковаться в технике общения на кампусе. Вот, Навин, такая ситуация: вы идете на занятие, а навстречу вам слегка знакомый студент-американец. Как вы будете его приветствовать?

Навин, казалось, только и ждал этого вопроса:

— Поздоровавшись, я прежде всего спрошу, что произошло с момента, когда мы с ним виделись последний раз. Если он женат, то обязательно спрошу о здоровье жены, а если есть дети, то, само собой, спрошу и о детях. Если мы только недавно познакомились и еще не успели обменяться адресами электронной почты, то сообщу свой адрес. А лучше всего — дам ему номер своего телефона и домашний адрес. Спрошу, не нужна ли ему какая-нибудь помощь …

Навин бы еще долго продолжал в таком духе, но инструктор прервал его:

— Навин, все, что ты должен сказать, — «привет, как дела», — и идти своей дорогой.

У Навина даже рот открылся от изумления.

— Пойми, Навин, это кампус, ни у кого нет времени на разговоры, все студенты спешат на занятия или в столовую, что-то перехватить.

Навину еще не раз пришлось пострадать из-за своей обстоятельности. Например, он провалил кандидатские экзамены и так, кажется, не смог получить PhD в животноводстве. Экзамены нужно было сдавать примерно через полгода после ориентации. Рассказывая позже, как это случилось, он дрожал от возмущения. Оказывается, на письменном экзамене он исписал целую тетрадку, отвечая на хитроумные вопросы экзаменаторов. Особенно пришлось повозиться с вопросом о корове, которая была себе жива-здорова, потом поела травку и умерла. Вопрос такой — определить наиболее вероятную причину смерти. Навин ответил самым обстоятельным образом, рассмотрел все мыслимые причины. Написал и о том, что было бы, если бы корова осталась жива. Писал, пока рука не онемела. Прервался только на минутку, сходить по нужде, и, проходя мимо студента-американца, не удержался и заглянул ему через плечо в тетрадку. Тот, отвечая на этот же вопрос, написал от силы полстраницы, такой своего рода некролог о падшей скотине. Навин подумал, что студент наверняка провалит экзамен; впрочем, подумал безо всякого злорадства, потому что был добрым, отзывчивым человеком. Каково же было его удивление, когда вышло ровно наоборот: студент-американец прошел, а он нет. Навин пошел жаловаться декану. Декан говорит — мол, вы не «раскрыли» вопрос. Навин: а такой-то, значит, раскрыл, не написав и страницы? Декан ему — да, раскрыл. Навин просто руками разводил:

— Корова померла! Как можно такое раскрыть на половине страницы?!

Как-то Навин позвонил мне и спросил, может ли он оставить у нас двух своих детей — ему нужно срочно отвезти в больницу жену, у нее началось обильное кровотечение. Я не стал уточнять подробности: разумеется, привози их скорей! Но Навин не может так вот сразу оборвать серьезный разговор. Он начал объяснять, что не стал бы меня обременять, если бы смог отвезти жену в больницу нашего городка, но ему нужно ехать в районный центр (Вилмингтон), а это займет достаточно много времени. Туда ехать примерно полчаса. И столько же займет обратная дорога. А все потому, что ему пришлось купить страховой полис, который не покрывает услуг местной больницы. На это пришлось бы потратить куда больше денег, чем он может себе позволить. Пока его жена истекала кровью, Навин обстоятельно рассказал обо всех способах получения первой медицинской помощи для нашего брата-студента, не утаив от меня ни одного, и раскрыл свои незавидные финансовые обстоятельства, которые мне уже давно были известны. Ему казалось невежливым просто поставить меня перед свершившимся фактом, не развернув все гипотетические миры, в которых мы могли бы оказаться, но не оказались по вполне конкретным причинам. К сожалению, а может быть к счастью, бедный Навин всегда оказывался не в лучшем из миров.

