ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Сегодня трудно себе представить, что кто-то может обвинить евреев в неумении смеяться. Стив Аллен в своей «Истории американского юмора» (1981) отмечал: «80% комиков в США — евреи, а производство комедий можно назвать еврейским надомным промыслом». Вспомним, что и в СССР было примерно так же. Не говоря уже о несметном количестве передаваемых друг другу еврейских анекдотов.

Юрий ШЕЙМАН

ЕВРЕИ — ДЕТИ СМЕХА

(окончание. Начало в №4/2025 и сл.)

НЕ ТОЛЬКО ГЕРШЕЛЕ ОСТРОПОЛЕР

Мотке Хабад (настоящее имя Мордехай Бройншвейг, умер в 1900 г). — бадхан из Вильно, любимец местных ремесленников и мелких торговцев. Исполнял на торжествах обязанности шута и прислуги, чем зарабатывал себе на жизнь. Некоторое время жил в доме богатого купца Лейба Опатова. Шутки Хабада, зачастую направлялись против богачей, заправил кагала и раввинов-митнагдим (название, которое дали приверженцы хасидизма своим противникам из среды раввинов и руководителей еврейских общин). Сам Мотке принадлежал, как видно из прозвища, к хасидам Хабада, шутки его вошли в фольклор на языке идиш. Впоследствии народная молва приписала Хабаду и шутки, принадлежавшие другим людям.

Вот пример его шуток.

Мотке Хабад жил бедно, а детей у него было много. Пришёл он к местечковому богачу и говорит:

— Ребе послал меня к вам и велел попросить деньги на корову.

У богача была необходимая сумма, но он решил, что не стоит бедняка баловать. Дал Мотке немного денег и сказал:

— Со временем у тебя будет корова.

Мотке пошёл на базар и купил коровью ногу. А ночью подложил её тайком в шкаф в доме у богача. После Мотке снова и снова по разу в неделю приходил к тому богачу за деньгами, а дом богача наполнился смрадом разлагающегося мяса. Причину нашли быстро: шкаф с коровьими ногами, головой, легкими, потрохами. Послали за Мотке. Он объяснил: «Вы мне давали на корову по частям, вот я и решил: пусть пока хранится у вас, а потом, когда соберётся целая корова, которая сможет кормить моих детей, я её заберу домой». (Собрание преданий о Хабаде «Майселех вегн Мотке Хабад» («Истории о Мотке Хабаде»; Вильнюс, 1940) записано Ш. Бастомским (1891—1941).

Шайка Файфер (Шайке-свистун, настоящее имя Иешаягу Флейтзингер, годы жизни: 1802—1875) — виленский бадхен, народный музыкант и остроумец. Родной дедушка композитора Михаила Гнесина.

Однажды евреи-торговцы прибежали к Шайке Файферу и стали умолять его о помощи. Оказывается, купец из соседнего местечка, продававший им по оптовым ценам бакалею, вдруг приехал с товаром на ярмарку и стал продавать свой товар по оптовой цене в розницу. Бакалейщикам грозило полное разорение. Что делать?

Шайке подумал и говорит:

— Дайте мне шёлковую капоту и сто рублей. Уж он попомнит, как отбивать заработок у бедняков.

В тот же день Шайке явился к оптовику и заявил, что будет покупать у него оптом по розничной цене, тут же стал отбирать товар, к вечеру отобрал товара на пятьдесят рублей, отложил его и уплатил деньги. На следующий день снова стал отбирать товар, а купец распорядился всех покупателей гнать в шею — ему-то выгоднее было продавать товар этому богатому купцу. К вечеру Шайке, отобрав товар, тоже уплатил наличными. На третий день Шайке набрал товару на двести рублей, на четвертый день — на триста, и сказал, что расплатится, когда товар погрузят на подводы. Через неделю, когда ярмарка закончилась, Шайке вдруг заявил, что передумал покупать. Так оптовик остался со своим товаром, а местные купцы весь свой товар распродали. Можете себе представить, как они были благодарны Шайке Файферу!

Также в источниках вспоминаются бадханы Шайке Дубец, Шлойме Ландмеерер, Эфраим Гредигер.

Также популярными героями шуток этого периода являются простаки, например, раввин Иосиф Локш из Дражны, герой анонимного сборника юмористических рассказов, опубликованного в 1884 г.

ХЕЛМСКИЕ МУДРЕЦЫ («ХЕЛМЕР ХОХЕМ»)

А теперь расскажем про легендарный город Хелм (современная Польша). Истории про «хелемских мудрецов» передавали друг другу на языке идиш. Название города напоминает слово «Хе́лем» (идишחלם‎ — «сновидение, мечта»). Поэтому «хелемские мудрецы» — олицетворение наивности, а Хелем — знаменитый «город мечтателей и фантазёров», ну, в общем, дураков. А дураки, как известно, для решения стоящих перед ними практических задач прямолинейно применяют абстрактные принципы, что приводит порой к комическим результатам.

Вообще-то первая публикация историй о еврейском городе дураков появились на идише еще в 1597 году, но тогда это были рассказы о немецком городе Шильдбург (Schildburg), переведённые с немецкого языка. В еврейский фольклор город Хелм попал предположительно в XVIII веке.

Кто только не писал о Хелме. Первая литературная обработка рассказов о хелмских мудрецах была напечатана в 1867 г., ее автором считается А.М. Дик; также в своих произведениях мудростью жителей Хелма восхищались Борис Слуцкер, Ицхак Башевис Зингер, а из более современных — Савелий Баргер (2016). Многие еврейские театры до сих пор с успехом ставят комедию М. Гершензона «Хелмер хахомим» («Хелмские мудрецы»).

Приведем некоторые рассказы о мудрецах из Хелма.

Однажды к местному мудрецу явились двое. Один из них утверждал, что кошка соседа украла у него и съела пять фунтов масла, но тот категорически это отрицал.

Мудрец подумал и приказал:

– Принесите кошку.

Кошку тут же принесли, и мудрец потребовал:

– Теперь принесите весы.

Весы немедленно принесли, и он переспросил:

– Сколько фунтов масла, ты говоришь, украла и съела кошка?

– Пять фунтов.

Кошку поставили на весы, и они показали ровно пять фунтов.

– Если это только масло, которое она съела, – удивился мудрец, – где же тогда кошка?

Летел над миром ангел с двумя мешками, в одном из которых была вся мудрость мира, а в другом — вся его глупость. Над восточной Польшей, над самым Хелмом подул сильный ветер, и ангел выронил мешок, вы уже поняли какой…

Прохудился старый деревянный мост, соединявший две части городка. В образовавшиеся прорехи почти каждый день проваливались люди и домашние животные. Собрался Совет хелмских мудрецов. После долгих дебатов нашли гениальный выход из положения: было решено выделить на правом берегу реки новый кладбищенский участок для утопленников, а на левом — построить больницу для тех, кого вытаскивали из воды еще живыми. О том, чтобы просто отремонтировать старый мост или, того лучше, построить новый, никто из хелмских «мудрецов» даже не подумал.

