ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Признание Бабеля, что он в показаниях оклеветал ряд ни в чем не повинных людей, следователи, прокурор, а потом суд проигнорировали. Таких невинно оклеветанных в годы террора были десятки, а может быть, сотни тысяч. Между тем, главное преступление сталинского режима заключалось не только в физическом уничтожении писателей, но и в том, что перед смертью их заставляли клеветать на себя и своих друзей, знакомых и незнакомых.

Елена Погорельская, Стив Левин

БАБЕЛЬ

(продолжение. Начало в №4 альманаха «Еврейская старина» за 2021, затем в №1/2022 «Заметок» и сл.)

Окончание дачной истории

Начало «дачной истории» рассказано в предыдущей главе.

А теперь Бабель находится в тюрьме, но еще неизвестно, как сложится его судьба. Между тем на «воле» коллеги по писательскому цеху делят его дачу. Приведем только факты, комментарии в данном случае излишни. Укажем лишь, что со дня ареста писателя прошло меньше месяца.

В следственном деле Бабеля сохранился документ, датированный 8 июня 1939 года и отпечатанный на бланке «Союз советских писателей СССР. „Литфонд“»:

Секретно

НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

тов. Берия Л. П.

22 мая с/г органами НКВД была опечатана принадлежащая Литературному Фонду Союза Советских писателей и находящаяся в Дачном Городке писателей в «Переделкино» (Кунцевский район Московской области) дача, находившаяся во временном пользовании писателя Бабеля, арестованного органами НКВД.

1 июня с/г дача эта была отпечатана, в ней произведен обыск в присутствии представителей Городка писателей, после чего вновь опечатана.

Правление Литературного фонда Союза Советских писателей просит Вас, тов. Берия, сделать распоряжение о передаче вышеуказанной дачи Литературному Фонду для дальнейшего использования ее по прямому назначению, путем предоставления ее членам Союза Писателей для творческой работы и отдыха.

Председатель правления Литфонда К. Федин

Директор Литфонда СССР Оськин[1].

Поперек текста карандашом резолюция: «Передать Л. Берия».

Получив согласие, писатели торопятся отдать дачу кому-нибудь из самых «достойных».

Протокол № 147 заседания Правления Литфонда Союза ССР от 20/VI 1939 г.

Присутствовали: т. т. Федин К. А., Погодин Н. Ф., Ляшко Н. Н., Сельвинский И. Л., Левин Б. М., Годинер С. Д., Оськин М. Д., Андреев В. А., Финогенов С. И., Шафров С. И., Кураш И. Е., Ротницкий А. Д., Успенский В. П. (врач), Волосов М. Г.

СЛУШАЛИ: О передаче чл<ену> ССП Вишневскому дачи б<ывшей> Бабель.

ПОСТАНОВИЛИ: В случае отказа С. Я. Маршака от предложенной ему б<ывшей> дачи Бабеля, предоставить ее т. Вишневскому В. В. Поручить дирекции ЛФ получить соответствующее разрешение об опечатании дачи[2].

Протокол № 48 заседания правления Литфонда Союза ССР 1/VII–39 г.

<…> Слушали: О даче б<ывшей> в аренде у Бабеля.

Постановили: Принять к сведению заявление С. Я. Маршака об аренде дачи № 8[3] в городке писателей в Переделкино. Считать В. В. Вишневского кандидатом на первую освободившуюся дачу в Переделкине (см. протокол № 147 от 20/VI с. г.)[4].

Насколько известно, Маршак от этой дачи все-таки отказался, и занимал ее до 1951 года Всеволод Вишневский, «потом ее приспособили под барак строителей РСУ Литфонда»[5]_.

Так закончилась история с дачей Бабеля. Впоследствии дача сгорела[6].

В тюрьме

Судьба подследственного Бабеля и содержание его дела подробно описаны в документальной повести Виталия Шенталинского «Прошу меня выслушать» и в книге Сергея Поварцова «Причина смерти — расстрел». На эти работы мы будем опираться, воспроизводя хронику последних дней Бабеля.

