Любой другой не смолчал бы, отправился бы по инстанциям. Но не Валентин Николаевич Сахаров. Обиду, как подобает поэту, он «отмучал в собственной душе», а не в чужой жилетке (позволю себе перефразировать строку из его стихотворения). Перенёс несколько операций, научился ходить на протезе, лишился речи. Сил хватило выговаривать чётко и громко одно слово. Оно поднимало настроение близким. Это было слово «Хо-ро-шо!».
ТАЛАНТЫ И ПОКЛОННИКИ
Глава первая
«ЕСЛИ ЗНАЮТ НАИЗУСТЬ —
ИЗДАВАТЬ НЕ НАДО»
1962 год. Читатели многотиражки завода «Арсенал» знали стихи Валентина Николаевича Сахарова под псевдонимами. За глаза и в глаза величали Командором. «Арсеналец» размещался в управлении завода, а это значит, что при первой возможности поэт зайдёт в комнату литсотрудников, поделится новостями, поднимет настроение. И опять нырнёт в цех или в конструкторское бюро.
Жаркое лето 1958 года. Поезд из Киева прибыл в Москву утром, на Свердловск отправление поздно вечером. В моём распоряжении целый день. Смогу нанести визит комсомольскому (официальное прилагательное) поэту Светлову. Жаль — середина недели, среда, официальный выходной в библиотеках. Имя поэта знал, а отчество на обложках отсутствует. Без персональных данных напрасно спрашивать в справочных бюро номер телефона и адрес.
Фото П. Довгодько
Соображалка завела во двор Дома Герцена, в Литературный институт. Присел, разговорился с соседом — студентом инкубатора профессиональных писателей и поэтов. Сам собирался туда поступать, да решил, для начала, опробовать себя в журналистике.
Игорь, так звали соседа по скамейке, парня, примерно, моих лет, одессита. Плавал на китобойной флотилии «Слава». Написал стихи о людях, занятых сугубо мужским трудом. В свободное от вахт время китобои ставили спектакли. Коллектив мужской, на главную женскую роль годились разве салаги вроде него. Игорь — фамилию сразу запомнил — Шаферан, продиктовал мне телефон и адрес Михаила Светлова: Мхатовский переулок, рядом со станцией метро.
Доходили слухи, что Шаферан-таки ухватил за хвост Жарптицу. Первым браком женился на дочери Масса, тесть приобщил его к делу — сочинению текстов для песен. И ещё говорили, что китобоем Игорь не был, стихи о «главной женской роли» вообразил и придумал. Локти локтями, но и фантазия человека посещала. Написал, самую, может быть, горькую песню о войне, исполненную Валентиной Толкуновой: «Какой бы мы с тобою были парой, мой милый, если б не было войны…».
Моему звонку Михаил Аркадьевич не удивился. Предупредил:
— Принесите одно-два своих стихотворения. Сразу скажу, Вы гений или только талант…
— Почему, собственно, решили ко мне прийти?
— Вы же из плеяды комсомольских поэтов. Уткин погиб, Голодного убили…
Собеседник подхватил интонацию:
— Пушкина убили, Лермонтова убили…
Мой приход совпал с обедом. Хозяин дома вместе с гостем, студентом литинститута, ели котлеты с лапшой. Мне предложили присоединиться, поставили тарелку. Есть хотелось, но застеснялся и отказался. Беседа враз была скомкана. Я заспешил на поезд. Михаил Аркадьевич проводил до метро. На дворе 1958 год, несколько месяцев, как запущен первый спутник Земли. До сих пор в ушах голос Светлова:
— На орбите искусственный спутник Земли. Он год или два повертится и сгорит. А вот «Выхожу один я на дорогу» — естественный спутник Земли. Стихотворению двести лет…
Закончился день восклицательным знаком. Билет достался на скорый «Москва-Владивосток». По обе стороны окна — капитаны третьего ранга. По дощатому перрону — дробь женских каблучков, повторилась в обратном направлении. Но уже глуше, из-за коврика в коридоре. Запахло духами и туманами. Оценил возраст моряков и завалился на вторую полку.
Проснулся под декламацию стихотворных строк. Пожилые кап-три занимались моим любимым делом, просвещали симпатичную попутчицу. Она не сводила с них глаз. Пытаюсь вклиниться в разговор, дескать, знакомые интонации. Меня выталкивали:
— Не можете Вы знать автора, это курсант нашего училища, Сахаров. Жаль, погиб парень, а то бы имя его гремело на всю страну.
Забегая далеко вперёд, скажу: довелось ещё раз услышать поэму «Гардемарин», в исполнении капитанов первого ранга. Командиров крейсеров Черноморского флота. Судя по акцентам, юность прошла у них не только во Владивостоке. В тот вечер судьба свела нас на дне рождения жены командира крейсера «Слава» — дочери давнего сослуживца и друга моего отца.
На взгляд будущих писателей, подрабатывавших в «толстых» журналах на ответах надоедливым авторам, «Гардемарин» — попытка перелицовки «Евгения Онегина». Но история литературы до краёв наполнена подражаниями. Современник и соратник Некрасова Дмитрий Минаев всласть поиздевался при помощи Пушкина и Лермонтова над творчеством Тургенева и Льва Толстого.