А как-то раз в городе Хелм решили евреи строить баню. Все бы хорошо, да вот беда – не знали – строгать ли доски, предназначенные для пола. Если обстрогать – люди будут поскальзываться и падать, оставить как есть – могут занозить ноги. Обратились к раввинам. Раввины посоветовались и вынесли решение – строгать и класть струганной стороной вниз.

В Хелме сапожник убил человека. Его судили и приговорили к смерти. Но когда зачитывали приговор, встал самый почтенный хелмский мудрец и начал возражать: «Ваша честь, вы приговорили этого человека к смерти, но если его повесят, мы все сильно пострадаем. Он у нас единственный сапожник. Кто же нам будет ботинки чинить, если его не станет?

— Правильно! — закричали жители Хелма. — Дорогие мои, — сказал справедливый судья, — вы правы. В самом деле, если повесить сапожника, некому будет чинить и шить нам ботинки. Но нужно же соблюдать справедливость! Поэтому я решаю так: у нас в Хелме всего один сапожник, но зато два портных; если вместо сапожника повесить одного из портных, то обшивать нас будет второй. Тогда и справедливость не нарушится, и Хелм не пострадает.

Один хелмский житель получил письмо от родственников, в котором ему сообщали, что умер его отец.

— Не верю! — сказал он.

— Почему? — спросила жена. — Тут же ясно сказано.

— Глупая женщина! — рассердился муж на бестолковую жену. — С какой стати я буду верить, если письмо написано не отцовской рукой!

Плохая хозяйка неплотно закрыла бочку с вином, и через неделю бочка наполовину опустела.

Ну что ты за хозяйка! — рассердился муж. — Такое хорошее вино пропало! Ты же неплотно закрыла отверстие возле дна.

— Что я его неплотно закрыла, так это правда, — ответила жена, — но вино вытекло не через него. Как раз в нижней половине бочки полно вина, а пусто в верхней.

Старый житель Хелма совсем оглох на одно ухо. Вызвал он доктора из соседнего местечка, тот его внимательно осмотрел и сказал:

— Медицина тут не поможет, это годы виноваты.— Какой же вы доктор, если на годы сваливаете! — рассердился старик.

— Что, моему второму уху меньше лет?

Два жителя Хелма обсуждали серьезный вопрос: как человек растет — снизу вверх или сверху вниз?— Ясно, снизу вверх! — уверенно сказал первый. — в прошлом году я купил сыну к бар-мицве пару штанов, и они оказались так длинны, что он ими пол подметал. А теперь сын так вырос, что они ему только до лодыжек доходят. Значит, люди растут снизу вверх.

— Идиот! — расхохотался второй. — Как раз наоборот! Посмотри в окно, там парад солдат проходит. Видишь, ноги у всех на одинаковом уровне, а головы — на разном. Только круглому дураку не ясно, что человек растет сверху вниз.

Хаим с Hатаном возвращаются домой поздно вечеpом. Вдалеке они замечают двух подозрительного вида субъектов.
— Знаешь что, — говорит Хаим, — давай перейдем на другую сторону: таки их двое, а мы одни.

Изя, это правда, что Мойша дал тебе по морде и ты никак не отреагировал?

— Я не отреагировал? Хорошее дело, а кто упал?!

***

Ксендз хелмского костела Кароль Шледжик: «За что я вас, евреев, люблю – что вы Езуса Христуса распяли…

– Как это?! – несказанно удивился хелмскийй раввин, услышав такое заявление.

Ну все-таки, одним меньше…

Янкель: – А не скажете вы мне, ребе, почему среди евреев не встречается горьких пьяниц? Бывает, конечно, что кто-то и выпьет лишнего, но так чтобы пить неделями, продавать вещи из дома…

– Не так много вещей в доме еврея, чтобы было что продавать, реб Янкель. А еще я заметил, что Г-дь наш очень редко наказывает кого-нибудь дважды. Если женщина глупа, то она хотя бы красива. Если пала лошадь у биндюжника, то он может быть уверен, что пожара в его доме не случится много лет. У Гурвичей младшая дочка сбежала из дома с гоем – можно быть увереным, что старшая сделает хорошую партию, может быть, даже с самим Ротшильдом. Согласитесь, что быть евреем и пьяницей слишком тяжелая кара!

– Ребе, скажите мне, пожалуйста, для чего все-таки евреи делают обрезание? Я понимаю, тысячу раз слышал «брит, брит», но все-таки! Я никак не могу для себя найти ответ на этот вопрос.

– Видишь ли, Моше, – ребе задумчиво теребил свою бороду, – ну, во-первых, это очень красиво…

– Рассказывай, Меир, как ты и что? Почему грустный, что-то случилось?

– Получил место домашнего учителя у графа Эстерхази, три года назад женился… И надо же мне было подслушать, как граф объясняется в любви моей жене. А та, представляешь, отвечает на его признание поцелуями!

– Ой, беда! И что, ты скажешь ей «гет» – развод?!

– Как я могу сказать «гет» – она беременна. Но ничего, я отомстил обоим – Эстерхазиха тоже ждет от меня ребенка!

– Вейз мир, какой ты молодец! Но отчего такой грустный, отомстил и отомстил – «око за око»…хотя здесь, конечно, не совсем тот случай…

Гирш, подумай сам, как я могу не печалиться?! Этот мерзавец Эстерхази сделал мне обыкновенного еврея, когда я сделал ему полноценного графинчика!

