ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Прочитав книгу «Еврей на коне», читатель чувствует, что заново открыл для себя многогранный и неисчерпаемый мир бабелевской прозы, в которой еврейская компонента предстает уже не в сопоставлении ее «удельного» веса с русской, а самостоятельно, во всей сложной полноте и неоднозначности отношений с национальными корнями.

Татьяна Лившиц-Азаз

О КНИГЕ «ЕВРЕЙ НА КОНЕ»^[1]* И ЕЕ АВТОРЕ

Книга Эфраима Зихера, известного исследователя творчества Исаака Эммануиловича Бабеля, «Еврей на коне» впервые вышла на английском языке в 2012 г. В минувшем году, к 130-летнему юбилею со дня рождения писателя, было подготовлено ее переработанное и дополненное русское издание.

Любопытно проследить, откуда в исследователе, мальчике из традиционной еврейской семьи лондонского предместья, появившегося на свет почти 15 лет спустя после мученической гибели Бабеля в далекой Москве, зародился стойкий интерес к творчеству писателя, желание “воспеть” его, как сам он формулирует, в еврейском контексте.

Отец, уроженец Германии, в августе 1939 года приехал в Англию на последнем поезде, называвшемся «киндертранспорт» – так вывозили еврейских детей из Третьего рейха в Британию. Британские власти искали к чему придраться и хотели отослать его обратно. Но пока разбирались, немцы напали на Польшу, а Англия, наконец, объявила войну фашистской Германии, и высылка оказалась невозможной. Висевшая на волоске жизнь подростка, будущего отца Зихера, пошла по новому пути. А через несколько лет, еще не освободившийся из Еврейской бригады британской армии, он встретил свою будущую жену, которая родилась и выросла в Лондоне, хотя мать ее бежала от погромов царской Польши в начале ХХ века и говорила на невообразимой смеси идиша, английского и русского.

Возможно, в силу всех этих обстоятельств Эфраим поверил в провидение судьбы.

Сначала он учился в еврейской школе, затем перешел в английскую, где изучал иностранные языки: французский, латинский, немецкий и русский. Преподаватель русского как-то сказал ему: «Зихер, Вы – нахал, Вы говорите на русском как “одесский еврей”». Подростка это не остановило. Он уже прочитал рассказы Бабеля в переводе на английский Макса Хейворда и чувствовал, что ему необходимо выучить язык, на котором они были написаны.

После окончания школы Эфраим поступил в лондонский университет, а затем в докторантуру в Оксфорде, к тому самому Хейворду, профессору и переводчику, и решение Зихера писать диссертацию о Бабеле нашло у него полную поддержку. У Хейворда тоже было особое отношение к Бабелю, в немалой степени сформировавшееся благодаря старшей дочери писателя Натали Бабель-Браун. Она родилась и выросла в Париже, закончила Сорбонну, затем переехала в Штаты. Свободно владея французским, английским и русским языками, Натали посвятила свою жизнь творческому наследию отца и публикации его произведений на европейских языках. В начале шестидесятых годов Натали выпустила сборник писем Бабеля матери и сестре, (то есть к бабушке Натали Фейге Ароновне Бабель и тетке Марии Эммануиловне Шапошниковой), которые с середины двадцатых жили в Брюсселе. Помимо писем, в сборник вошли также неизвестные и забытые рассказы Бабеля. Часть из них перевел Макс Хейворд. Совместная работа их сдружила, жажда Натали проникнуть в загадку отца, которого она помнила по единственному свиданию во Франции летом 1935 г., когда ей исполнилось шесть лет, передалась Максу.