Мои попутчики читали стихи о буднях курсантов военно-морского училища, а на другом конце страны, в Ленинграде, обвинили в святотатстве профессионального поэта-сатирика, возомнившего себя вправе затолкать Евгения Онегина в трамвай и поведать, что из этого эксперимента вышло.
Книгу Валентина Сахарова «Стихотворения и поэмы» после смерти автора издали друзья тиражом в 100 (сто) экз. Вчитался в строки, что слышал сорок и шестьдесят лет тому назад. Всё, как в жизни, один к одному: «Если знают наизусть — издавать не надо!». Попытаюсь выбрать из поэмы курсанта самое-самое:
…Стихи о «роковом просторе»
Матросам будете читать.
И им твердя: «Любите море!»
К жене на берег убегать.
… А для курсанта
Где б ни был он и где б ни плавал,
Коль светит отпуск — всё сойдёт.
Понимаю, отрывать строки от текста всё равно, что наслаждаться не пищей, а её запахом. Только аппетит разжигать. Нет у меня другой возможности втолковать читателям, что равнодушные к судьбе Родины люди лишили страну живительного кислорода поэзии. Нынче стихи Сахарова имеют скорее исторический интерес. Или являются поводом для интеллигентских фантазий, что случилось бы, если бы, да кабы…
…Я помню, был такой Онегин,
Потом …Печорин… Ха! Живём!
Соединим и назовём
Гардемарина «Печенегин».
Хотя фамилия ему
По ходу действий ни к чему.
…Курсант умеет веселиться
Не хуже, чем умеет спать.
Что б путного, а танцевать
Он может хоть куда тащиться.
Есть неудобство лишь одно,
О нём и говорить грешно —
Далековато провожать.
Ну что ж, сумейте избежать.
…на освещённой сцене,
Где, радуя начальства взгляд,
Таланты разные гремят.
…И тают, если вы не дуб,
Снежинки на её ресницах
От слишком близких ваших губ.
Курсантская судьба не сахар и не мёд. От гаупвахты не заречёшься.
…Жилплощадь, где скучал Евгений,
Была прескверный уголок.
Все стены, даже потолок,
Полны там разных изречений.
По адресу и в честь любых
Богов — небесных и земных.
Служба — везде служба. Но во Владивостоке — особая.
…Балтфлот, конечно, ТОФу — мать,
Как и ЧФ. Но, скажем прямо,
Смешно бы было нам равнять
Курорт и лужу с океаном.
Во время субботних-воскресных посиделок в редакции заводской многотиражки Валентин Николаевич как-то вставил в разговор военно-морскую строку. До меня, наконец, дошло, что автор курсантской поэмы и наш постоянный соавтор — одно и тоже лицо по фамилии Сахаров.
Первая часть «Телеги» задала камертон заводской многотиражке, газету без сатирического обозрения читатель уже не воспринимал. Целые полосы мы исписывали стихами. Коллективом такие задания выполнять проще и легче. Для нас — профорга оптического цеха Анатолия Карплюка и меня — сочинение обозрений приятная обязанность. Для Валентина Николаевича — отдушина, бросок в сторону юношеского увлечения. Из будней цеха и конструкторского бюро, насыщенных весьма серьёзными изделиями.
На похоронах за гробом Валентина Николаевича несли подушечки с орденами полного кавалера высших государственных наград, включая Государственную премию. Весьма известного специалиста в узком кругу учёных и производственников, работавших на оборону страны.
По советским меркам карьера Валентина Николаевича на орденоносном заводе «Арсенал» — со всех сторон образцовая. После института — рядовой технолог цеха постепенно прошагал все ступени: начальник цеха, начальник конструкторского бюро, начальник Центрального конструкторского бюро, главный инженер завода.
Но уже воцарились порядки, не воспетые в стихах да кино. Пролетарское происхождение — само собой. Но, общественное положение родителей — секретарей обкомов или горкомов, ответственных сотрудников охранных ведомств — совсем другой коленкор. Самое удивительное, советские аристократы в первом поколении соответствовали занимаемым должностям. Не так, чтобы стопроцентно. Однако пахали и колеи не портили. Выродились в хапуг и мздоимцев наследники, в следующих поколениях. Имею в виду своих земляков на Украине. Как там в России сейчас — не в курсе, связи наглухо, прерваны.
Остаётся завидовать романтическим временам, когда поводом для служебного роста были исключительно способности человека. Красиво говоря — талант. Но и тогда, чтобы удержаться на высоте, одних достижений на ниве производства было недостаточно. Требовалась подпорка в виде неприкасаемых постов родителей. На всякий пожарный.
А ежели такой опоры и надёжи нет, а у его непосредственного начальника распустились амбиции… Захотелось, например, бессмертия в виде присвоения своей фамилии улице рядом с заводом. Или замаячила возможность надеть на грудь звезду Героя. А производство подводит. Что приходится делать начальнику? Правильно, свалить вину на подчинённого. Заодно, избавиться от его соратников, дескать, что у них «слишком много сахара в крови». Ходила такая мрачноватая шутка по «Арсеналу», когда Валентина Николаевича сняли с должности главного инженера завода и назначили заместителем самого себя — замом начальника ЦКБ по науке.