***

«В городе дураков Хелме на Шабос каждая хозяйка покупала рыбу. Богатые покупали рыбу покрупнее, бедные – помельче. Покупали в четверг, потрошили, разделывали, в пятницу готовили из нее гефилте фиш – фаршированную рыбу, а ели ее уже в Шабос. Как-то поутру в четверг дверь дома Гронама Вола, главы хелмской общины, отворилась, и вошел Зайнвл Остолоп с ведром воды. В ведре был здоровенный живой карп. – Это что такое? – спросил Гронам.– Подарок от хелмских мудрецов, – сказал Зайнвл. – Это самый большой карп из всех, что водятся в Хелмском озере, и мы все решили отдать его вам – в знак того, как мы ценим вашу неизбывную мудрость.
– Большое вам спасибо, – ответил Гронам Вол. – Моя жена, Ента-Пеша, будет в восторге… Гронам Вол был близорук, и когда он наклонился над ведром, чтобы разглядеть, какой у карпа хвост, карп сделал то, что заставило Гронама усомниться в его мудрости. Он взмахнул хвостом и шлепнул Гронама по щеке. Гронам был ошеломлен. – Никогда со мной ничего подобного не случалось! – воскликнул он. – Не могу поверить, что этого карпа поймали в хелмском озере. Хелмский карп такого себе бы не позволил.– В жизни не видывал настолько подлой рыбины! – согласился с ним Зайнвл Остолоп. Хелм хоть и большой город, но новости там распространяются быстро. В мгновение ока все хелмские мудрецы собрались в доме своего главы Гронама Вола. Пришли и Трейтл Дурачина, и Сендер Осел, и Шмендрик Олух, и Тупица Лекиш. – Не стану я есть в Шабос этого карпа, – заявил Гронам Вол. – Рыба эта глупая, да в придачу и злобная. Съешь я его, не мудрее бы я стал, а глупее. – Что же мне с ним делать? – спросил Зайнвл Остолоп. Гронам Вол приложил палец ко лбу, чтобы все видели: он глубоко задумался. Но вскоре он воскликнул: – Никому в Хелме – ни человеку, ни какой другой твари – не позволено бить по щеке Гронама Вола. Эту рыбу следует наказать. – Но какое же мы изберем ему наказание? – удивился Трейтл Дурачина. – Всякую рыбу все равно убивают, а убить дважды невозможно. – Надо убить его не так, как убивают прочих рыб, – сказал Сендер Осел. – Мы придумаем для него иную смерть и тем самым покажем, что никому не позволено бить по щеке нашего возлюбленного мудреца Гронама Вола. – Что же это будет за смерть? – недоумевал Шмендрик Олух. – Может, мы посадим его в тюрьму? – В Хелме нет тюрьмы для рыб, – сказал Зайнвл Остолоп. – А на ее строительство уйдет много времени. – Давайте его повесим, – предложил Тупица Лекиш.– Да как же карпа повесишь? – удивился Сендер Осел. – Вешают за шею, а у карпа шеи нет, поэтому его никак не повесишь.– Я бы посоветовал бросить его на съедение собакам, – сказал Трейтл Дурачина. – Нельзя, – возразил Гронам Вол. – У нас в Хелме собаки умные и скромные, но если они съедят этого карпа, то, возможно, станут такими же глупыми и злыми, как он. – Так что же нам делать? – спросили остальные мудрецы. – Не следует торопиться с решением, – ответил им Гронам Вол. – Карпа мы оставим в ведре, а дело рассмотрим со всей тщательностью. Я – мудрейший человек в Хелме и обязан вынести приговор, от которого придут в восторг все жители нашего города. – Если карпа оставить в ведре надолго, он может умереть, – заметил Зайнвл Остолоп (он прежде торговал рыбой). – Чтобы он выжил, надо поместить его в большой чан и почаще менять воду. А еще его надо хорошенько кормить.– Ты прав, Зайнвл, – ответил ему Гронам Вол. – Пойди, отыщи самый большой в Хелме чан и проследи, чтобы карп дожил до дня суда. Когда я приму решение, я вам его сообщу. Слова Гронама, конечно же, были для Хелма законом. Пятеро мудрецов отыскали самый большой в Хелме чан, наполнили его свежей водой и выпустили туда преступника-карпа, накидав ему хлебных крошек, кусочков халы и прочих лакомств, которые могли прийтись карпу по вкусу. Шлемиля, синагогального служку, поставили у чана, чтобы никакая жадная домохозяйка не сделала из заключенного гефилте фиш. Случилось так, что Гронаму Волу надо было принимать решения по множеству других вопросов, и он все откладывал вынесение приговора. Однако карп не проявлял нетерпения. Он ел, плавал в чане и стал еще толще, чем был: похоже, он не осознавал, что над ним занесен меч правосудия. Шлемиль часто менял воду, поскольку ему сказали, что если карп умрет, это будет расценено как неуважение к Гронаму Волу и хелмскому суду. Водонос Юкл каждый день зарабатывал по нескольку грошей сверх обычного, потому что доставлял воду для карпа. Некоторые хелмские жители, из тех, кто недолюбливал Гронама Вола, распускали слухи, будто Гронам просто-напросто не может найти подходящего наказания для карпа и ждет, когда тот умрет собственной смертью. Но их, как всегда, ожидало большое разочарование. Прошло с полгода, и однажды утром приговор был оглашен, а когда он был оглашен, изумился весь Хелм. Карпа надлежало утопить. Гронам Вол и прежде выносил немало умнейших приговоров, но ни один из них не мог сравниться с нынешним. Даже его враги были поражены мудростью вердикта. Именно такой смерти заслужил злодей карп с большим хвостом и крохотными мозгами. В тот день весь Хелм собрался на берегу озера – посмотреть, как приговор будет приведен в исполнение. Карпа, увеличившегося в размерах по меньшей мере в два раза, доставили к озеру в фургоне, в котором возили на смерть самых злостных преступников. Били барабаны. Гремели трубы. Хелмский палач вытащил тяжеленного карпа и швырнул, подняв сноп из брызг, в озеро. И все жители Хелма закричали: – Позор карпу-предателю! Да здравствует Гронам Вол! Ура!! Восхищенная толпа подхватила Гронама на руки, и под звуки торжественных песнопений он был отнесен домой. Хелмские девушки забросали его цветами. Даже Ента-Пеша, его жена, которая частенько ругала Гронама и осмеливалась называть дураком, была в восхищении от его высокого ума. В Хелме, как везде, были и завистливые люди, из тех, что к любому готовы придраться, они-то и заговорили об отсутствии доказательств: кто, мол, знает, действительно ли карп утонул. С чего карпу тонуть в озере? – удивлялись они. Каждую пятницу гибнут сотни ни в чем не повинных рыб, говорили они, а этот карп сколько месяцев жил припеваючи на деньги налогоплательщиков, а потом целым и невредимым был выпущен обратно в озеро, где посмеивается себе над хелмским правосудием. Но немногие прислушивались к этим наветам. Ведь прошло много месяцев, а карпа так и не поймали, а это – верный признак того, что он мертв. Конечно, карп мог решить впредь вести себя осторожнее и избегать рыбачьих сетей. Но откуда в глупом карпе, который залепил Гронаму Волу пощечину, взяться такой мудрости? Однако на всякий случай хелмские мудрецы издали указ, по которому в случае, если подлый карп отказался утонуть и будет пойман вновь, для него построят специальную тюрьму – бассейн, куда он будет заключен пожизненно. Указ этот был напечатан большими буквами в хелмской городской газете и подписан Гронамом Волом и его пятью помощниками – Трейтлом Дурачиной, Сендером Ослом, Шмендриком Олухом, Зайнвлом Остолопом и Тупицей Лекишем».