Что происходило с Бабелем за массивной дверью Лубянки? Об этом рассказывают документы следственного дела. Как и положено, его сфотографировали без галстука и очков, потом взяли отпечатки пальцев. С его слов заполнили анкету арестованного, помеченную тем же 16 мая 1939 года. В ней указаны домашний адрес, должность (писатель), последнее место работы (Союздетфильм, Гослитиздат), родители, жена, дети.

Процедуру, подобную той, которую испытал Бабель, описал многократный сиделец советских тюрем Р. В. Иванов-Разумник. Вот что происходило с ним в первые минуты пребывания в новосибирском ДПЗ (доме предварительного заключения) в комнате личного обыска:

«Скучающий нижний чин тщательно осмотрел сперва содержимое чемоданчика — и конфисковал такие опасные предметы, как кашне, роговой фруктовый ножичек, запасную вторую трубку и, наконец, сам чемоданчик; к этим вещам он присоединил золотое обручальное кольцо, предложив мне снять его с пальца <…>. Затем он отрывисто сказал: „Разденьтесь догола!“ — и по мере того, как я раздевался, внимательно осматривал и ощупывал платье и белье. Контрабанды не оказалось; но с брюк моих он срезал стягивающий их сзади клапан с застежками: у заключенного не должно быть „ничего острого“. Это, конечно, верх идиотства, нисколько не мешающий постоянным случаям самоубийства в тюрьме. И мало ли „острого“ может найтись у заключенного, начиная с осколков оконного стекла, которое так нетрудно бесшумно выдавить в камере!

Пока происходил медлительный осмотр платья и белья, я сидел в этой весьма прохладной комнате в виде арестованного Адама. Когда же осмотр закончился, то нижний чин тем же скучающим тоном (бедняга!) сказал мне:

— Встаньте! Откройте рот! Высуньте язык! (Черт побери! что же я мог туда спрятать? Но дальше пошло еще неожиданней.) Повернитесь спиной! Нагнитесь!..»[7] (Дальнейшие подробности опускаем.)

Побывав затем в московских тюрьмах, он убедился в обязательности этого обряда — «нечто вроде обряда „крещения“ в теткиной религии»[8] («тетка» означает советскую власть).

Иванов-Разумник был арестован в сентябре 1937 года и пробыл в московских тюрьмах 21 месяц, после чего был отпущен на свободу.

«…С моим делом, — вспоминал он, — торопились медленно, и это меня спасло, потому что в тюрьме я досидел и пересидел Ежова на его посту главы НКВД. Иди мое дело быстрым темпом — я к началу 1938 года, несомненно, был бы уже где-нибудь в изоляторе или концентрационном лагере…»[9]

Иванов-Разумник, узник Бутырской тюрьмы и Внутренней тюрьмы Лубянки, подробно описал их быт и нравы. По его мнению,

«„быт“ этой внутренней Лубянской тюрьмы <…> ничем не отличался по наружности от быта бутырского изолятора. Совпадение доходило до тринадцати ежедневных папирос, а разница заключалась в двух блюдах к обеду вместо одного, но гораздо худших. „Мертвое молчание“ одинаково царило тут и там, но в Бутырках оно было легким, объясняющимся незначительностью народонаселения сравнительно с величиною комнат, а на Лубянке оно было спрессовано в узких и душных камерах-трубах и потому являлось искусственно нагнетенным. То же самое и с прогулками. На бутырском дворике под Пугачевской башней гулялось легко, так как над головой было широкое небо; лубянский внутренний двор (тридцать шагов в длину, двадцать в ширину) был, наоборот, дном узкого колодца между стен восьмиэтажных зданий. Так и во всем. Быт был совершенно одинаковый по существу и совершенно различный по тональности»[10].