Любой другой не смолчал бы, отправился бы по инстанциям. Но не Валентин Николаевич Сахаров. Обиду, как подобает поэту, он «отмучал в собственной душе», а не в чужой жилетке (позволю себе перефразировать строку из его стихотворения). Перенёс несколько операций, научился ходить на протезе, лишился речи. Сил хватило выговаривать чётко и громко одно слово. Оно поднимало настроение близким. Это было слово «Хо-ро-шо!».
В многотиражке первая часть «Телеги» опубликована под прикрытием псевдонима. Дабы боги на техническом Олимпе не посчитали автора «несерьёзным музыкантом». Определением, выпорхнувшим из довоенного фильма «Антон Иванович, сердится».
…Это был не тот звонок!
Как мороз по коже,
Он поднять из гроба мог.
И угробить — тоже.
… — Получай, брат, и конец,
Ни к чему неверье!
За неделю — образец,
Через месяц — серия!
Не телега, а краса,
Чтоб изделье было —
Все четыре колеса
В комплексе с кобылой!
Гуманитарии, доценты с профессорами, верят, что литература рука об руку с остальными видами искусства, необходимы человеку не меньше, чем хлеб насущный. Чему подтверждение — судьба коллективного сборника «Слово робітниче», выпущенного заводскими литераторами в 1960 году. Штук пятнадцать экземпляров достались библиотеке Дома культуры. Какому-то ревизору стукнуло в голову сверить наличие с реестром. Все до одной книги оказались на месте. Но без аккуратно вырезанных страниц с «Телегой». Вот и ответ, почему поэма разошлась по всему Союзу. Вторая часть — «Серия», не дошедшая по приказу зам. секретаря парткома до страниц многотиражки, тоже не сходила со сцен Домов культуры «Почтовых ящиков». Как просочилась — никто не знает. Включая обслугу космодрома Байконур, более известного в узких кругах, как станция назначения Тюра-Там. Вторую часть хочется цитировать целиком, но приходиться выбирать:
…Среди прочих выступал
Там начальник цеха.
Он, как только слово взял,
По КБ проехал.
Дескать, знаем мы давно,
Рад ли кто, не рад ли, —
В хомутах КБ сильно,
А в телегах — вряд ли.
…Встал снабженец:
— Как же быть?
Будут ли кобылы?
За полгода заявить
Фонды надо было.
…А начальник ППО,
Обойдя молчаньем
Сказанное до него,
Кончил обещаньем:
— За комплектность не берусь
Я авторитетно.
Но ритмичности добьюсь,
Хоть и не комплектно.
«Гардемарин» и «Телега», давали читателям, в пику надоевшей жвачке, пищу для размышлений. Рецензенты большинства толстых журналов Союза гнули своё. Убедился лично. Рассылал стихи и поэмы Сахарова заказными письмами. Они возвращались в большинстве нераспечатанными (есть куча способов проверить, как отнёсся к содержимому адресат). Жаль, не хватило выдержки сохранить отписки.
…И диспетчерам пришлось,
Поработать в мыле:
Сделали одну лишь ось,
О другой забыли.
…У него (заказчика) испуг в глазах,
Темя чешет, лоб ли,
Но с микрометром в руках
Меряет оглобли.
…А окружность? Вот вопрос
Так и влипнуть можно.
— В ней же нету два пи эр, —
Говорит он громко.
До принятья срочных мер
Прекратить приёмку!
Все забегали. И вот,
Чтоб солидней было,
Приезжает на завод
Из НИИ светило.
Первую часть «Телеги» — «Образец» — многотиражка киевского «Арсенала» опубликовала летом 1966 года. Первый советский Спутник вышел на орбиту в следующем, 1967 году. Тем не менее приёмка — военпреды — на испытательном стенде довела температуру сначала до минус шестьдесят… Затем…
… Говорит заказчик, для
Полного парада,
Абсолютного нуля
Нам достичь бы надо.
Стали нагонять его,
Смотрят через стёкла:
Для телеги — ничего,
А кобыла сдохла.
И решил завод, коль влип,
То без проволочки
Поставлять кобылу в ЗИП!
И на этом точка.
Ушедшая эпоха говорит голосом и интонациями Валентина Николаевича Сахарова, не правда ли?
…По объёму испокон
Судят о конторе.
Спицы сделаны — объём!
Передай другому.
Тот оформит колесом —
Плюс объём к объёму.
А в телеге колесо
Вновь объёмом вышло.
Пятый собирает всё —
Плюс к объёму дышло.
… И пока он объяснял
Теорий отрывки,
До людей дошёл финал:
Будет прогрессивка!
…Важно, на кого спихнут
И кто капнет первым.
Если же по каплям тем
Сам составит мненье…
Ох уж эти ОТМ —
Чистое мученье.
Не выколупывал «изюм из булки», не выбирал самые-самые строки. Спустя четверть века раскрыл книгу Валентина Николаевича Сахарова, изданную тиражом, повторяю, в сто экземпляров. Окунулся и повсплывали в памяти стихи, что подставляли плечо, помогали жить целому поколению.