Каждый отвечает за свою дверь

Проект по статистике (планирование эксперимента) с двумя американскими студентами: парень John и девушка Pam. Парень учится без отрыва от производства. Берет вечерние классы. Приходит в приличной одежде, в отличие от студентов «очников», одетых как попало. Он работает в полузакрытом учреждении, такой себе патриот, с типично американским лицом и эйзенхауэровской улыбкой, как на карикатурах Бидструпа. Не собирается соблюдать при мне политическую корректность:

— Everybody got his own door (каждый отвечает за свою дверь), — когда девушка Pam забыла запереть за собой дверь, выходя из его машины. Более осторожный человек сказал бы “everybody got his or her own door”, но Pam — довольно толстокожая дама и не очень чувствительна к сексистскому языку.

— We gave them the bomb (мы дали им бомбу), — о японцах, широко улыбаясь (в то лето как раз отмечали 50-ю годовщину известных событий и в стране бурно обсуждали, оправданна ли была эта мера).

John предложил проект, связанный со стрельбой из ружей и пистолетов. Мы ездили на стрельбище и там я стрелял из ружья. Был страшный шум и пришлось надеть наушники, это тебе не советский тир.

Я спросил у него, зачем рядовым американцам ружья. John ответил: вот, скажем, власть в стране захватит диктатор, сунется к нему — ан нет, у него ружье.

Еще я спросил Джона, как он относится к тому, что президент Билл от имени всех белых извинился за рабство. Джон сказал, что не чувствует за собой никакой вины, чтобы извиняться. Мол, он лично рабами не владел и их не угнетал. Если Биллу охота, пусть извиняется от своего собственного имени. Я подумал — так он ведь и бомбу лично не бросал, а говорит «мы». Впрочем, одно дело — свои негры и совсем другое — чужие япошки.

В англоязычной среде

Счастье от непонимания того, что говорят вокруг, например студенты-американцы в классе у тебя за спиной. Возможно, они обсуждают план твоей ликвидации, а скорее всего, просто говорят о последнем домашнем задании.

Счастье от утраты референтной группы. Никому не завидуешь и никого не надо жалеть (нищих, например, независимо от пола, возраста и расы). Убогость американских нищих с их просьбой точной суммы, недостающей до покупки желанного билета (на автобус или поезд).

* * *

С детских лет любил копаться в книгах. Приехав в США, по привычке заходил в книжные магазины. Брал с полок, раскрывал, нюхал, пробовал читать и застывал на втором-третьем предложении. Не по зубам. Вот она, «чужая среда».

* * *

Раздражало (и до сих пор раздражает), что в большинстве американских изданий нет перевода фраз на иностранных языках (например, испанских или французских). Как в дореволюционных изданиях «Войны и мира» не было перевода французских фраз. Ну мы-то живем не в дореволюционной России.

* * *

Первые признаки американоцентризма. Увидев большой щит на хайвее, не сразу понял, что “Korean veterans” — это американцы — ветераны войны в Корее, а не ветераны-корейцы.

* * *

Рассказываю знакомым аспирантам-филологам поучительную историю о том, как я, еще живя у себя на родине, однажды наблюдал на остановке автобуса двух алкашей, поносящих друг друга с дьявольской лингвистической изобретательностью, и думал: какое счастье — вот так стоять в своей родной языковой среде и понимать каждый оттенок чудовищных оскорблений; что будет, если я, не дай бог, уеду на чужбину. И вдруг они обратили внимание на меня.

— Ты чё лыбишься, блят худой, пидор гнойный, пи@дун горбатый! В е@альник захотел?

Я покинул сцену, вскочив на ступеньку вовремя подошедшего автобуса. Подумал, что привилегия моя носителя языка — довольно сомнительная.

Сейчас я уже не помню, имела ли место эта история на самом деле, или я её выдумал, чтобы развлечь себя и окружающих. Скорее всего — себя, ибо в то время окружающие практически меня не понимали. В чём впоследствии честно признались.