Различны были и тюремные надзиратели:

«В Лубянской „внутренней тюрьме“ это были вымуштрованные и идиотски-величественные истуканы („Не забывайте, где вы находитесь!“); здесь, в ДПЗ, это были большей частью простые парни, еще не утратившие человеческого образа»[11].

Бабелю суждено было провести срок своего заключения в нескольких московских тюрьмах. На следующий день (на самом деле, а не по ордеру) после ареста, 16 мая, он был отправлен с Лубянки в самую страшную пыточную тюрьму — Сухановскую, под Москвой. Там из него выбивали показания. Возвращен он был во Внутреннюю тюрьму Лубянки 30 июня, где продолжались допросы и оформлялось его «дело». 26 ноября был переведен в Бутырскую тюрьму, где через два месяца ему был вынесен приговор Верховного суда.

Уже спустя две недели после ареста и «обработки» в Сухановке Бабель начинает давать «чистосердечные показания».

«Какими способами и приемами добивались своего в Сухановке, — пишет Шенталинский, — известно: и угрозы, и избиения, и более изощренные пытки, включая и душевные, например, обещание расправиться с семьей, — не то, так другое, но действовало безотказно»[12].

Старый «зек» Иванов-Разумник, сам не подвергавшийся пыткам, в разгар «ежовщины» слышал много рассказов о них от людей, испытавших их на себе, и был очевидцем, например, пытки длительным лишением сна его однокамерника.

Мало кто решался идти до конца и не признавал предъявленных ему обвинений. За все время своего пребывания в тюрьме в страшные «ежовские» годы Иванов-Разумник, по его словам, «насчитал только двенадцать человек, имевших мужество „не сознаться“, даже после самых тяжелых резиновых допросов <…> всего двенадцать из тысячи, прошедших передо мною»[13]:

«Эта кошмарная волна истязаний при допросах достигла своей вершины к середине 1938 года, а потом стала медленно спадать; к концу года не только избиения, но и заушения[14] случались лишь в редких единичных случаях»[15].

Бабеля арестовали в краткий период бериевской «оттепели», когда из тюрем было освобождено некоторое количество заключенных, а сам террор принял выборочный характер. По свидетельству того же Иванова-Разумника,

«за полгода, с начала 1939 года из Таганской тюрьмы вышло на волю 393 человека; я был 394-м. Скромное число, если сравнить его с общим числом заключенных в этой тюрьме, с числом депортированных за эти полгода в ссылки, концлагеря, изоляторы!»[16]

Однако уничтожив ежовский круг чекистов и сделав некоторые послабления в режиме заключенных, Берия сохранил и использовал методы своих предшественников — по-прежнему в ходу были избиения и нравственные пытки. Доказательство — письмо Мейерхольда В. М. Молотову о пытках, которым его подвергли в том же 1939 году. Вот фрагмент этого письма:

«…Тому, что я не выдержал, потеряв всякую власть над собой, находясь в состоянии затуманенного, притупленного сознания, способствовало еще одно страшное обстоятельство: сразу же после ареста (20–VI–39) меня ввергла в величайшую депрессию власть надо мной навязчивой идеи „значит, так надо!“ Правительству показалось, — стал я себя убеждать, что за те мои грехи, о которых было сказано с трибуны 1-ой сессии Верховного Совета, недостаточна для меня назначенная мне кара… и я должен претерпеть еще одну кару, ту, которая вот сейчас на меня наложена органами НКВД. „Значит, так надо!“ — твердил я себе, и „я“ мое раскололось на два лица. Первое стало искать „преступления“ второго, а когда оно их не находило, оно стало их выдумывать. Следователь явился хорошим, опытным помощником в этом деле, и мы стали сочинять вместе, в тесном союзе. Когда моя фантазия истощалась, следователи спаривались… и препарировали протоколы (некоторые переписывались по 3, по 4 раза)…

Сознание было по-прежнему притуплено и затуманено, ибо надо мной повис дамоклов меч: следователь все время твердил, угрожая: „Не будешь писать (то есть — сочинять, значит?!), будем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного, окровавленного, искромсанного тела“. И я все подписывал…»[17]