Произведения Сахарова — яркий отголосок дней, что отгремели, и вряд ли вернутся. Тот рычаг, если хотите, на который можно было бы опереться и повернуть ход истории. Не сложилось.
Сахаров и его единомышленники без всяких скидок «раньше думали о родине, потом о себе». Власти предержащие поступали иначе, во главу угла ставили собственное благополучие и обеспеченность своих наследников.
…Укрупнили пять цехов,
Два разукрупнили.
Порешили в трёх винтах
Поменять головки.
И установить на днях
Бак для газировки.
И конечно, в навека
Отточенном стиле
Записали ОТК,
Чтоб контроль усилить.
… Газировки полон бак
И цветочки в зале.
И конвейер, как никак,
Правда, без деталей.
Может, он недовнедрён,
Как оно ни горько,
Но пока отдельно он,
И отдельно сборка.
Один из подчинённых Валентина Николаевича в сердцах воскликнул: «Я всё лето солнца на пляже не видел!». И это в Киеве, где песчаный Левый берег Днепра через дорогу от «Арсенала». Вырваться позагорать удавалось не всегда и не всем. Праздники случались, но редко.
… Но успех
Может только сниться,
Если не поднимешь всех
Опытом делиться.
…Аккурат к обеду
Экскурсанты на арбах
С гармошками едут.
Что тут было!
— Был восторг,
Речи говорились,
Два профорга и парторг
Даже прослезились.
Опыт повезли такой,
Что едва держались…
Говорят, и техникой
Интересовались.
С точки зрения авторитетов от литературы, Сахаров сам виноват в невнимании к своему творчеству. Не напрашивался к корифеям в гости, не просил оценить своё творчество. Находил читателя среди друзей-единомышленников.
Мысль о том, что пока другие воевали, он прохлаждался в тылу, не давала расслабиться. Ни в поэтическом, ни в научно-техническом разумении. Такого рода эмоции на весах не взвесишь, сантиметром не определишь.
Достаточно сослаться на лирику поэта. Опять ограничусь строками.
… Человек, чтобы жить,
Должен быть всегда нужен кому-то,
Не семье, так работе,
В последнем и мне повезло.
… А если душе по случаю
Тесно в грудной клетке,
Там же её и отмучают,
А не в чужой жилетке.
… Чем ей докажешь, что техника —
Это та же поэзия?
… Снега закругляются в марте.
В апреле спадает вода,
Кто ходит в кино, кто в театры,
А я не хожу никуда.
… Что через год со мной станет?
С кем обсудить свои дела?
Ах, как мне не хватает няни!
Хотя бы кружку принесла.
Ротационные машины год за годом изрыгали рифмованную жвачку, от которой читателю ни холодно, ни жарко. В сравнении с продукцией иного завода — тот случай, когда из сборочного цеха выходят не готовые изделия, а металлолом. Или макулатура — сырьё для пи-пи-факса…
… Уходишь в бой и знаешь — не убьют,
Уходишь в космос — знаешь приземлишься.
Министра и того не страшен суд,
Поскольку ты инфарктов не боишься.
… Нам не дано просто личной судьбы:
Нет одноместных у нас самолётов,
Есть одноместные только гробы.
… С детских лет оказался я в тёплых стенах интерната,
С ранней юности флот обучал только дружбе меня.
Говорят, бывали времена, когда «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил!». В чём-в чём, а во внимании и заботе признанных мастеров А. С. Пушкину и его плеяде повезло. Александр Сергеевич считал законом заветы отцов, подсказал Н. В. Гоголю сюжеты «Ревизора» и «Мёртвых душ». На протяжении почти двух веков мастера развивали и поддерживали традиции. Максим Горький отправил в Крым гимназиста Маршака — лечиться от туберкулёза. Он же ввёл за руку в литературу поэта Иосифа Уткина, прозаика и драматурга Исаака Бабеля.
Кто мог бы поддержать и развить благородную традицию? Разве автор «Тёркина» Александр Трифонович Твардовский. Но он был занят журналом «Новый мир».
… В десятках поражений и побед
Я смелого одну черту отмечу:
Догнал не потому, что шёл вослед,
А потому, что шёл навстречу.
… Когда же мне останется полдня
И сам Господь не устранит причины,
Ты всё-таки приляг возле меня,
Чтоб я в пучину
бросился с вершины!
… Но вот люблю, люблю, люблю…
А отчего и почему —
Скорей умру я, чем пойму.
Поэтов, о которых попытался рассказать под одним заголовком — о Валентине Николаевиче Сахарове, Владимире Натановиче Орлове и Ионе Лазаревиче Дегене — можно назвать самоучками. Они не учились в литературном институте им. Герцена, на филологических факультетах в университетах или пединститутах. Отличить ямб от хорея, растолковать, что такое спондей, с чем его едят и причём тут амфибрахий — вряд ли смогли бы. Учились не понемногу, но основательно. Двое — Сахаров и Деген — удостоены учёных степеней. Первый — кандидата технических наук, второй — доктора медицинских наук. А Владимир Орлов не имел даже среднего образования. У него, единственного поэта в Союзе писателей УССР, не было даже законченного среднего образования. Учёбу в школе прервала война.