* * *

Слушаю Билла Клинтона, его риторика — образец внятной и прозрачной английской речи. Половина его фраз начинается с “Clearly” (по-нашему, «ясен пень»). Услышав это, спорить с последующим утверждением уже не захочешь. И о чем бы Билл ни говорил, все сводится к его извечной семье из трех человек (the family of three), с точки зрения которой он пытается смотреть если не на все мировые проблемы, то, по крайней мере, на американские. Я долго думал, о ком это он, уж не о нашей ли семье печётся? Уже потом, когда разразился скандал, догадался, что третья в его «семье» — это Моника Левински.

* * *

В США идёт борьба с курением на всех уровнях. На повестке —запрет продажи сигарет в автоматах (чтобы дети не покупали). Мне странно, что целая страна занимается подобной чепухой. В нашем алма-атинском офисе, размером два на три метра, дымили сразу четверо программистов — и ничего. Никто не жаловался, кроме некурящего Саши Г. Так он некурящий, и его никто в расчет не принимал.

Правда, и в США в те годы ограждение некурящих от никотина (second-hand smoking — курение с чужого рта) носило чисто номинальный характер. Помню, по удачным дням мы ходили семьёй в один доступный нашему карману family restaurant, и там столики для курящих и некурящих стояли на расстоянии, как говорят американцы, одного плевка. Дым, понятно, как и дух божий, гуляет где хочет.

* * *

По выигранному в лотерею телевизору смотрю разные культурные программы. Например, шоу “I hate whom you date”, когда парень и девушка просто дружат, и ЕМУ не нравятся те, с кем ОНА встречается. То есть, ни один. А она перепробовала многих, и всех их удалось затащить в студию. Пригласили откуда-то и ученого психолога с редкой бородкой. Он все объяснил по науке.

* * *

По телевизору советы подросткам, думающим, не пора ли начать половую жизнь: “consider substituting intercourse with hugging” (то есть предлагается заменить секс объятиями). На предложение полового акта можно ответить уклончиво: “I wanna wait” (я лучше подожду).

Русский догматизм

Как-то я был на одном статистическом ужине, где позволил себе за столом критические замечания. В частности, подверг довольно сокрушительной критике подходы эконометристов: дескать, они понимают статистические методы извращенно. Твердил, что, мол, их предположения дики и непроверяемы, а результаты статистических выводов необоснованны. Говоря это, я обильно сдабривал, по русскому обычаю, салат из свежих овощей сметаной, предназначенной для печеной картофелины в фольге. Меня некоторое время молча слушали. Потом, воспользовавшись паузой, когда я положил себе в рот особенно крупный кусок, один британец (большая умница, такой Бэрримор с лопатообразной пепельной бородой и классическим британским смехом, демонстративным «ха-ха-ха», воспроизведенным Ливановым в сериале про Шерлока Холмса) сказал: «Кажется, будто священник из одной секты спорит со священником из другой секты». То есть он не возражал мне по существу, а просто показал, как я выгляжу со стороны, в глазах цивилизованного европейца. Мне стало стыдно своих манер провинциального догматика, и я начал избавляться от них. Правда, не сразу, а в течение последующих 15-20 лет.

В эмигрантской компании

Нас пригласили на 50-летие к Саше М. Его гости кажутся плоскими как камбала, возможно потому, что проплывают на недоступной пока мне глубине. Все разговоры — о материальном. Кто как устроился. Поражает трансформация, произошедшая с С.М. В Москве он щеголял ртом без половины зубов и скитался по разным квартирам. Здесь вставил себе новые зубы. Вдруг его объяла детская радость приобретательства. Со счастливым смехом катал нас на новеньком «мерсе». Показывал все четыре (включая подвальное помещение) уровня своего нового дома, только что сданного в эксплуатацию. Говорил, что, наконец, у него впервые появилась возможность реально отделиться от тещи, которую удалось поселить на четвертом уровне. Правда, если напрячь слух, иногда ее голос можно услышать и в подвале.