Вернемся к Бабелю. Внешне сдавшись и помогая следователям оформить протоколы допросов и даже сочиняя «роман» о нравственном падении и предательстве «хорошего человека», он втайне, внутри себя, продолжал сопротивляться. Свидетельство этому — документ из его дела: заявление арестованного Гренца Георгия Георгиевича следователю следственной части ГЭУ (Главного экономического управления) НКВД СССР от 19 ноября 1939 года:

«Находясь в камере № 9 внутренней тюрьмы, арестованный Бабель Исаак Эммануилович говорил мне, что я напрасно подписал показания и в беседах неоднократно указывал мне, что я дурак, что я подписал показания и лучше сделаю, если откажусь от данных мной показаний на следствии.

Подвергаясь неоднократным таким беседам, я, под влияниям Бабеля, отказался от своих показаний.

Очень сожалею, что я пошел по неправильному пути и подтверждаю свои первоначальные показания»[18].

Сам Бабель избрал тактику постепенного отказа от выбитых у него показаний. 10 октября 1939 года он отказывается от части своих показаний, заявляя, что «совершил преступление»:

«Я оклеветал некоторых лиц и дал ложные показания в части моей террористической деятельности». Следователь: «Вы решили пойти на провокации следствия?» Бабель: «Нет, я такой цели не преследовал, ибо я представляю ничто по отношению к органам НКВД. Я солгал следствию по своему малодушию». И далее Бабель говорил: «Мои показания ложны в той части, где я показал о моих контрреволюционных связях с женой Ежова — Гладун-Хаютиной. Также неправда, что я вел террористическую деятельность пол руководством Ежова. Мне неизвестно также об антисоветской деятельности окружения Ежовой. Показания мои в отношении Эйзенштейна С. М. и Михоэлса С. М. мною вымышлены. Я свою шпионскую деятельность в пользу французской разведки и австрийской разведки подтверждаю. Однако я должен сказать, что в переданных мной сведениях иностранным разведкам я сведения оборонного значения не передавал…»[19]

«Почему же Бабель не отказался сразу от всех показаний, — задается вопросом Шенталинский, — почему не отрицает и свой шпионаж — самую страшную нелепицу? Видимо, тактика такова: свести на нет результаты следствия постепенно — прежде защитить других, а потом уже себя. Пока он в руках Органов — он „ничто“. Но впереди суд, и там он скажет правду до конца!»[20]

Но судьба Бабеля была решена еще до его ареста… Тем не менее он продолжает бороться — уже не за себя, а за других. Хотя и за себя тоже — за свою совесть и имя!

5 ноября он пишет заявление прокурору СССР:

«Со слов следователя мне стало известно, что дело мое находится на рассмотрении Прокуратуры СССР. Желая сделать заявления, касающиеся существа дела и имеющие чрезвычайно важное значение, — прошу меня выслушать»[21].

Не дождавшись ответа на это письмо, 21 ноября он снова обращается в Прокуратуру СССР:

«В дополнение к заявлению моему 5/XI–39 вторично обращаюсь с просьбой вызвать меня для допроса. В показаниях моих содержатся неправильные и вымышленные утверждения, приписывающие антисоветскую деятельность лицам, честно и самоотверженно работающим для блага СССР. Мысль о том, что слова мои не только не помогают следствию, но могут принести моей родине прямой вред, — доставляет мне невыносимые страдания. Я считаю первым своим делом снять со своей совести ужасное это пятно»[22].

2 января 1940 года уже из Бутырской тюрьмы Бабель обращается к Прокурору СССР с новым заявлением:

«Во внутренней тюрьме НКВД мною были написаны в Прокуратуру Союза два заявления — 5/XI и 21/XI 1939 года — о том, что в показаниях моих оговорены невинные люди. Судьба этих заявлений мне неизвестна. Мысль о том, что показания мои не только не служат делу выяснения истины, но вводят следствие в заблуждение, мучает меня неустанно. Помимо изложенного в протоколе от 9/X, мною были приписаны антисоветские действия и антисоветские тенденции писателю И. Эренбургу, Г. Коновалову, М. Фейерович, Л. Тумерману, О. Бродской и группе журналистов — Е. Кригеру, Е. Бермонту, Т. Тэсс. Оговор вызван малодушным моим поведением на следствии»[23].