(Из книги И.Б. Зингера)

ИРОНИЯ ГЕНРИХА ГЕЙНЕ

Однажды Гейне спросили: “Вы происходите от
народа, к которому принадлежал и Христос. Я
бы этим гордился”. Ответ Гейне: “Я бы тоже
гордился, если бы никто, кроме Иисуса,
к нему не принадлежал”.

(Из шуток Генриха Гейне)

Гейне был крещенным евреем и немецким поэтом. Свой среди чужих, чужой среди своих. Отсюда его вечная раздвоенность — источник иронии и самоиронии. Гейне был романтиком, и это служило философской базой его иронии.

Гейне столкнулся с миром, где для него — крещеного еврея и немецкого романтика — не было места. «В моём сердце прошла великая мировая трещина», — писал он. В отличие от Шиллера, Гейне не смог бы написать «Оду к радости». В его палитре не было места радости. К лирике постоянно примешивалась насмешка, сарказм. «Прекрасный звонкий смех» стал средством индивидуальной эмансипации. Г. Гейне владел всеми оттенками смеха: от ядовитых острот до легкой иронии, но в шутках его всегда был горький осадок. Гейне участвовал в десятке дуэлей, а его остроты были равнозначны ударам шпаги. Например, его отзыв о французском писателе Альфреде де Мюссе был убийственным: «Тщеславие – одна из его четырёх ахиллесовых пят».

Поэт посмеивался и над собой. Он вечно нуждался в деньгах и мечтал избавиться от материальной зависимости от богатого гамбургского дяди. Шутку о мечте бедного еврея о богатстве Фрейд анализирует в своей книге об остроумии. Гейне писал от имени своего персонажа: «Я сидел рядом с Соломоном Ротшильдом, и он обошёлся со мной, как с совсем равным, совсем «фамиллионьярно» (выдуманное слово, гибрид слов «миллионер» и «фамильярно»). Дядя Гейне тоже звался Соломоном и обращался с поэтом как с бедным родственником. Он презрительно говорил о племяннике: «Если бы он чему-нибудь научился, ему не нужно было бы писать книги».

Гейне умер в бедности, но острил до самой последней минуты. Когда пастор сказал, что поэт найдёт у Бога прощение всех своих грехов, Гейне ответил: «Конечно, он меня простит; ведь это его ремесло». Он был трагической фигурой, но в жизни и в творчестве запретил ставить знак равенства между собой и трагедией. Он жил и покинул этот мир с шуткой на устах. Например, о равноправии евреев: «Еврей Фульд избран в парламент. Я очень рад этому; значит, равноправие евреев вполне осуществилось. Прежде только гениальный еврей мог пробиться в парламент; но если уж такая посредственность, как Фульд, пробивается, -значит, нет больше различий между евреями и не евреями».

В предисловии к поэме «Германия. Зимняя сказка» (1844) поэт писал о своей «странной любви к отчизне» (в терминах М. Ю. Лермонтова, помните: «Люблю отчизну я, но странною любовью»?): «Я люблю отечество не меньше, чем вы. Из-за этой любви я провёл тринадцать лет в изгнании, но именно из-за этой любви возвращаюсь в изгнание, может быть, навсегда, без хныканья и кривых страдальческих гримас».

В сборнике «Романсеро» в поэме о трагическом конце еврейского поэта Галеви Гейне сопереживает своему герою в страданиях и мечтах о Иерусалиме и полон иронии при описании убийства Галеви и его вознесения на небо:

В небе был он удостоен
Крайне лестного приёма…

Гейне создал эпически обобщённый образ Шлемиля, «божьей милостью неудачника» («шломиэль» на иврите — «неудачник») и посоветовал своему другу писателю Адельберту Шамиссо использовать еврейское имя Шлемиль-Шломиэль для своего персонажа, одного из самых больших неудачников мировой литературы — Петера Шлемиля, героя «Удивительной истории Петера Шлемиля», продавшего свою тень за несметные богатства и ставшего парией, изгоем среди людей с тенями. Продать свою тень означало лишиться родины. Родину потерял и сам Шамиссо, француз, переселившийся в Германию, чужак среди немцев-националистов, много переживший, но преодолевший отчуждение и ставший известным немецким писателем и поэтом. Потерял родину и еврейский народ.

Но ведь родовое древо
Ценно не плодом хорошим,
А лишь возрастом, так наше
Старше трёх тысячелетий!

Поэма о Галеви написана с помощью романтической иронии.

Английская писательница Джордж Элиот (Мэри Энн Эванс) в работе «Германское остроумие. Генрих Гейне» замечала, что Гейне не нашёл «идеал, к которому смог бы со всем страстным самоотречением прилепиться». Он отторгал от себя Германию и еврейство, религию и идеологию. Пытаясь понять остроумие поэта, не затрагивая его связь с трагическим, она пишет: «Генрих Гейне к тевтонскому воображению, чувствительности и юмору добавил изрядную долю остроумия (esprit. – французский), которое делает его блестящим среди наиболее блестящих французов. В действительности это уникальное немецкое остроумие – наполовину еврейское…»

В «Дневнике» (1910–1913 гг). Франц Кафка писал о Гейне: «Несчастный человек. Немцы обвиняли и обвиняют его в еврействе, а ведь он немец, и притом маленький немец, находящийся в конфликте с еврейством. И как раз это и есть типично еврейское в нём».

С «Еврейских мелодий» сборника «Романсеро» началось сближение Гейне с еврейской культурой. В 1854 году поэт написал в «Признаниях»: «…если бы всякая гордость своим рождением не была глупой несообразностью в поборнике революции и её демократических принципов, то пишущий эти строки мог бы гордиться тем, что его предки принадлежали к благородному дому Израиля, что он потомок тех мучеников, которые дали миру Бога и мораль, которые боролись и страдали на всех боевых полях человеческой мысли»… «Евреи сделаны из того теста, из которого делают богов». «Как видите, я, прежде цитировавший Гомера, теперь цитирую Библию, как дядя Том. В самом деле, я обязан ей многим. Как я уже сказал выше, она снова пробудила во мне религиозное чувство».

Ирония и лирика Гейне была изнанкой его трагического мироощущения. Об этом писал Кьеркегор: «Что такое поэт? – Несчастный, переживающий тяжкие душевные муки; вопли и стоны превращаются на его устах в дивную музыку».

ПАРА ГРУСТНЫХ СЛОВ О ЕВРЕЙСКОМ ЮМОРЕ В ГАЛУТЕ

« — Хаим, тебе больно?

— Вообще нет. Только когда смеюсь».

Галутный еврей подобен человеку без тени, которому недоступно наслаждение, даруемое сиянием солнца, он лишен родины. Смеются евреи в галуте над собой, своими бедами, эпидемиями, войнами и погромами. Это, как правило, смех сквозь слезы и слезы сквозь смех. Есть анекдоты про глупых евреев и раввинов, неприличные шутки и остроумные анекдоты о гешефте, семье, богатстве и нищете:

«— Папа, а что мы сегодня будем кушать? — Всё! — И хлебушек?