Все трое мастерски владели белым стихом — высшим поэтическим пилотажем, доступным разве корифеям масштаба Вильяма Шекспира или Александра Пушкина. Словари объясняют: белые стихи не склеены рифмами. Однако так ритмично скомпонованы, что стоит актёру слово заменить и весь трагический монолог пойдёт прахом.
Приведу строфу из стихотворения Сахарова «Год 1965-й». По инициативе маршала мирного времени Л. Брежнева 9 мая, к двадцатилетию Победы, стал праздничным днём, его широко и с помпой отмечали. Сахаров нарушил торжественный марш. Убедитесь:
У мальчишки есть эти рощи,
У мальчишки есть это небо,
Сильный папа, нежная мама,
Что несут его прямо к солнцу.
Есть две бабушки у мальчишки.
Только дедушки ни одного…
В «золотом» девятнадцатом веке добились популярности свыше десяти тысяч (10.000) поэтов и писателей. Книги их, пусть по разу, но были изданы. Некоторые авторы дожили до собрания сочинений, их творения включались в программы гимназий, реальных училищ и семинарий. Всего — до десятка гениев. И около полусотни талантов. Ещё столько же остались в памяти потомков благодаря счастливой строке или удачному заголовку. Вот и весь расклад.
Веком ранее прославился непристойными стихами современник Ломоносова Иван Семёнович Барков. Но и произведения Баркова, пусть тайно, были разрешены к печати. Остаётся только догадываться, почему правдивые строки Сахарова, Орлова и Дегена не давали покоя охранникам, приставленным к идеологии. При том, что произведения всех троих вошли по количеству упоминаний, если не в первую десятку признанных асов, то во вторую точно. Явились глотком чистой воды, порцией кислорода, без которых жить было бы невыносимо.
Над поэмой «Времена моего друга» Валентин Николаевич работал до последнего вздоха, до болезни, что лишила его речи. Поэма посвящена жизни поколения, «что юность целую спешило и не попало на войну».
… Успевшие — те воевали,
Мы, не успевшие — живём.
… поэт в ответе,
Что хоть и из-за важных дел,
На фронте Тёркина заметил,
А вот в тылу — не разглядел.
… Как встарь между двумя звонками
Дрожала от ребят земля.
Как они схожи с теми нами!
Но … все с обеими руками
И никого на костылях.
… Он просто знал, что есть она —
Девчонка с папою и с мамой.
И по причине этой самой
Ужасно не защищена.
Союз писателей, как любая контора-канцелярия, штампует инструкции да стандарты. Хотя литература и стандарты — вещи несовместимые. Большинство членов Союза писателей размножались скорее делением, собственных путей не прокладывали. Чем и отличается графоман от творческого человека.
Жизнь и поэзия шагали отдельно друг от друга.
… Трудясь, как громкоговоритель,
Себе затмив речами свет,
Наш незадачливый правитель
Решил, что нынче — век ракет.
… Есть дело — выше этих слов я
Других, ей-Богу, не найду.
… Другой вопрос, что перегнули,
Всех резонансов не учтя.
Но ради тех, кого вернули,
Пусть нам грядущие простят.
Возраст, седина и должности так и не смогли погасить в человеке мальчишеские нотки, активной позиции в жизни.
… Ещё ракета не в квадрате,
Ещё в ней тысяча проблем…
Ещё нам с ней возиться хватит
И год, и два, но вместе с тем —
Пошла, живёт, гудит, друзья!
Эй, жаль, похвастаться нельзя.
… Во всех нас что-то от науки
И — от романтики ещё.
Круг людей, кому стихи Валентина Николаевича Сахарова жить помогали, мог бы быть шире. Но вряд ли справедливо ставить это в вину автору.
… Меня другая ждёт награда:
Сойдётся тесный круг друзей,
И вспомнит каждый то, что надо,
За строчкой, что сочтёт своей.
Глава вторая
«У АРБУЗА — ВСЮДУ ПУЗО»
Январь 1974 года. Звоню в Крым Владимиру Орлову, спрашиваю, может ли он приехать в город Ковдор, что на границе Мурманской области и финской Лапландии? Хорошо бы выступить перед строителями и школьниками. «Конечно, — ответил — это же по дороге!». Днём приехал, вечером уже выступал в Доме культуры горно-обогатительного комбината.
Фото Ю. Петрухина
История, о которой собираюсь рассказать, произошла в Хрущёвскую оттепель. В начале шестидесятых. Не раньше и не позже. Не дадут соврать люди, помнящие, что в часы трансляции КВН (Клуба весёлых и находчивых) улицы стремительно пустели. Быстрее, чем, когда Штирлиц водил на экранах телевизора за нос верхушку Третьего рейха.
Киевское издательство «Молодь» вознамерилось издать первые книги перспективных периферийных авторов — Иосифа Курлата из Северодонецка и Владимира Орлова из Симферополя. Обоих рекомендовали принять в Союз писателей весьма авторитетные литераторы.
Владимира Орлова приветил Михаил Светлов — живой классик, создатель «Гренады», «Каховки», «Итальянца». Уже и редактор будущих книг был назначен — украиноязычный поэт Андрей Мясткивский.