Последнее обращение Бабеля к председателю Военной коллегии Верховного суда СССР В. Ульриху датировано 25 января 1940 года. И начинает его Бабель с того же требования:

«5/XI, 21/XI–39 года и 2/I–40 года я писал в Прокуратуру СССР о том, что имею сделать крайне важные заявления по существу моего дела и о том, что мною в показаниях оклеветан ряд ни в чем не повинных людей. Ходатайствую о том, чтобы по поводу этих заявлений я был до разбора дела выслушан Прокурором Верховного Суда.

Ходатайствую также о разрешении мне пригласить защитника; о вызове в качестве свидетелей — А. Воронского[24], писателя И. Эренбурга, писательницы Сейфуллиной, режиссера С. Эйзенштейна, артиста С. Михоэлса и секретаря редакции „СССР на стройке“ Р. Островской.

Прошу также дать мне возможность ознакомиться с делом, так как я читал его больше четырех месяцев тому назад, читал мельком, глубокой ночью, и память моя почти ничего не удержала»[25].

Признание Бабеля, что он в показаниях оклеветал ряд ни в чем не повинных людей, следователи, прокурор, а потом суд проигнорировали. Таких невинно оклеветанных в годы террора были десятки, а может быть, сотни тысяч. Между тем, главное преступление сталинского режима заключалось не только в физическом уничтожении писателей, но и в том, что перед смертью их заставляли клеветать на себя и своих друзей, знакомых и незнакомых. Так было с Борисом Пильняком, Артемом Веселым, Павлом Васильевым и многими другими. Пильняк на суде на вопрос, признает ли он себя виновным, ответил: «Да, полностью <…>. И полностью подтверждаю свои показания. На следствии я рассказал всю истинную правду и добавить ничего не имею»[26]. Предложенный ему следователями сценарий он сыграл до конца, стремясь лишь покончить со своими мучениями.

Оказавшись в таком же положении, Бабель взбунтовался, отказался от своих прежних показаний и потребовал открытого и справедливого разбирательства его дела. Хотя никаких иллюзий относительно своей судьбы у него не было. Шенталинский приводит свидетельство сокамерника Бабеля во внутренней тюрьме Лубянки, бывшего комиссара госбезопасности и даже (в 1936–1938 годах) замнаркома НКВД СССР Л. Н. Бельского:

«Со мной в камере сидел писатель Бабель. Следствие проходило у нас одновременно. Я назвал себя германо-японским шпионом. Бабель обвинил себя в шпионских связях с Даладье. Когда был заключен советско-германский альянс, Бабель сокрушался, что уже теперь его, несомненно, расстреляют, и поздравлял меня с вероятным избавлением от подобной участи…»[27]

Л. Н. Бельский (А. М. Левин) был расстрелян в 1941 году.

Приговор

Заседание Военной коллегии Верховного суда СССР, по мнению исследователей, проходило в Бутырках, в кабинете Берии, 26 января 1940 года. Председательствовал армвоенюрист В. В. Ульрих, члены суда — бригвоенюристы Д. Я. Кандыбин и Л. Д. Дмитриев, секретарь — военный юрист 2 ранга Н. В. Козлов.

С самого начала судебного заседания Бабель повел себя весьма активно, видимо, заранее продумав тактику своего поведения. Он не заявил отвода составу суда (это было бесполезно), но ходатайствовал «о вторичном ознакомлении дела, допуске защиты и вызове свидетелей, согласно поданного им заявления» (цитируем протокол заседания суда). Суд тут же отклонил это ходатайство, ссылаясь на то, что «дело слушается в порядке закона 1/XII–34 г.»[28]. Закон этот был принят после убийства С. М. Кирова и предусматривал ускоренное разбирательство «террористических» дел, без участия защиты, приглашения свидетелей и немедленное приведение в исполнение, без обжалования, смертных приговоров.