— И хлебушек. — Всё-всё и хлебушек? — Нет, хлебушек, и всё!»

Юмор был (и остается) оружием, способом защититься от антисемитов:

«В купе поезда едут генерал-антисемит с собакой и еврей. Генерал, желая досадить еврею, все время командует собаке: «Мойше, сидеть! Мойше, лежать! Мойше, голос!» На что еврей замечает: — Какая умная у вас собака! Как жаль, что она еврей, а то могла бы стать генералом…»

Грустным классиком литературы на идище, языке галута, был Шолом-Алейхем (Шо́лом Но́хумович Рабино́вич; 1859—1916), которого многие привыкли считать веселым рассказчиком народных анекдотов, «хотя его творчество по трагизму перекликается с Кафкой», пишет Михаэль Дорфман в своей работе «Холокост – это смешно?».

«Давайте поговорим о более веселых вещах. Что слышно насчет холеры в Одессе?» – так заканчивает Шолом-Алейхем одну из самых трагических глав «Тевье-молочника». «Кровавой шуткой» назвал писатель свой трагический роман о кровавом навете на еврейский народ.

КАСРИЛОВКА ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМА

«Улыбайтесь… завтра будет хуже…»

Все мы родом из Касриловки, которую придумал Шолом-Алейхем, взяв за образец родной городок Воронков (ныне село Воронков, Украина).

Город продолжает традиции юмористических еврейских городков.

Название Касриловка произошло от слова «касриел», что означает «бедняк» или «неудачник». Касриловцы не знают, что такое железная дорога. Один из касриловцев поехал в Москву и рассказал о поездах. Маленькие люди его слушали, но в душе смеялись, не веря, что такое бывает. Предел их мечтаний — достойно справить субботу.

Один касриловец попадает в Париж и решает встретиться там с Ротшильдом. Под предлогом продажи товара, какого не раздобыть в Париже ни за какие деньги. Касриловца пускают к богачу. За крупную сумму касриловец продаёт свой товар — вечную жизнь. Если Ротшильд приедет в Касриловку, он там вовек не умрёт, ведь не было ещё случая, чтоб в Касриловке умер богач.

Не знаю, вызвала ли история Дрейфуса еще где-нибудь столько шуму, сколько в Касриловке. Откуда Касриловка пронюхала про историю с Дрейфусом? От Зейдла. И был день, и пришел Зейдл, сын реб Шаи, в синагогу и рассказал историю о том, как в Париже судили еврея-капитана, какого-то Дрейфуса, за то, что он выдал кому-то важные государственные бумаги. Сообщение это в одно ухо вошло, в другое вышло. Один только мимоходом брякнул: – Чего не делает человек ради заработка? Другой злорадствовал:– Так ему и надо! Пусть еврей не лезет в верхи и не путается с царями!

Еще позднее, когда Зейдл пришел и рассказал, что дело, очень даже вероятно, будет судом разбираться заново, что нашлись такие добрые люди, которые берутся доказать миру, что вся эта история была ошибкой, Касриловка всколыхнулась, заходила ходуном. Во-первых, Дрейфус ведь «наш», и, во-вторых, с какой такой стати там, в Париже, могла произойти такая мерзкая история? Фу, уж больно неподобает она «франц-усикам»! И начались споры и препирательства, бились об заклад: один утверждал, что дело будет пересматриваться заново, а другой оспаривал – нет, после решения суда дела не перевершат, приговор вынесен – пиши пропало… Дальше – больше, люди начали ходить на почту, там получали газету и там же на месте ее прочитывали, и там же на месте еще раз и еще раз все пережевывали, шумели, галдели, спорили и говорили все вместе, как обычно. Не раз господин почтмейстер намекал им, очень вежливо, правда, что «почта не синагога, да простится мне, что рядом помянул». – Тут не жидовская школа, жиды пархатые, тут не кагал, шахер-махеры!.. Эти слова трогали их не больше, чем Амана – грохот трещоток; он их осыпал бранью, а они читали «Гацфиро» и говорили о Дрейфусе. Явись Эмиль Золя, к примеру, в Касриловку, весь город вышел бы ему навстречу с этаким «добро пожаловать», его бы на руках носили. День, когда пришла добрая весть, что Дрейфус уже вернулся, был в Касриловке праздником. Женщины, присутствовавшие при этом разговоре, сидели, спрятав лица в передники, делали вид, что сморкаются, лишь бы не догадались, что они плачут. Как ни велика была бедность в Касриловке, но любой из касриловцев готов был поступиться самым дорогим, только бы съездить туда, взглянуть на Дрейфуса хоть издали. Когда начался суд, здесь разгорелись такие страсти, не приведи господи! Не то что газету – самого Зейдла рвали на части. У людей кусок застревал в горле, они не спали ночами – с нетерпением ждали завтрашнего дня, а назавтра дожидались послезавтрашнего, и так изо дня в день. И вдруг в городе начался переполох, шум, вопли, галдеж светопреставление! Это произошло тогда, когда стреляли в адвоката Лабори. Касриловцы ополчились против неба и земли.

– За что? Про что? Ни за что ни про что! Такой разбой! Такого не было и в Содоме!

Этот выстрел лишил их разума, разнес им мозги, эта пуля попала им в самое сердце, словно тот разбойник выстрелил в Касриловку.

Когда наступил последний день суда, Касриловку трясло как в лихорадке. Люди были не прочь уснуть на целые сутки и проснуться только тогда, когда Дрейфус, даст бог, будет уже на свободе. Но, словно назло, никто изних в ту ночь глаз не мог сомкнуть, ворочались с боку на бок, воевали с клопами и с нетерпением ждали утра.

Как только рассвело, все отправились на почту. Почта была еще закрыта, даже ворота были на замке. Народ понемногу собирался возле почты и вскоре запрудил всю улицу. Евреи расхаживали взад и вперед, зевали, потягивались, крутили пейсы и тихо напевали псалмы.

Когда сторож Ерема открыл ворота, евреи все разом ринулись в них. Ерему это взорвало, и, чтобы показать, что здесь его власть, он напустился на касриловцев и с позором, простите, выгнал вон на улицу. Там они дожидались Зейдла до тех пор, пока, наконец, не дождались. И когда Зейдл получил газету и прочитал им о вынесенном Дрейфусу «мудром» приговоре, поднялся крик, вопль до неба! И был этот крик обращен не против судей, которые судили неправедно, не против генералов, которые присягали ложно, не против «франц-усиков», которые так некрасиво себя показали, – нет! Крик был обращен против Зейдла.