Все гости — русскоязычные. Говорили:

— кто как пытался (неудачно) бросить курить;

— какие подлецы другие русские — например, одна недавняя кандидатка на должность программиста, преувеличившая свой опыт: «Я ей так и сказал на интервью, прямо по-русски: чего вы врете?»;

— нужно ли, как американцы, под рубашку надевать майку, или можно носить ее на голое тело: «Я утром моюсь и от меня не пахнет, а на ихние традиции мне наcрать»;

— у американцев всё какие-то голые лица, слишком гладкие, не за что ухватиться; ни бородавки, ни морщинки;

— в Вашингтоне ДС, в буфете индийского ресторана «Арома», выбор блюд раза в два беднее, чем в таком же у нас, в Филадельфии, а стоит в нашем все дешевле, тоже раза в два. Вывод: в Филадельфии получше.

Я подумал — неужели через пару лет я стану таким же?

Призрак коммунизма

Буран 1995 года. Машины завалило снегом по самый верх, потом их пришлось откапывать. К счастью, у нас тогда еще не было автомобиля, и я передвигался на стареньком велосипеде, полученном мною от одной, тоже немолодой, профессорши. До снегопада я оставил его рядом с подъездом, привязав к столбу. Нам его потом довольно легко удалось откопать, но, к моему удивлению, кто-то сумел снять оба колеса — вероятно, еще до того, как он был завален снегом.

Пока лежал снег, весь наш университетский городок перешел на пешее сообщение, и помню, как-то, идя на занятие по заснеженной улице, я увидел, как навстречу мне, проваливаясь по колено в снег, тащится американец, одетый словно разжалованный русский офицер: шапка-ушанка с опущенными клапанами («ушами») и с кокардой, шинель с пуговицами советской армии, но без погон и других знаков воинского различия. Я прошел мимо него и даже не сразу удивился, рука сама потянулась отдать честь. И только через пару секунд обернулся — что это за призрак из прошлого? Но он уже растворился в морозной дымке. Потом оказалось, что пуговицы советской армии продавались в магазине “National 5 & 10”.

У женщин нет души

Сергей Ф. дает уроки хореографии русским фигуристам, свившим себе гнездо при Делавэрском университете. Добрый человек. Всюду берет нас с собой (в Филадельфию, Нью-Йорк). Едем в Нью-Йорк с отцом известного российского тренера. Ему за 70, полковник (а может быть, и выше) в отставке. Сознание старика постоянно прокручивает два, казалось бы взаимоисключающих, мотива: первый — при Сталине был порядок, все развалил Хрущев; второй — нам всю жизнь лгали про загнивание США, посмотрите, как тут прекрасно люди живут, каждый в своем доме.

Рассказал, как однажды зашел к знакомому ученому-историку. А может, не к знакомому, а по делу службы, с обыском. Взял наугад книгу с полки. Что-то по истории. «Раскрыл на случайной странице и вижу — я могу это читать. Каждое слово мне знакомо. Думаю, это ведь профанация, обман. Что это за наука, если любой идиот может раскрыть на любой странице и читать. Вот, скажем, книгу по физике я так просто не почитаю, пробовал. За что же им, подлецам, платят такие деньги!»

Старичок всю дорогу болтал не умолкая. В Нью-Йорке мы его завезли к школьной подруге, с которой он не виделся более 50 лет. Она жила в субсидированном, для малоимущих пенсионеров, доме в Бруклине.

Мы весь день гуляли по Манхэттену, а вечером заехали в Бруклин забрать нашего пассажира. Поднялись на лифте и зашли в квартиру хрущевского типа. Пожилая домовитая женщина-эмигрантка. Рассказала, что живет она хорошо и сын ее недавно «встал на ноги». Мне представился ее сын — здоровенный детина, развалившийся пьяным на полу у нее на кухне и, наконец, нашедший в себе силы подняться.