Долго ли, коротко, оба претендента получили из «Молоди» телеграммы. Противоположного содержания.
Курлату: «Немедленно приедь в Киев, иначе книгу зарубят!».
Поясню. Поэта из Северодонецка снабдил в младенческие времена «не титульным именем и фамилией» отчим. В жилах — ни капли подозрительной крови.
С Владимиром Орловым — противоположная ситуация. Фамилия ему досталась от прадеда-кантониста, оттрубившего 25 лет, как один день, в царской армии. По демобилизации он получил в Крыму вместе с земельным наделом фамилию командира полка. Собственная затерялась за годы службы. Дезавуировало претендента отчество — Натанович. И нос, извините, выдавал с головой.
Бравурные стихи Владимира Орлова в «Молоди» не вышли. Не потому, что он ослушался совета редактора и заявился-таки на порог издательства. После общения с Михаилом Светловым, симферополец сам попросил вернуть рукопись.
Михаил Аркадьевич подвёл Владимира к одной из полок:
— Это книги моих друзей и хороших знакомых. Иногда раскрываю, чаще нет. А в уголке — книги для детей. Все до одной со следами многократных встреч. У меня память профессиональная, а ребёнку лучше прочесть понравившиеся строки несколько раз. Чаще раскрывать книгу.
Подсказка мэтра — вовремя и к месту. Владимира Натановича отличало восприятие мира, приличествующее восьмилетнему пацану. Довелось присутствовать на встречах поэта с юными читателями — в школе заполярного городка, в лагере знаменитого «Артека». Орлов расцветал, когда его стихи находили отклик у юных слушателей.
Стихи для детей составили первую книгу Орлова. Среди них «Танина загадка». Впервые опубликованная в газете «Крымский комсомолец» в августе 1959 года. Приведу восьмистишие полностью:
Говорит ребятам Таня:
«Кто под солнцем на баштане
Сладко дремлет в тишине
Кверху пузом на спине?».
Вдруг сказала Оля тихо:
«Таня, тут неразбериха,
Нет спины ведь у арбуза,
У арбуза — всюду пузо».
Так впрыгнула в свет строка, ставшая визитной карточкой Владимира Орлова. Но сначала в неё вцепились плагиаторы — литературные карманники. Один из них вставил находку Орлова в стихи под своим именем.
Жемчужное зерно не теряет в навозной куче блеска и красоты. И то, и другое уловил и оценил литературовед Мирон Петровский. Не мог пройти мимо шедевра, интуиция у него такая. Для молодого автора мнение признанного знатока равнозначно ордену или почётному званию. Высоко оценил творчество Владимира Орлова и Самуил Яковлевич Маршак.
Орлов щедро инструментировал стихи звонкими рифмами. Слова в конце строки оттеняют главную мысль и сами по себе радуют. Поднимают настроение.
Пролистаем книги, подержим созвучия на языке. Не будем отрывать рифмы от строк, дабы не теряли выпуклости и объёма:
… Видимо, у кустика — страшная акустика.
… А ты одеялом укройся, и серого волка не бойся!
… Ты лети к нам, скворушка — шёлковое пёрышко!
… Ветерок порой ночной отдыхал в трубе печной.
… Дождь на лужах ставит точки, мол, тепло кончается.
Словно ласточки, листочки улететь пытаются.
… Коль друзей встречать рогами, станут все они врагами.
… — Как! — подпрыгнула ворона и моргнула удивлённо.
— Что ж вы сразу не сказали? Кар-раул! Кар-р-ман ук-р-рали!
… Мишка, мишка, что с тобой? Почему ты спишь зимой?
— Потому что, снег и лёд, не малина и не мёд!
… Ответил лев, глаза продрав: — Пока я лев, никто не прав!
… Ты раньше покумекай, а после — кукарекай!
… Пробьются, поздно или рано, рога у каждого барана.
… Это просто стыд и срам! — возмутилась пресса.
Мать — овца. Отец-баран. Дочка — баронесса!
… Дятел, даже молодой, — вежливая птица:
Он всегда перед едой к червячку стучится.
Оторваться невозможно. Даже чёрная кошка вызывает у Орлова добрую улыбку: «Тихо спит кусочек ночи на скамейке у ворот».
В «Справочнике Союза писателей СССР» около 10.000 (десяти тысяч!) профессиональных литераторов. Редкий завод имел столько работников. Специалистов по индпошиву, то есть, по изготовлению вручную платьев, костюмов да пальто и то было меньше.
О материальном обеспечении своих членов профсоюз заботился. Сидение на больничном превышало планку зарплаты рабочего высочайшей квалификации. Этой привилегией Владимир Орлов не пользовался, хотя последние десять лет жизни хворал, не выходил из дому. Донимала травма позвоночника — память о прыжках с парашютом в срочную службу.
Аналогичный справочник выпустил и Союз писателей УССР. Но представил больше информации о своих членах. Сообщил о роде занятий, об образовании, перечислил названия книг. Начинался список достижений с членства в КПСС.