– Не может быть! – кричала Касриловка в один голос. – Немыслимо, чтобы на свете был такой суд! Земля и небо поклялись, что правда должна всплыть, как масло на воде. Что ты нам рассказываешь сказки?

– Ослы! – кричал в ответ Зейдл из последних сил и тыкал им газету прямо в лицо. – Нате, смотрите, что написано в газете. – Газета-мазета! – кричала Касриловка. – А если ты с утра до ночи будешь прыгать до неба, – мы тебе разве поверим? Это же нечто такое, чего не может быть! Не может быть! Не может быть! Не может быть!

А на самом-то деле – кто оказался прав?..

ОДЕССКИЙ ЯЗЫК, или РУССКИЙ ЯЗЫК ЕВРЕЕВ

Столицей еврейского юмора считается Одесса, создавшая свой особый язык. Первым название «одесский язык» ввел знаменитый журналист, театральный критик и фельетонист Влас Дорошевич. Но уже Вл. Даль признавал существование особого одесского наречия русского языка.

Несмотря на то, что представители многих народов внесли свою лепту в развитие одесской речи как особой разновидности русского языка, прославленной Семеном Юшкевичем, Бабелем, Ильфом и Петровым и другими писателями-одесситами, влияние еврейской культуры и еврейского языка является здесь основополагающим.

Наиболее характерными чертами интерференции из идиш, встречающимися в языке Одессы, являются такие:

1. Особая восходяще-нисходящая интонация, способная изменить смысл сказанного «до наоборот». Сюда же можно отнести копирование интонации идиш синтаксическими средствами: «Так у него была на прошлой неделе у сына бар-мицва? И что делает Торик?»

2. Неразличение твердых и мягких согласных: «шё, риба, радом, жь’енщина, невэста, зэркало, пузирок»; характерно сочетание согласный +j, например, «мьяч [mjač] («мяч»). «льещ» [lještš] («лещ»).

В одесском языке могут существовать параллельно несколько вариантов произношения того или иного слова, которые не исключают друг друга, а присутствуют в речи на равных правах и используются в соответствии со случаем, настроением или собственными предпочтениями.

3. Редупликация с присоединением «шм» в начале слова («газета-шмазета, магазин-шмагазин, Гоголь-шмоголь». Идет, по-видимому, от «шмок», откуда, кстати, могло произойти и таинственное «чмо». («Шмок» на идише — «обрезанная крайняя плоть»).

4. Копирование правил управления в идише и буквальный перевод идиоматических выражений: «смеялись с меня» (hobn gelaxt fun mir), «я знаю очень» (ix vejs zejer), «иметь вырванные (вирванные) годы» (hobn tserisene jorn). Или такие характерные выражения: «Замолчи свой рот, замолчи», «Скучаю за тобой», «лекция за одесский язык“, „Я вам не скажу за всю Одессу“, „За кого ты меня держишь?», «Берегите нашего родного русского языка».

5. Лексические заимствования из идиша: «нахыс» («счастье»), «шлемазл» («неудачник, сумасшедший»), «гевалт» («караул!»), «а шварцер юр!» («черный год, проклятье!»).

6. Характерной чертой одесского языка является широкое использование форм инфинитива, а также использование странных для русского языка глагольных конструкций. Например: «Я видел вас идти по Дерибасовской». (ср. нем. Ich habe Ihn auf der Strasse Deribasovskaya bummeln gesehen).; «Перестаньте сказать глупость»; «К мине вопросов быть не надо»; «ручка для писать» («ручка для письма»); «ложка для кушать» и т. д.

7. Другая особенность глагольного узуса одесского языка – это использование непереходных глаголов в роли переходных: «Он начал нервничать очень многих людей»; «Где вы сохните бельё?»

8. Интересной является так называемая повелительная форма глагола «молчать», которая в одесском языке звучит как «Ша!».

9. Особая роль некоторых глаголов, например, «иметь», «делать», «держать(ся)»: «Я имею кушать» (в смысле «ем»); «делать ночь» (т. е. «спать»). Или: «Кто-то имеет держать мене за фраера?»

10. Характерное использование частиц и междометий: «таки да», «или», «вэй», «ойц».

В заключение — степени сравнения по-одесски: хорошо — лучше — чтоб я так жил; плохо — хуже — чтоб ты так жил».

ЯЗЫК ЖВАНЕЦКОГО

«Юмор – это не шутки… Это не поскользнувшаяся
старушка… Юмор – это редкое состояние… когда
ты весел и умен одновременно. И ты весело
открываешь законы, по которым ходят люди».

Михаил Жванецкий

Жванецкий — лирический сатирик. Он воспел женщину, он много говорил о любви («Любовь – это, когда разговариваешь с каждым пальчиком…»), о счастье («С ним идешь и удивляешься»), о несчастье («Это чушь! Все внутри нас. Переезд не поможет. Не перевози несчастья»). Он наблюдателен и гиперреалистичен («Сидишь дома – кажется, все дома сидят. Выйдешь на улицу – кажется, что все вышли. Попадёшь на вокзал – думаешь, ну, все поехали. В больнице впечатление, что все туда залегли; на кладбище – все загибаются. Ну много нас. На всё хватает. И всюду чересчур»).

Он графичен и краток, как японский классический поэт:

Я заболел.
И увидел.
Сад. Дом. Траву.
Птиц смешных.
На тоненьких, тоненьких ножках.
Ножки — чёрточки…

Он по-библейски мудр и тавтологичен, он даже сочинил Молитву:

Умоляю тебя, оставь их.
Пусть их не тронет.
Каждый день с ними дорог мне.
Недостоин я просить.
Если разрушаешь мое здоровье – пощади их.
Мне страшно за себя только их глазами.
С ними в мою душу входит покой.
Дни становятся ясными, смех простым, остальное – посторонним.
Пощади их.
Они тебя несут в себе.
Всё человечное – твое.
Не твое – всё ложь…

Жванецкий — грустный сатирик. Он говорил: «Когда ты видишь основу — грустную и безнадежную, тогда и юмор у тебя получается»:

Наша свобода напоминает светофор, у которого горят три огня сразу.

Россия – страна талантов. Талантов масса, работать некому.

История России – борьба невежества с несправедливостью.
В чём наша разница – вместо того, чтобы крикнуть: «Что же вы, суки, делаете?!», мы думаем: «Что же они, суки, делают».
Россия – страна неограниченных возможностей и невозможных ограничений.
Чего больше всего хочется, когда влезешь наверх? Плюнуть вниз.
Как трудно ползти с гордо поднятой головой!

Мыслить так трудно, поэтому большинство людей судит.

Он язвит и утешает: «Не говорите, что мне нужно делать, и я не буду говорить, куда вам нужно идти»; «Люди богатые нас раздражать не должны! Только на их фоне мы можем выглядеть честными».