Разговаривали «на ходу», чай-варенье нам не предложили. Скоро должен был начаться сериал, который старушка смотрела каждый вечер, и она была даже рада, что мы забираем ее школьного друга. На обратном пути старик был необычно молчалив, угрюм и только через час вдруг открыл рот и изрек:

— У женщин нет души. Это научный факт.

Сказал, передразнивая ее: «У меня сериал начинается». Ему было обидно, что женщина предпочла их старой дружбе мыльную оперу.

Прощайте, русские новости

По телевизору объявили, что временно закрывают новостную программу про Россию, until international events warrant особое внимание к тамошним событиям. Я подумал, не дай Бог. А все же был какой-то горький осадок: неужели русским нужно обязательно устроить что-нибудь эдакое особенное, чтобы заслужить эфирное время?! За державу обидно.

У дантиста

Впервые (в жизни) пошел к дантисту на чистку зубов. Пожилая женщина долго ковырялась у меня в деснах и все цокала языком. Видимо, добывала окаменевшие останки армейской пищи. Сделали рентген и обнаружились дырки. Начала сверлить, предварительно обезболив.

У нас не обезболивали. Чем натуральней, тем проще и вернее. Да и дантисту было легче определить, где у пациента нерв (по расширившимся зрачкам, когда сверло задевало его). Правда, некоторые пациенты (например, я) неправильно вели себя на приеме. Нарочно выделяли слишком много слюны, она попадала на подготовляемую для пломбирования поверхность и все портила. Помню, врач, женщина средних лет, истерически орала на меня, что я, дескать, своей слюной мешаю ей работать.

В Америке к пациенту совсем другое отношение. Мало того что обезболят, так еще и слюну у тебя осушат специальной трубкой. Хотя, справедливости ради, трубки и у американцев не так давно появились, всего лет десять назад. Раньше самому нужно было сплевывать в плевательницу.

Вот сижу я в кресле, как король, никакой боли не чувствую, а женщина просит, не мог бы ты сплюнуть «для меня» (please spit for me). Это «фор ми» меня умилило. Я подумал: бери, мне не жалко.

Вставила она пломбу и начала ровнять поверхность. Говорит мне — прикусывай что есть силы. Я прикусил. Спрашивает, не мешает ли что? Я говорю — мешает. Какой-то там есть предмет. Инородное тело. Она смотрит и ничего инородного у меня во рту не находит. Хотя я и сам по себе «инородец» (foreign object). Я опять прикусываю изо всех сил, чувствую — что-то мешает. Так мы с ней бились минут 15, пока я в кровь не искусал … свой собственный язык. Оказывается, он и был главным инородцем. А я его не чувствовал, потому что он онемел под действием обезболивающего препарата. Меня раньше дантисты не обезболивали. Когда язык окончательно разморозился, то оказалось, он раза в два вырос и посинел, как у утопленника. Потом я два дня не мог толком говорить — ни по-русски, ни по-английски.

Как я учил американских студентов

Студенты считали меня не очень эффективным преподом, но относились спокойно. Иногда поправляли мой английский (с моего разрешения). Например, я упорно говорил «финит» (вместо «файнайт», finite), числитель дроби называл «номерэйтор» (вместо «ньюмерэйтор») и путал на письме throw и through (надо сказать, я их путаю и по сей день).

Я отыгрывался на проверке домашних заданий и черкал им все что мог. Впрочем, много они не писали, их ответы отличались лапидарностью.

Когда мы проходили медиану, я объяснил как мог, что это не та медиана, что на проезжей части, а мера центрального положения в совокупности. Более устойчивая, чем средняя арифметическая. Я пытался донести это при помощи математических ухищрений, но студенты смотрели на меня пустыми глазами и думали про себя: what a jerk.