Еще несколько слов о Хейворде, об этом блестящем эрудите, бывшем помощнике британского посла в Москве в послевоенные годы, одном из организаторов исторического визита в СССР сэра Исайи Берлина. Хейворд любил рассказывать, что когда он в первый раз сопровождал посла на прием у Сталина, то от страха онемел и не смог произнести ни слова. Окончив карьеру чиновника, он начал академическую карьеру в Оксфорде. Серьезный знаток русского языка (и еще 14-15-ти других), Хейворд, помимо Бабеля, перевел на английский «Доктора Живаго» Бориса Пастернака, воспоминания Надежды Мандельштам, и различные произведения известных  советских писателей. А уже в 1963 г. Хейворд, совместно с молодой американской исследовательницей Патрицией Блейк, составил сборник оттепельной прозы и поэзии «На полпути к луне» со стихами Ахмадуллиной, Вознесенского, Евтушенко, прозой Казакова, Виктора Некрасова, Окуджавы и других. Он был одним из тех, кто сделал русских писателей ХХ века частью литературной вселенной западного читателя. Увлеченный современной русской литературой, Хейворд сумел и своих учеников вдохновить на исследования и переводы.

Ему принадлежит немалая заслуга в том, что трагическая судьба поэтов и прозаиков советского периода, – тех, кого репрессировали и замучили в 30-е, и тех, кого преследовали в пятидесятые и шестидесятые, – стала в академических кругах своеобразным литературоведческим Клондайком.

На первый взгляд сдержанный коренной йоркширец, Хейворд был натурой харизматической и увлекающейся, и предпочитал путешествовать по странам, где жили интересовавшие его писатели. При этом он был большим поклонником Израиля и несколько раз гостил там. Как-то Хейворд приехал в Иерусалим, к своему другу, профессору идиша Хони Шмеруку. Они гуляли по старейшему религиозному району Меа-Шеарим – типичный английский джентльмен в модном пальто и шляпе, и скромно одетый еврейский профессор, – и в пятничный вечер заходили в хасидские синагоги. И тут Шмерук поделился с Хейвордом тем, что в иерусалимском издательстве «Библиотека-Алия» мечтают издать без цензурных искажений сборник рассказов Бабеля, в которых так леденяще описаны мученические страдания хасидского еврейства Волыни и Галиции во время войны белополяков с Первой конной. (Имелась в виду «Конармия»). А Макс, в свою очередь, рассказал Хони, что у него есть докторант, который пишет диссертацию о Бабеле и знает русский язык. Так на этой прогулке определилась исследовательская судьба будущего бабелеведа Эфраима Зихера.

И вот жарким летним днем 1976 года Эфраиму, проходившему по одной из боковых улиц в центре Иерусалима, было предложено сесть в лимузин с затемненными стеклами. В машине ждал мужчина в сшитом с иголочки костюме. Это был Цви Нешер – опытный разведчик, руководитель организации «Натив», которая после Второй мировой войны нелегально вывозила евреев-беженцев из Европы в подмандатную Палестину. Цви протянул молодому человеку договор на нескольких страницах. Согласно договору, Зихер должен был добыть в московских литературных архивах копии имевшихся рукописей Бабеля и доставить их в Иерусалим. Если это удастся, «Библиотека-Алия» обязалась издать их, поручив молодому и совсем еще неизвестному докторанту подготовку текста и комментарии. Это было очень хорошее предложение для начинающего исследователя, однако Зихер вернул договор неподписанным. Брови собеседника в недоумении поползли вверх, а Зихер спокойно объяснил: «Это опасная миссия, а потому прошу утроить мне сумму на расходы». Нешер без слов исправил цифры в документе, и в составе делегации британских студентов, в августе 1977 года, Эфраим прибыл в Москву.

Было лето, все на дачах, в архивах пусто, работалось легко. Однажды в Ленинке одна сотрудница обратилась к Зихеру и спросила: «А Вы не из Израиля?». Зихер, конечно, догадался, что она «из наших» (тогда говорилось “ex nostris”, имелось в виду “из евреев”), но на всякий случай ответил отрицательно. И все-таки между ним и сотрудницей возникло взаимопонимание и с того дня ему стали приносить нужные тексты из спецхрана. Удалось Зихеру познакомиться и с Антониной Николаевной Пирожковой, спутницей писателя в последние годы жизни и «великой вдовой», собиравшей и публиковавшей, начиная с оттепельных времен, литературное наследие Бабеля. Британский студент побывал у нее несколько раз, пил по-бабелевски круто заваренный чай и рассматривал рукописи «Дневника», «Планов и набросков» к «Конармии», рассказов. А.Н. ни о чем его не спрашивала, но к чаю подавала только фрукты, чтобы не нарушать кошер.