Он ироничен, как Экклезиаст: «Чем старше, тем больше отход ко сну похож на отъезд в другой город».

Ирония Жванецкого находит свое выражение в языке: «двенадцатиперцовая кишка, конвульсиум, пропадение язвы, дезорганизовать работу организма», противоречивых утверждениях: «Август у нас лучший месяц в году. Но сентябрь лучше августа», искаженных идиомах: «рассвет в конце тоннеля, дети, не помнящие родства, впитали с молоком матерным». Часто используется прием как бы формально правильной, но нарушающей неписанные правила и разрушительной для смысла коммуникации:

«– Гриша, ты куда? – Нет, я домой».

«– Как проехать к центру? – Очень просто (и ушёл)».

«Я спросил старичка, что купался: «Вы что, не мёрзнете?» – Почему? – ответил он».

«– Я помню вашего отца. Он был часовщик? – Нет. – Да. Он не был часовщик. Я его помню».

Встречаются примеры логически безупречные,, но химерические синтаксически: «В городе Н. прорвало водопровод, потому что сколько он может действовать?»

Что такое юмор висельника? Это когда смешит противоречие между будничными приготовлениями исполнителей казни и тайны перехода в иной мир самой жертвы палача. (Фрейд приводил здесь в пример анекдот о человеке, которого ведут на казнь в понедельник. «Хорошенькое начало недели! — говорит он»). Звучит по-жванецки.

У Михаила Жванецкого удивительным образом сочетаются избыточность и экономия языковых средств. Можно сказать, что он экономит речевые средства с избыточностью. Выражается это в комических повторах одних и тех же или однокоренных слов: «Думали, что уже всё, что всё уже, думали, что думали, что всё уже, все…»: «Я вчера видел раков по пять рублей I Но больших I Но по пять рублей I Правда, большие I Но по пять рублей I Но очень большие I Хотя и по пять…»

И вот его фраза «под занавес», совсем без юмора, но зато безупречно правильная: «Моя мечта — разровнять то место, где была Россия, и построить что-то новое…»

ЕВРЕЙСКИЕ АНЕКДОТЫ ЕВРЕЕВ И АНТИСЕМИТОВ

Мы уже говорили о еврейских суевериях как источнике иронии, иносказаний. Есть и другие источники: чисто лингвистические, например, отсутствие «огласовок» в еврейском письме и, стало быть, возможность разных прочтений с виду одного и того же слова. К примеру слово ДВР в зависимости от огласовки может значить «слово» (ДаВаР) или «язва, эпидемия» (ДеВеР). Отсюда проистекает возможность словесной игры. Более важным представляется стилистический прием бытового снижения сакральных мотивов, в особенности темы богоизбранности еврейского народа. В XX веке еврейский юмор нередко становится кощунствующим. Точнее: таким он становится в отдельных своих вариантах, а именно в тех, что нашпигованы словообразованиями, взятыми из идиш-арго, тайного языка воров и бродяг. Воры и бродяги усваивали лексику иврита — через идиш — на больших дорогах, общаясь с такими же бродягами — торговцами-евреями, нередко скупщиками краденого. Эта публика не слишком высоко ценила религию отцов. Достаточно одного примера. Слово «мезуза» означает на идише маленькую коробочку с фрагментом библейского текста. Коробочка эта висит на косяке двери каждого еврейского дома, и благочестивые евреи целуют ее всякий раз, переступая порог. А вот на немецком воровском арго «мезуза» означает девицу легкого поведения. Аналогия очевидна: девица также стоит у двери, и каждый прохожий может потрогать и поцеловать ее.

Еврейский юмор обязан быть интеллектуальным. Уже упоминалось, что слово «хохма» в переводе значит «мудрость», которая зачастую представляет собой игру словами, буквами и их числовыми значениями: для еврейского ума это нормальное явление. Это же слово вошло и в другие языки уже со значением «шутка». Вот пример еврейских интеллектуальных шуток:

Из «Законов еврейской физики»:

«1–й закон критической массы: Масса евреев производит массу критики.

2–й закон критической массы: Чем больше евреев собирается в одном месте, тем больше они собираются в другое…

Закон Кулона: Или украдут, или потеряете…

Абсолютный нуль: Количество мыслительных процессов члена Кнессета в любую единицу времени…

Число Авогадро: Количество евреев по фамилии Авагадро». Ну и так далее (с сайта «Хроники Иерусалима», https://www.rjews.net/gazeta/fizika.shtml)

Еврейский юмор, однако, не довольствуется игрой слов и комизмом ситуаций. Главным его источником является жизнь на краю, в вечной небезопасности, и необходимость психологической защиты в этом рискованном положении. Особенность его — в характерном показе еврейской судьбы, жизни и традиций. Сплошь и рядом обнаруживается самоирония, подтрунивание над печальной участью “избранного народа”, над еврейским характером: «Шпрехсталмейстер в цирке объявляет: «Смертельный номер! Человек-еврей!» Иногда самоосуждающие еврейские шутки интерпретируют как выражение самоненависти. Жан-Поль Сартр в «Размышлениях о еврейском вопросе» находил объяснение специфического характера еврейской иронии в том, что она является выражением постоянного стремления галутного еврея посмотреть на себя со стороны. «Еврей знает, что на него смотрят, поэтому забегая вперед, он старается взглянуть на себя глазами других. Такой объективизм по отношению к самому себе — это еще одна уловка неаутентичности: пока он наблюдает за собой «безучастным» взглядом постороннего, он и в самом деле ощущает себя посторонним самому себе: он — другой человек, он просто свидетель». С другой стороны, наоборот, самоирония может служить признаком чувства групповой идентичности, отвержения чуждого взгляда на себя, Тот, кто шутит по своему поводу предстает в более выгодном свете.

Герои еврейского юмора вольно или невольно повлияли на смеховой мир других народов. Еврей — необходимый герой русской культуры. Бытовой, разговорной, но и письменной тоже. Очень часто за еврейские принимают антисемитские анекдоты. Конечно, евреи сами не прочь посмеяться над собой, но необходимо иметь особый такт и деликатность, чтобы отличить антисемитские росказни о якобы еврейской жадности, скупости, хитрости, картавости и т.п. от истинно еврейского юмора. Юмор хама — смеяться над другими. Юмор человека — смеяться над собой. Принятие Дурака (русского ли, еврейского ли, любой национальности) внутри себя и в окружающем мире – это один из шагов к разуму и толерантности. В чем смысл русского антисемитизма? В том, что в противоречиво сочетающихся представлениях о еврейской изворотливости и одновременно хилости, слабости, неприспособленности, таятся зависть и восхищение.