На вопрос председательствующего, признает ли он себя виновным, Бабель ответил, что «виновным себя не признает, свои показания отрицает»[29].

Отказ от следственных показаний не был таким уж редким явлением во время процессов Военной коллегии Верховного суда. Даже в расстрельном 1938 году обвиняемые нередко это делали. Так, 21 апреля 1938 года, пишет Шенталинский, «все писатели из этого списка (в списке: Большаков К. А., Завалишин А. И., Касаткин И. М., Кин-Суровикин В. П., Козловский-Батрак И. А., Пильняк (Вогау) Б. А., Селивановский А. П. — Авторы), предстали перед судом Военной коллегии. Всем им отпустили на формальности по 15 минут. Повели они себя по-разному. Половина из них вину свою признала, другая половина — нет. Кто-то напоминал о своих революционных заслугах, кто-то взывал к гуманности». Но «конвейер смерти не имел обратного хода»[30].

Время заседания суда, на котором судили Бабеля, в протоколе не зафиксировано, но вряд ли оно продолжалось более получаса. Однако и за это короткое время Бабель сумел опровергнуть обвинительное заключение по всем пунктам и отказаться от своих прежних показаний. Тем не менее Ульрих снова и снова предъявляет их подсудимому. Никаких других доказательств вины Бабеля у суда нет. И этот принцип — признания подсудимого — царица доказательств его вины, сформулированный А. Я. Вышинским, — действует в этом суде безотказно!

Бабель категорически отрицает обвинения в шпионской деятельности и в том, что был завербован писателем Андре Мальро (цитируем протокол допроса):

«С Мальро он встретился в 1935 г., но последний его не вербовал в разведку, а имел с ним разговоры о литературе в СССР.

Показания в этой части не верны. С Мальро он познакомился через Ваньяна Кутюрье, и Мальро являлся другом СССР, принимавшим большое участие в переводе его произведений на французский язык. Об авиации он мог сказать Мальро только то, что он знал из газеты „Правда“, но никаких попыток Мальро к широким познаниям об авиации в СССР не было.

Свои показания в части шпионажа в пользу французской разведки он категорически отрицает»[31].

Точно так же отверг Бабель и обвинение его в работе на австрийскую разведку и передаче секретных сведений Б. Штайнеру:

«С Бруно Штайнер он жил по соседству в гостинице и затем в квартире. Штайнер — быв<ший> военнопленный и являлся другом Сейфуллиной Л. Н. Штайнер его с Фишером не связывал по шпионской линии»[32].

«Оглашаются выдержки из показаний подсудимого в части подготовки терактов против руководителей партии и правительства со стороны Косарева и подготовке им тергруппы из Коновалова и Файрович.

Подсудимый ответил, что это все он категорически отрицает. На квартире Ежовой он бывал, где встречался с Глинкиной, Урицким и некоторыми другими лицами, но никогда а<нти>с<оветских> разговоров не было»[33].

Никаких новых признаний на суде Бабель не дал.

«В своем последнем слове подсудимый Бабель заявил, что в 1916 г. он попал к М. Горькому, когда он написал свое [первое] произведение. Затем был участником гражданской войны. В 1921 г. снова начал свою писательскую деятельность. Последнее время он усиленно работал над одним произведением, которое им было закончено в черновом виде к концу 1938 г.

Он не признает себя виновным, т. к. шпионом он не был. Никогда ни одного действия он не допускал против Советского Союза и в своих показаниях он возвел на себя поклеп. Просит дать ему возможность закончить его последнее литературное произведение»[34].

Через головы судей Бабель обращается к потомкам: я невиновен, совесть моя чиста, меня убивают за то, что я художник! Он предчувствовал, что потомки разберутся в его деле и оценят по достоинству все им написанное.