Много лет спустя, прочитав книгу австралийско-американского историка и советолога Шейлы Фицпатрик «Шпион в архивах» о ее работе в московских архивах под неотступной слежкой КГБ, Зихер смог оценить реально всю степень опасности, которой он подвергался, – ведь Фицпатрик тоже была в докторантуре у Хейворда, причем в том же колледже, связанном со службами британской разведки – его так и прозвали «колледж шпионов». Шейла рассказывала, как ей удалось избежать «медовой ловушки», приготовленной агентом КГБ. Все иностранные студенты понимали, что к ним могут ни за что придраться и навсегда выдворить из страны, как это случилось с американской исследовательницей Патрицией Блейк, когда она приехала в Москву в шестидесятых годах – ее арестовали, допрашивали 18 часов, а затем выгнали из СССР. Но главные неприятности могли произойти у советских людей, помогавшим зарубежным исследователям. Этого – причинить неприятности людям, которые ему помогали, – Зихер боялся больше всего…

Несмотря ни на что Эфраим Зихер добился успеха. Сборник «Детство и другие рассказы» вышел в 1979 году в издательстве «Библиотека-Алия». Молодой составитель и автор комментариев, включил в этот сборник циклы «История моей голубятни», «Одесские рассказы» и «Конармия», которые воспроизводились по ранним малоизвестным публикациям, без цензурных искажений и купюр. Еще одна составленная Зихером книга прозы Бабеля, тоже без цензурных искажений, увидела свет в известном русскоязычном американском издательстве «Ардис» в 1989.

Для сборника 1979 года Зихер впервые составил краткую библиографию произведений Бабеля и научных статей на трех языках по теме «Исаак Бабель как еврейский писатель». С тех пор составление полной библиографии как опубликованных, так и неопубликованных текстов Бабеля стало для него важным направлением в изучении бабелевского наследия. Отметим, что в книге «Еврей на коне»библиография произведений писателя выросла до 30 страниц: подробно аннотированный и строго выверенный список опубликованных и неопубликованных произведений и различных текстов включает очерки, эссе, рассказы, пьесы, фильмографию, статьи, речи, эссе, воспоминания и переводы.

Спорными могут показаться изменения, которые вносит Зихер в канонический состав циклов при составлении сборников. Так, уже в сборнике 1979 года к циклу «История моей голубятни», исследователь причисляет рассказы «Ги де Мопассан» и «Дорога», в которых герой уже взрослый молодой человек, хотя сам Бабель не считал их частью цикла. К циклу «Одесских рассказов» прибавлен опубликованный в 1931 г. реалистичный, лишенный атмосферы карнавальности и своеволия придуманного, условно-блатного мира Молдаванки «Карл-Янкель», действие которого хоть и происходит в Одессе, но совсем в другой среде. Сам Бабель, поначалу опубликовавший эту новеллу с подзаголовком «Одесские рассказы», потом не всегда включал ее в этот цикл. В последующих изданиях к корпусу конармейских рассказов Зихер прибавил «У батьки нашего Махно» и «Старательную женщину». Эти новеллы и временем событий, и интонацией связаны с главным циклом, однако и в данном случае предложение Зихера не было поддержано другим исследователями.

Так или иначе, перекомпоновка циклов не случайна. Она отражает глубокое убеждение Зихера, основанное на многолетней  исследовательской работе, в том, что темы, смолоду вошедшие в творчество Бабеля (детство, одесский мир простых людей, опыт Гражданской войны) жили внутри писателя, не заканчиваясь, до конца жизни.

Книга «Еврей на коне» является итоговой. Она состоит из семи глав и начинается с биографического очерка, за которым следует анализ литературного контекста творчества Бабеля. На многочисленных примерах прослеживаются литературные переклички бабелевских текстов  с литературой на идиш, с творчеством Х. Н. Бялика и круга «мудрецов из Одессы, «мидрашистский» взгляд Бабеля на историю, художественное освоение писателем открытий Мопассана и сравнительный анализ творчества Бабеля и его современников – советских писателей. В конце Зихер рассказывает о том, как потрясли Бабеля ужасы коллективизации.