Пропуском в Союз писателей для Орлова послужил исключительно Божий дар, подкреплённый тончайшим чувством слова. Для большинства собратьев по украинскому справочнику — перевод книги на русский да издание в Москве, служили дополнительным бонусом при приёме в «Спілку». Русский поэт Орлов в том справочнике оказался единственным профессиональным писателем, не имевший не только высшего, но и среднего (школьного) образования.
Владимир Натанович родился в 1930 году, замкнул ряды призывников, готовящихся встать в строй воевавших. В год окончания войны ему было пятнадцать. Победители обошлись. Возможно, чувство вины за то, что не успел, удесятеряло силы. Шукшин, Конецкий, Кривин — из той же плеяды. Правда, им не хватило не три года, как Орлову, а два или три…
Но мы не договорили о рифмах. Орлов доказал, что в стихах для детей можно без них обходиться. Юные читатели легко, например, усваивали ненавязчивую мораль, что надо, надо умываться по утрам и вечерам. Серёжу, героя стихотворения, никто во дворе не узнавал, пока он не помыл мочалкой лицо. Полезный совет не подкован рифмой, а невозможно не обратить внимание: «Потом я выбежал во двор, / К ребятам подошёл. / И все сказали: — Это он! / Узнали, наконец».
Или цикл «Белые стихи о чёрном пуделе». Иной творец растянул бы счастливую жилу на сериал, на сто с хвостиком страниц, Орлов ограничился несколькими стихотворениями:
… Вечер, — думает старушка,
Не пора ли погулять?
— Да, подумал чёрный пудель, —
Мне давно гулять пора!
— Нужно, — думает старушка, —
Взять и пуделя с собой.
— Да, подумал чёрный пудель,
Нужно взять её с собой.
— Ах, подумала старушка, —
Где же спрятан поводок?
— Да, подумал чёрный пудель, —
Ей нельзя без поводка!
… Чёрный пудель и старушка
Молча вышли из ворот.
Совершенно непонятно
Кто кого повёл гулять!
Память подсказывает и подсказывает строки Орлова. Корифеи, благословившие молодого поэта, не ошиблись. Но дорога таланта усыпана не только розами, но и шипами. Двустишие Орлова полгода пролежало в портфеле 16-й страницы «Литературной газеты». И выстрелило в спину редактора газеты в день, когда средства массовой информации сообщали о вводе войск Варшавского договора в Прагу. На первой странице официальное сообщение, а на шестнадцатой — комментарий: «И я, и мы, и все мы братья — Сказал удав, раскрыв объятья».
Московские, киевские издательства, и, разумеется, «Таврия» тут же расторгли договоры. Набранные книги, на всякий случай, рассыпали. Мало ли какой удар под дых закамуфлирован в стихах!
Как говаривал герой поэмы Иосифа Уткина: «Прикажете плакать? Нет, так нет». Орлов переключился на стихи для родителей своих читателей, озаглавил книгу: «Прочтите взрослым».
Навалились «лихие девяностые». За сборник «Еврейское счастье», насыщенный наблюдениями автора да историями, ставшими фольклором, издатели расплатились не гонораром, а пачками книг.
Всё бы ничего, да свои книги Орлов привык дарить. Торговать плодами раздумий не научился. Ни в прямом, ни в переносном смысле.
Позволю себе паузу для отнюдь не лирического отступления. Только сейчас обратил внимание, что книжечку «Еврейское счастье» выпустило в 1994 году издательство Днепропетровского университета. Понимаю, не заглавный университет, не в Киеве, а в провинции. Но строгих установок и там придерживались.
Никто из моих сверстников не учился на дневных отделениях гуманитарных факультетов — историческом или филологическом. В лучшем варианте — заочно или на вечернем. В тех случаях, если отец погиб на фронте. Привилегия такая для сирот существовала.
Исключения по пальцам перечислишь. Сын ветерана войны, доктора медицинских наук и прочая, и прочая Иона Лазаревича Дегена, родившийся в пятидесятых, был единственным евреем на физическом факультете Киевского университета. На гуманитарных факультетах — вообще ни одного «не титульного». За чистотой рядов строго следил — сам ректор Красного (в цветах орденской ленты Св. Владимира) здания университета по фамилии Белый.
Мой собственный опыт. В приёмной комиссии факультета журналистики сердобольный сотрудник раскрыл мой паспорт, отвёл в сторону и порекомендовал ходить другими дорогами. Спустя сорок лет моего сына приняли на классическое отделение филологического факультета КГУ. Вскоре ко мне в редакцию пришла преподавательница этого факультета и сказала:
— Постарайтесь помочь сыну, его деканат сживает со свету, как еврея.
Вырвалось на автомате:
— Да он же наполовину! В паспорте национальность по маме, а она русская…
— Им всё равно, хоть на одну шестнадцатую…
Сын всё-таки окончил классическое отделение. Но в Харькове…
Тираж «Еврейского счастья» — 10 тысяч экз. Насколько знаю, книжечка не переиздавалась. Стотысячные тиражи в далёком прошлом. И газеты перестали стихи печатать. Остаётся чтение со сцены, чем и занимался знаменитый автор эпиграмм Игорь Губерман. Он объездил с концертами страны бывшего Союза. Его Гаррики напоминают короткие реплики на митинге. Острые, на грани фола. Быстро и просто доносящие суть.