Но приговор был предрешен. Стандартный бланк «Приговор именем Союза Советских Социалистических Республик Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР…» заполнен от руки:

Предварительным и судебным следствием установлено, что Бабель в 1927–28 годах вошел в состав антисоветской троцкистской организации, существовавшей в гор. Москве среди писателей и работников искусств, а с 1934 года Бабель являлся агентом французской и австрийской разведок, по заданию которых занимался шпионской деятельностью. Будучи организационно связанным по антисоветской деятельности с женой врага народа Ежова Николая — Гладун-Хаютиной, последней Бабель был вовлечен в а/с заговорщическую террористическую организацию, разделял цели и задачи этой а/с организации, в том числе и террористические акты а/с организации в отношении руководителей ВКП(б) и Советского правительства.

Признавая виновным Бабеля в совершении им преступлений, предусмотренных ст. ст. 58–1а, 8 и 11 УК РСФР, Военная коллегия Верхсуда СССР, руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР

ПРИГОВОРИЛА:

Бабеля Исаака Эммануиловича подвергнуть высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества. Приговор окончательный и на основании постановления ЦИК СССР от 1/XII–34 г. в исполнение приводится немедленно[35].

Ниже — подписи председательствовавшего В. Ульриха, членов суда и секретаря.

По словам Шенталинского, «в расстрельном списке, подписанном Берией и завизированном Сталиным, Бабель значится под номером двенадцать, среди других трехсот сорока шести смертников. Известно теперь даже имя палача, который командовал расстрелом писателя, — капитан ГБ, начальник комендантского отделения Блохин»[36].

Известны дата и точное время расстрела: 27 января 1940 года, 1 час 30 минут.

В тот же день тело Бабеля было кремировано. Прах, как предполагают, сброшен в могилу «невостребованных прахов» на территории бывшего Донского монастыря.

26 января были осуждены, а 27-го расстреляны и кремированы еще 16 человек. Их имена сохранились в направленном под грифом «Совершенно секретно» распоряжении Ульриха коменданту НКВД СССР — о немедленном приведении в исполнение приговоров Военной коллегии Верховного суда СССР от 26 января 1940 года «осужденных к высшей мере уголовного наказания — расстрелу».

Вот имена людей, погибших в этот день:

1. «Абакумов Николай Александрович, 1898 г. р.
2. Бабель Исаак Эммануилович, 1894 г. р.
3. Введенский Андрей Васильевич, 1907 г. р.
4. Евдокимова Марина Карловна, 1895 г. р.
5. Евдокимов Юрий Ефимович, 1920 г. р.
6. Захарченко Федор Демьянович, 1904 г. р.
7. Кабаев Иван Леонтьевич, 1898 г. р.
8. Никаноров Александр Филиппович, 1894 г. р.
9. Осинин-Винницкий Григорий Маркович, 1899 г. р.
10. Рыжева Серафима Александровна, 1898 г. р.
11. Стрелков Александр Яковлевич, 1913 г. р.
12. Стрелков Яков Иванович, 1879 г. р.
13. Стрельцов Иван Тимофеевич, 1894 г. р.
14. Холодцов[37] Иван Яковлевич, 1896 г. р.
15. Шаймарданов Шагей Шагеевич, 1890 г. р.
16. Шалавин Федор Иванович, 1902 г. р.
17. Шашкин Иван Иванович, 1903 г. р.»[38].

В той части воспоминаний А. Н. Пирожковой, которые были опубликованы после ее смерти, есть такие слова:

«Бабель был обречен как выдающаяся личность, как писатель, неспособный к сделке с правительством, и не нужны были его муки даже в течение трех дней.

Писать об этом мне очень трудно. Горечь утраты не оставляет меня никогда, и мысль о том, что за восемь месяцев в НКВД он должен был испытать массу унижений и оскорблений, пытки, а свой последний день пережить как день перед смертью после приговора, разрывает мне сердце»[39].