Я тогда еще не понимал, что все примеры им нужно приводить из спортивной или половой жизни. И вот одна из заданных мной на дом задач (из учебника) их задела, наконец, за живое. Там речь шла о двух бегуньях на короткие дистанции. Одна, Мэрилин, пробежала три мили пять раз примерно с одинаковым и довольно посредственным результатом. Другая, Сара, в четырех забегах показала блестящий результат, а в пятом упала на старте и в итоге пришла последней. Вопрос: как суммировать время по пяти забегам: как среднее арифметическое или как медианное? К задаче прилагалась и таблица с результатами. Что тут началось! Я и не подозревал, что задача вызовет такой эмоциональный всплеск. Студенты (особенно девушки) исписали страницы в пользу медианы: «Если бы только не ее несчастное падение!..» — выводили они своими каракулями на вырванных с мясом из тетрадей листках, промокших от нечаянных слез, как будто речь шла о падении женщины в начале жизненного пути, разрушившем всю ее карьеру.

Позже, когда я учился и преподавал в Вирджинии, я использовал более изощренные методы, даже придумал для иллюстрации эффективности медианы студента-великана, ростом в 2.5 метра, якобы посещающего наш класс. Он, дескать, редко ходит на занятия, но если вы будете исправно посещать лекции, то обязательно его увидите. Студенты дивились на меня. Потом один очкарик (я узнал его evaluation report по меленькому почерку, в котором не было ни одной лишней линии, классический nerd) справедливо охарактеризовал мое чувство юмора как bizzare. В английском языке существует на удивление много прилагательных для обозначения странного; вот только несколько наиболее ходовых — strange, odd, bizzare, weird. Студенты предпочитают weird (произносится протяжно: «уиииииирд»). Это слово применяется к кому угодно: к «преподам», к TA’s (ассистентам) и даже к полиции. Только они одни (то есть, студенты) в норме, да и на «предков» можно иногда положиться. Одна студентка с длинными ногами и зубастым ртом хохоча рассказывает, как она выбросила учебник в конце прошлого семестра, думая, что с этой наукой покончено. Оказалось, что в новом семестре будет продолжение курса по старому учебнику. Родители опять купили ей тот же учебник за 100 долларов, а она и в старый не заглянула. Дура, подумал я.

Student evaluations

В США студентов периодически просят оценить преподавателей. Я к этому не привык. В СССР подобных вольностей не допускали. (Правда, когда я учился в алма-атинском нархозе, мои одногруппники как-то написали жалобу на одну доцентшу, что, мол, «плохо освещает лекции», но мне было ее жаль, и я не стал подписывать петицию, сославшись на то, что она ведь не электрик.)

Нам раздали студенческие оценки, каждому сунули в персональный ящик. Я дрожащими руками вытянул желтый конверт, сразу открывать не стал, а пошел в кафетерий, взял кофе, развязал тесемки и, зажмурившись, вытянул первый лист. Открыл глаза и не поверил увиденному: по всем параметрам студент оценил меня на отлично. Тяну второй — и там все прекрасно. На третьем студент даже написал что-то на обороте. Думаю — так, посмотрим, что про меня пишут эти обормоты. Однако написал он немного, но и то хорошо: «Мне очень понравился курс. Она и в самом деле знает свое дело!» Постойте, she (она)?! Перевернул конверт и обмер: фамилия не моя, то есть похожая на мою, но не моя. Я — Илья Липкович, а конверт предназначался для Янг Ли, аспирантки-кореянки, моей хорошей подруги. Она вечно консультировалась у меня по домашним работам. Наши ящички рядом на стенде, неудивительно, что я по ошибке вытащил ее конверт, просто промахнулся. Я почувствовал себя вдвойне неловко: и потому, что невольно залез в чужой конверт, и потому, что рано торжествовал успех. Аккуратно засунул листки обратно, схватил кофе и конверт — и пулей назад. Сунул конверт в ящик и достал свой. Открываю… Боже мой! Каких только я не прочитал про себя гадостей, написанных нетвердым гнусным почерком выходцев и выходок из штатов Делавэр и Нью-Джерси, имеющих заслуженную славу рассадников грубости и хамства.