В застойные времена с такими перлами в печать лучше не соваться. Поневоле эпиграммист стал чтецом, воспользовался приёмом публикации под названием «Вылетит — не поймаешь». Со времён римских легионов речёвки в походе соразмерны с ритмом шагов.
После концерта спросил Губермана о его отношении к поэзии Орлова. Он подобрел на глазах, с почтением говорил о произведениях знаменитого автора 16-й страницы «Литературки».
У Губермана — саркастический смех. Орлов говорит о том же самом, но с доброй улыбкой. В том числе, над собой, как и подобает истинному интеллигенту. Пролистаем издание ЛГУ:
… — Куда мы едем?
— В Израиль, внучек!
Там очень много таких детей!
Игрушек много и самых лучших!
— А вдруг узнают, что я еврей?
… Ты нас вспоминаешь всё реже
В краю не чужом и чужом:
Ты в дальнем живёшь зарубежье,
А мы — в недалёком живём.
… У старого еврейского врага
Есть мысли, неподвластные уму:
В Израиле евреев до фига,
И это не мешает никому.
… Пускай тебя не вьючат и не бьют —
Я докажу тебе, что ты верблюд:
Я на спине свои горбы несу,
А ты свою горбинку — на носу.
… Есть у товарища Зака собака.
Любит собака товарища Зака.
То ли собака у Зака с приветом,
То ли не знает, кто он по анкетам.
… На Черкащине и Киевщине грозы,
Николаевщину ливнем залило,
На Полтавщине и Львовщине морозы,
На Израильщине сухо и тепло.
… Мы сейчас евреев безвозвратно
Отдаём практически бесплатно.
Не пришлось бы в трудную минуту
Где-то закупать их за валюту.
… С годами я стремительно старею,
Хирею, пропадаю ни за грош.
Я стал похож на старого еврея,
А был — на молодого я похож!
… Как родная меня мать провожала,
Тут и вся моя родня набежала:
Плачут Ваня и Степан, плачет Вася:
— Ты и нас уматери, тётя Хася!
Напомню «Еврейское счастье» Владимир Натанович скомпоновал в начале девяностых. Тогда кричали и вопили активисты общества «Память», разномастные патриоты типа Проханова, Куняева, Шафаревича, Иванова и других. Со временем они приглушили свою прыть, но со сцены не сошли. Хочется надеяться, что всё-таки будет востребована панихида по адресу этих господ, изложенная В. Орловым в четырёх строках:
Вновь у нас писать возникла мода
О народе малом, то да сё.
Нет на свете малого народа…
Разве, сотня чёрная — и всё!
Владимир Натанович ушёл из жизни в 1999 году, автономная республика Крым ещё в составе Украины. Тогдашние местные власти фрондировали к Киеву и присвоили имя поэта Владимира Орлова детской республиканской библиотеке. Состоялись Орловские чтения — три или четыре.
Как дела в библиотеке в настоящее время — сказать не могу. После 2014 года связь прервалась. А порядки дней минувших настроения не поднимают. В былые времена дачу в Крыму имел возможность приобрести разве автор Гимна СССР и РФ Сергей Михалков. Самуилу Маршаку доставалась только путёвка в Дом творчества Ялты. В тот городок, где его, гимназиста, спасали от туберкулёза Стасов и Горький.
Владимир Орлов призывал читателей думать о хорошем. Иначе оно не сбудется.
В Справочнике значится: Орлов В.Н. — поэт и драматург. Пьесы для кукольных театров — само собой, тут Орлов вне конкуренции. По географии и количеству спектаклей. Венцом могла бы стать «Притча в двух действиях и семи картинах «Шалом, солдат!», посвящённая прадеду автора.
Наверное, Орлова подтолкнула к письменному столу информация, которую весьма прогрессивная газета в Киеве подала под заголовком «Пятьсот евреев в одной могиле». На территории засекреченного военного завода обнаружено кладбище, где покоятся пятьсот солдат иудейского вероисповедания, погибших в Крымскую войну 1854 года…
Лейтмотив притчи — песенка раввина, с припевом:
… Надо плюнуть и забыть,
Сердце не тревожить.
Лучше нам не может быть,
Хуже быть не может!
Автору не довелось увидеть своё произведение на сцене театра, подержать в руках книгу с его текстом. Притчу опубликовал в 2001 году «Егупец» — художественно-публицистический альманах Института юдаики. Цензоров лет десять, как в помине не было, но на пути к читателю повсходили другие запреты.
Что русскоязычный (укоренился термин) поэт написал пьесу на русском, редактор готов был закрыть глаза. И что автор передал атмосферу еврейского местечка на двух языках — тоже согласился. В конце концов, иначе и быть не могло там, где евреи жили бок о бок с местным населением. Но Институт юдаики приютила на своих площадях (в помещениях бывшего военно-морского политического училища) Киево-Могилянская академия. Потому заглавные герои обязаны были говорить на украинском языке с западынским акцентом. Все остальные, так и быть, на ломаном.
Не знаю, чем закончились бы разногласия в редколлегии, если бы рядовой её сотрудник — Мирон Петровский — не вмешался и не убедил, что после смерти автора ковыряться в его произведении бестактно.