В нашем еще недалеком прошлом мы привыкли к дихотомическому подходу в обсуждении проблемы: Бабель – русский автор или еврейский? Его творчество продолжает традицию русско-еврейской литературы, сложившейся в Серебряном веке, или это что-то совершенно другое? Он – советский писатель или писатель советского периода?

Зихер убеждает в некорректности такой постановки вопроса. Исследователь как будто сдергивает внешнее покрывало и обнажает многослойность бабелевских текстов, тонкую сеть из намеков и скрытых цитат из самых разных источников, которой Бабель «оплетает» читателя. Творчество Бабеля ставится им в контекст до- и послереволюционной трехъязычной еврейской культуры, которая открывала огромные возможности для интертекстуальных игр, иронических намеков, шуток и каламбуров. В поэтической прозе Бабеля («я по-прежнему сочиняю не страницами, а одно слово к другому» – из письма 1929 г. к редактору «Нового мира» В. Полонскому), в первую очередь в «Конармии», Зихер открывает постоянные отсылки и к каноническим произведениям еврейской культуры, и к поэтическому миру писателей Хаскалы, и к идишским идиомам (к примеру: «Откуда пришел еврей?» вместо обычного приветствия незнакомцу). В ярких экспрессионистских приемах Бабеля  явственно проступают родственные связи писателя с миром современного еврейского литературного модернизма, с творчеством авторов, входивших в «Култур-лигу»: Давида Бергельсона, Дер Нистера (Пинхаса Кагановича), Мойше Кульбака.

Одним из важнейших принципов поэтики Бабеля Зихер полагает «двойную запись», без которой невозможно адекватно и полно понять авторскую речь,  абсолютно внятную для евреев-полиглотов первой четверти ХХ века. Читатели-современники, из второго и третьего поколений Хаскалы, свободно, как и сам Бабель, владели русским, ивритом и идишем, а также одним или несколькими европейскими языками.

«Двойная запись», становится  в СССР еще актуальнее с середины 1920-х гг. после запрещения   иврита и литературы на нем. В это время, подчеркивает Зихер,  переклички с Бяликом, густо рассеянные по текстам «Конармии», приобретают дополнительный смысл. Ведь любая «спрятанная» ссылка на великого поэта означала разговор на «секретном языке» с понимающим читателем, отсылала к интертексту поэзии на иврите, к миру «мудрецов из Одессы», создававших новые альтернативы национальной жизни в ХХ веке.

Для большинства советских людей времен оттепели, когда началось возвращение имени и творчества писателя в литературный обиход, «двойная запись» оказалась недоступной, и мы – начавшие читать Бабеля в оттепель – ценили Бабеля за другое. Как справедливо отметила одесский литературовед Елена Карякина: «Репрессированный, посмертно со скрипом изданный Исаак Эммануилович был королем на шахматной доске в неравной игре интеллигенции и власти. Знание его текстов служило знаком отличия от серой массы для читателей нескольких поколений. Щегольнуть фразой «мы смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони» — означало проявить хороший вкус, выказать образованность, блеск интеллекта и оппозиционирование официальному взгляду на литературу».

Мы гордились тем, что «пересев на лошадь и став русским», Бабель незамедлительно обратил лошадь в коня Пегаса (возможно, что именно этот конь «мерцает» в названии книги Э. Зихера), а на прицепленной к нему «тачанке» в пространство русской литературы «ворвались» евреи во всем их разнообразии – налетчики и биндюжники с Молдаванки, синагогальные служки, местечковые мудрецы и бедняки из штетла, столичные спекулянты и барышники, конники-троцкисты и анархисты. Ворвались и стали полнокровными и многогранными, равноправными с другими персонажами. Перестали быть  угнетаемыми и преследуемыми, или плакатно благородными и чистыми. Стали  обычными людьми, и к ним можно было  испытывать всю гамму чувств: от сочувствия до ненависти.