Магеш

Магеш — самый непутевый аспирант в нашей группе, совершенный раздолбай. Он родом из зажиточной Шри-Ланкийской семьи. В юности его посылали учиться в Англию, там он познакомился с наркотиками и проститутками (денег из дома присылали достаточно) и малость испортился (по собственному признанию). Но при этом сохранил первозданную наивность и веселый нрав дикаря.

Учиться Магеш не любил. Приезжал на кампус босиком (следуя национальной традиции), в дорогой машине, шел к ближайшему компьютеру общего пользования, помещенному на возвышении у входа в основной зал, где можно было стоя что-нибудь посчитать и распечатать результат. Садиться он не намеревался, пытался что-то сварганить на скорую руку, перехватывая студентов, проходивших мимо, чтобы выведать тайные ходы последних домашних работ. Тут же записывал почерпнутое себе на ладошки и выше, чтобы потом почитать в более спокойной обстановке. Я поинтересовался у Янг, как он не боится смыть с рук таким трудом добытые знания. «А он их никогда не моет» — сказала она. Магеш и вправду имел репутацию человека не очень чистого. Он хвастался перед нами, что на день рождения братья сделали ему царский подарок — купили сеанс на дому с тремя проститутками.

Денег у него хронически не хватало, поскольку на момент, когда мы познакомились, родители уже перестали его содержать (разве что продолжали платить за аренду автомобиля). Но Магеш умел находить нетрадиционные источники доходов. Он ездил в Канаду и оттуда привозил контрабандный товар, которым приторговывал. Также довольно успешно играл в азартные игры. Говорили, что он таким образом как-то заработал в казино необходимую сумму на свой tuition (около двух тысяч долларов).

Tuition — это плата за обучение в аспирантуре, которую Магеш должен был вносить как плохо успевающий и не допускаемый к преподавательской работе, — мы-то все отрабатывали свою учебу в качестве TA’s (ассистентов). Ближайшее казино было в Атлантик-Сити — убогой копии Лас-Вегаса. Как-то Магеш взял с собой меня и еще одного студента. Нам было любопытно посмотреть, каким образом он так лихо зарабатывает деньги игрой в «очко» (blackjack). Все произошло очень быстро. Он сыграл несколько раундов, и, выиграв 120 долларов (точная сумма, которая была ему для чего-то нужна), немедленно прекратил игру, обменял токены на доллары и был таков. Не знаю, стоила ли игра свеч, — дорога в Атлантик-Сити и обратно заняла у нас более трех часов. Правда, по дороге он развлекал нас всякими байками.

Однажды он попросился работать в команде со мной (и еще одной девушкой) над проектом. Суть проекта заключалась в следующем: преподаватель генерировала сложную поверхность как функцию нескольких переменных, и мы должны были найти комбинацию, в которой функция достигает максимального значения. Работать мы должны были вслепую: сообщали преподавателю комбинацию факторов, а она нам — соответствующее значение выходной переменной (как высоко мы поднялись или низко пали). К истинной функции она добавляла случайный шум, чтобы еще больше нас запутать. Выигрывал тот студент, кто сумеет добиться наивысшего значения функции при минимальном числе замеров (экспериментов). Надо сказать, я скептически отнесся к пользе Магеша для нашего проекта, ибо он имел репутацию бездельника и так нам прямо и сказал. Однако этот проект его заинтересовал наличием игрового момента, и он несколько раз по наитию подсказывал нам комбинацию факторов, для которой следовало делать очередной замер, и всегда был прав. Оказалось, его интуиция работала лучше, чем хваленые математические методы, требовавшие расчета матрицы вторых производных.

Интересно, чем Магеш сейчас занимается, — если, конечно, жив.

(продолжение)