* * *

Но никто не был застрахован в то страшное время. Через три месяца после ареста Бабеля, 17 августа 1939 года, Федор Раскольников написал «Открытое письмо Сталину».

«Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности, — говорилось в письме. — Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста, никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза — все в равной мере подвержены ударам вашего бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели»[40].

Исаак Бабель разделил судьбу великого множества его современников — деятелей искусства, политиков, военачальников, ученых и самых обыкновенных людей. Адская машина сталинского правления сгубила большого писателя и человека, который питал нескончаемый интерес к жизни и был убежден: «…мы рождены для наслаждения трудом, дракой, любовью, мы рождены для этого и ни для чего другого» («Гюи де Мопассан»).

(окончание)

Примечания

[1] Ксерокопия листа из следственного дела И. Э. Бабеля № 419 (собрание В. А. Шенталинского).

[2] РГАЛИ. Ф. 1566. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 239.

[3] Насколько известно, Маршак от этой дачи отказался.

[4] РГАЛИ. Ф. 1566. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 262.

[5] Лобов Л. А., Васильева К. В. Переделкино, сказание о писательском городке. М., 2011. С. 57.

[6] По сведениям авторов книги о Переделкине, в 1951 году сгорела соседняя дача, которую до 1936 года занимал Л. Б. Каменев, а затем там помещался первый Дом творчества (см.: Там же. С. 56).

[7] Иванов-Разумник Р. В. Писательские судьбы. Тюрьмы и ссылки. М., 2000. С. 170–171.

[8] Там же. С. 207–208.

[9] Там же. С. 344.

[10] Там же. С. 228.

[11] Там же. С. 232.

[12] Шенталинский В. А. Рабы свободы. С. 17.

[13] Иванов-Разумник Р. В. Писательские судьбы. С. 397.

[14] Заушение (устар.) — пощечина, оплеуха; нравственное и физическое оскорбление.

[15] Там же. С. 377.

[16] Там же. С. 408.

[17] Цит. по: Шенталинский В. А. Рабы свободы. С. 61–62.

[18] Ксерокопия листа из следственного дела И. Э. Бабеля № 419 (собрание В. А. Шенталинского).

[19] Цит. по: Шенталинский В. А. Рабы свободы. С. 80–81.

[20] Там же. С. 81.

[21] Цит. по: Там же. С. 82.

[22] Цит. по: Там же. С. 85.

[23] Ксерокопия листа из следственного дела И. Э. Бабеля № 419 (собрание В. А. Шенталинского).

[24] А. К. Воронский был расстрелян 13 августа 1937 года. О том, что Воронского нет в живых, Бабель, возможно, не знал, но о том, что Воронский не на свободе, не знать вряд ли мог. Поэтому называние имени Воронского в данном случае, скорее всего, тактический ход.

[25] Ксерокопия листа из следственного дела И. Э. Бабеля № 419 (собрание В. А. Шенталинского).

[26] Цит. по: Шенталинский В. А. Рабы свободы. С. 413.

[27] Там же. С. 76.

[28] Цит. по: Поварцов С. Н. Причина смерти — расстрел. С. 175.

[29] Там же.

[30] Шенталинский В. А. Преступление без наказания: Документальные повести. М., 2007. С. 543.

[31] Цит. по: Поварцов С. Н. Причина смерти — расстрел. С. 175.

[32] Там же.

[33] Там же.

[34] Там же. С. 176.

[35] Ксерокопия листа из следственного дела И. Э. Бабеля № 419 (собрание В. А. Шенталинского).

[36] Шенталинский В. А. Рабы свободы. С. 91.

[37] Правильно: Холодцев

[38] См.: Поварцов С. Н. Причина смерти — расстрел. С. 177.

[39] Пирожкова А. Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 426.

[40] Раскольников Ф. Ф. Открытое письмо Сталину // Новая Россия (Париж). 1939. № 71. С. 7.