Радостно откликаясь на новую для нас интонацию о евреях (это – не Шолом-Алейхем!), мы плохо улавливали глубину бабелевских культурных и исторических отсылок, искусно и в большом количестве вкрапленных в текст. Вот пример: в «Сыне рабби» Одесса иронически названа самим рабби «Звездой нашего изгнания», «колодезем наших бедствий». Ну, кому из бывших советских читателей, обыкновенных и даже продвинутых, доступен скрытый смысл этих слов? Зато для Зихера, столь удачно оказавшегося «анахроничным» еврейским читателем-полиглотом, он очевиден. Слова эти относятся к глубокому расколу в еврейском обществе на рубеже минувших столетий: безоговорочное и широко распространенное осуждение традиционным еврейским штетлом мира Хаскалы, центром которого являлась Одесса. В этом городе было сосредоточено все, угрожавшее стабильности вековых еврейских традиций: там жили евреи с дурной славой, ушедшие от сложившегося уклада ашкеназского еврейства и от «жаргона». В коротком высказывании Бабель и напоминает читателю об этом расколе и иронизирует над ним.

Зихер  постоянно раскрывает  уникальность бабелевской интонации в описании реальности, в том числе, сравнивая его отношение к происходящему с произведениями других еврейских писателей. Например, в романе на иврите Хаима Хазаза «Отсюда и оттуда» (1924) тоже возникает образ местечка в годы Гражданской войны. Однако, в отличии от Бабеля, горюя о гибели местечка, Хазаз оптимистично прославляет новый строй, основанный на мировой справедливости.

Отнюдь не столь однозначна позиция Бабеля. Ключевые приемы поэтики Бабеля – параллелизм, сопоставление реального и идеального, сакрального и светского, божественного и земного – создают картину сложного мира без поступательного развития. Библейские, христианские и исторические мифы продолжают, трансформируясь, жить в современности. Помните, как в «Пане Аполеке» на картинах пьяного художника-еретика   «тайные винокуры, безжалостные заимодавцы, делатели фальшивых весов и продавцы невинности собственных дочерей» (Бабель), жалкие соотечественники художника, превращаются в  мифических героев?

Интересен зихеровский анализ образа рассказчика Лютова из «Конармии». Исследователь справедливо воспринимает Лютова как двоюродного брата классического «лишнего человека» – героя русской литературы, – от одного берега ушедшего, но другого не достигшего, и одновременно как литературного родственника кочующего интеллектуала из стихотворения Бялика «Аль саф бейт Ха-Мидраш» («На пороге хедера»). В обоих сюжетах герой возвращается в еврейское местечко, в котором все разрушено и сгнило. Но в отличие от не находящего себе места в жизни еврейского интеллектуала предыдущего поколения, бабелевский Лютов возвращается в еврейские местечки не по своему желанию, – его забрасывает туда добровольно выбранная им судьба военкора Первой конной. А моральные муки Лютова, колеблющегося между, с одной стороны, миром еврейства, который он бы хотел, но не может отринуть, а с другой – коммунистическими огнями поезда агитпропа, который он в конце концов выбирает, дает ему ощущение (иллюзорное?) выхода или ухода от трагедии, чего нет у героя Бялика. Но, самое главное, что  «хитрому» Бабелю амбивалентная лютовская позиция «стороннего наблюдателя» позволяет выразить всю глубину авторского отчаяния и в полный голос оплакать гибель хасидского еврейства Волыни и Галиции во время Гражданской войны.  Реквием по обреченному еврейскому миру, по его трагической и бессмысленной гибели от сабель и пуль поляков и красных казаков – параллельный       сюжет «Конармии».

Утрачена надежда совместить ценности Маймонида и «мудрецов из Одессы» с портретами Ленина и коммунизмом. Еврейская история продолжает проходить через свои «круги ада», циклы национальных катастроф, уходящих в глубину веков – Иисус, Распятие, преемственность издевательств казаков Хмельницкого и Буденного, попранный траур девятого Ава…– все повторяется. По Зихеру, принцип цикличности еврейской истории пронизывает видение Бабеля.

Гибель еврейского местечка в прямом и символическом смысле Бабель выражает не только описаниями его физического уничтожения. Невозможность вернуться к традиционным ценностям,  как тонко подмечает Зихер, выражена у писателя одним из приемов «двойной записи» – расхождением топонимов.

В рассказе «Карл-Янкель» (1931) Бабель пишет «Из окна летели прямые улицы, исхоженные детством моим и юностью – Пушкинская тянулась к вокзалу, Мало-Арнаутская вдавалась в парк у моря». Про «Пушкинскую» – понятно, а Мало-Арнаутская – это та улица, на которой стоял дом Бялика. Итак, пути Пушкина и Бялика необратимо расходятся.

Если применить подобный подход к новелле «Ди Грассо», опубликованной в 1937 г., то обнаружим, что в ней внутренняя перспектива рассказчика включает уже только Пушкина: «…и вдруг с такой ясностью, какой никогда не испытывал до тех пор, увидел уходившие вверх колонны Думы, освещенную листву на бульваре, бронзовую голову Пушкина с неярким отблеском луны на ней, увидел в первый раз окружавшее меня таким, каким оно было на самом деле – затихшим и невыразимо прекрасным».

Можно ли считать, что таким образом метафорически высказывается позиция Бабеля в последний период его жизни? Значит ли это, что «еврейский контекст» «съежился» под давлением обстоятельств? Зихер отрицает это, приводя в качестве свидетельств постоянное стремление Бабеля сделать лучшие произведения на идиш доступными для массового советского читателя и зрителя. Он бережно сообщает читателю обо всех литературных проектах перевода с идиша на русский, в которых принял или мечтал принять участие Бабель, по-прежнему придававший большую значимость еврейской культуре. «Акцент души» оставался неистребим, о чем свидетельствуют и страницы неоконченной повести «Еврейка».

Вместе с тем Зихер показывает, насколько в художественной прозе Бабель сознает себя писателем русским. Этот аспект рассматривается Зихером в завершающей главе «Вуайерист в колхозе» на основе двух уцелевших мощных рассказов из задуманной писателем новой книги о коллективизации «Великая Криница». Как и в «Конармии», цель писателя показать обе стороны – раскулаченных и эмиссаров власти, воинов «красных» и воинов «белых» – изнутри позиции каждой из них, сохраняя, как неоднократно отмечалось и Зихером, и другим исследователями, равную эмоциональную дистанцию от всех персонажей, независимо от их социального или этнического происхождения. Возможно, что именно тогда, в начале тридцатых, эти характерные черты бабелевской прозы  превращают трещину между ним и сталинским режимом в непреодолимую пропасть, закончившуюся трагической гибелью писателя.

Прочитав книгу «Еврей на коне», читатель чувствует, что заново открыл для себя многогранный и неисчерпаемый мир бабелевской прозы, в которой еврейская компонента предстает уже не в сопоставлении ее «удельного» веса с русской, а самостоятельно, во всей сложной полноте и неоднозначности отношений с национальными корнями. Хотя о связи мотивов и тем бабелевской прозы с русско-еврейской дореволюционной литературой писали и до Э. Зихера (например, Стив Левин), как и о ее связях с текстами Библии, Талмуда и хасидских притч (Михаил Вайскопф),  особенность данной монографии во всестороннем анализе  мультикультурного подтекста, в котором формировалась творческая индивидуальность Бабеля.

Заметим, что проблема еврейской самоидентификации, которой Э. Зихер заинтересовался при изучении творчества Бабеля, привела исследователя к ее разработке и в творчестве других авторов-евреев ХХ века. Среди написанных им книг «The Holocaust novel» (2005), «The Jew’s Daughter» (2017), «Reenvisioning Jewish Identities» (2021), «Postmodern love in the Contemporary Jewish Imagination» (2022).

ПРИМЕЧАНИЕ

[1]^*Зихер Эфраим. «Еврей на коне»: Культурно-исторический контекст творчества И.Э. Бабеля. – Бостон / Санкт-Петербург: Academic Studies Press; Библиороссика, 2024.