Еврейский юмор в Советском Союзе и России претерпел ряд изменений и адаптаций, связанных с особенностями жизни в стране. Шутки и анекдоты касались не только темы еврейской идентичности, места евреев в советском социуме, но политической ситуации в целом. Вот пример одного и того же анекдота из советского времени в двух контрверсиях. «Встречаются Илья Муромец и еврей. Муромец смотрит вдаль. «Куда смотришь, Ильюша? – спрашивает еврей, – Смотрю, где хорошо. – И где хорошо?» А дальше идут 2 варианта ответа: еврейский: «Где нас нет!» И антисемитский: «Где вас нет». Кажется, что это 2 зеркальных ответа, но нет: еврейский вариант — политический, ибо подразумевал советскую империю. А антисемитский — нацистский, ибо намекает на евреев. Как говорится, почувствуйте разницу.

В подцензурных условиях во времена Советского Союза еврейский юмор часто служил инструментом выражения свободы мысли. Шутки и анекдоты, особенно те, что касались политической ситуации и антисемитизма, становились своеобразным маркером эпохи.

ЮМОР И ХОЛОКОСТ

Совместимы ли Холокост и юмор?

Когда-то некий Юрий Шерлинг образовывал в Москве Еврейский театр, который на самом деле числился при Хабаровской филармонии (что ж, это вполне по-еврейски). И так случилось, что мой близкий приятель был назначен первым заведующим литературной частью этого театра. У Шерлинга была такая концепция: сейчас пьес, либретто заранее никто не пишет. Актерам задают некую идею, ситуацию, они импровизируют на сцене, всё записывается, потом из наиболее удачного компилируется сценарий.

Для выработки идей нужна была творческая группа, и я тоже на первых порах в нее попал. Сам Шерлинг поделился своими наработками: Вторая мировая война, какой-то пересылочный пункт на пути в концлагерь, там собрали кучу самых разных евреев. Те, голодные и несчастные, ждут покорно решения своей участи. Вдруг входит здоровенный эсэсовец с пачкой мацы и со словами: «А я вам покушать принес», режет почему-то скальпелем эту мацу, а маца не режется, а крошится. Он берет эти крошки и на манер сеятеля бросает их евреям. Те, голодные, позорно подбирают крошки и даже дерутся за них друг с другом. Эсэсовец с удовольствием наблюдает эту сцену. Но вдруг он замечает, что в толпе евреев есть влюбленная пара: девочка и мальчик в возрасте еврейской свадьбы (12 и 13 лет), и мальчик те крошки, что ему удается собрать, отдает девочке. «Ага! — говорит эсэсовец, — Я вижу, тут любовь. В таком случае мы сейчас сыграем свадьбу. Я знаю еврейские обычаи, и мы всё сделаем по правилам». Играют свадьбу. Потом все как бы усаживаются за свадебный стол, эсэсовец исполняет роль бадхена. Каждый еврей рассказывает свою историю. И вот в конце эсэсовец объявляет: «А теперь я молодым устрою первую брачную ночь на небесах». И собирается расстрелять мальчика и девочку. И вот те самые евреи, что недавно дрались из-за крошек мацы, начинают наперебой предлагать расстрелять себя вместо мальчика и девочки».

«А что было дальше я еще не придумал, предлагайте вы», — закончил излагать свои идеи Юрий Шерлинг.

Из этого материала предполагалось сделать мюзикл. Я пришел в ужас. В моей голове не укладывалось, как можно делать мюзикл на материале Холокоста, и я отказался участвовать в проекте, который, кстати, так и не осуществился. Но был ли я прав? Тогда еще я не видел (его просто еще не было) фильма «Жизнь прекрасна» (1998) замечательного итальянского режиссера и комика Роберто Бенини, Действие фильма частично происходит в концлагере. Смерть преследует героев — Гвидо и его пятилетнего сына. Чтоб оградить ребенка от ужаса происходящего, Гвидо представляет дело так, будто всё это понарошку, идет игра, а победитель получит настоящий танк. И танк в конце концов приходит — танк освободителей.

Нельзя смеяться над Холокостом, говорил Бенини, но можно шутить во время Холокоста, перед лицом Холокоста.

ЮМОР ХОЛОКОСТА

Виктор Франкл, психиатр, переживший Холокост, в своей книге 1946 года «Человек в поисках смысла» писал: «Юмор был еще одним оружием души в борьбе за самосохранение». Остроты сексуального характера, отпускавшиеся узниками нацистских лагерей, отличались грубой прямотой и откровенностью. Многие из выживших, вспоминая обескураживающую вульгарность тех шуток, утверждали, что подобного рода разговоры о сексе в обычных условиях жизни воспринимались ими как совершенно неприемлемые. Близко к такому типу юмора стоит юмор копрологический. Специфика «сортирного» юмора Холокоста заключалась в том, что в концлагерях единственным уголком, куда почти не заглядывали эсэсовцы, было предназначенное для заключенных отхожее место. Это автоматически превращало последнее в пространство свободного взаимодействия узников, где они могли открыто говорить, обмениваться новостями и выражать свои эмоции. Появилось даже особое выражение для обозначения источника распространяющихся слухов – «туалетное радио» (radio backside agency).

Одна женщина, когда ее стригли в концлагере, смеялась, а когда ее спросили почему, она ответила, что никогда в жизни ей не делали прическу бесплатно.

Еще одна шутка: «Мойше, почему ты используешь мыло с таким сильным ароматом?» — «Когда они превратят меня в мыло, по крайней мере, я буду хорошо пахнуть». Другие шутки такого рода: «Увидимся снова на той же полке!» или «Не ешьте много: у немцев будет меньше мыла!».

Юмор о еде в лагере: была группа женщин, которые любили обсуждать рецепты. Внезапно у одной из них испортилось настроение, и она замолчала. «Что с ней не так?» — «Я думаю, ее торт подгорел».

Существует потрясающая история о том, как юмор буквально помог выжить: в Аушвице один мальчишка в возрасте около десяти лет был отправлен в газовую камеру вместе с другими детьми. Когда они начали кричать и плакать, он только рассмеялся. И когда подошедший к нему эсэсовец спросил, почему тот смеется, мальчик ответил: «Вы привели меня на смерть, и ради этого я еще должен постоять в очереди?» Эсэсовец «выдернул» парня из общего строя обреченных, и мальчик выжил.

ЮМОР О ХОЛОКОСТЕ

Шутить о Холокосте — табу в Израиле и Германии, да и во многих других странах моветон, если не брать во внимание Иран и тому подобные отхожие места. Тем не менее сами евреи пасутся вовсю на этой поляне, пересказывая анекдоты на грани чёрного юмора:

«Еврейская бабушка, пережившая Холокост, живёт в США. И вот она выиграла в лотерею 50 миллионов долларов.
Приезжает съёмочная группа местного телеканала.
Корреспондент: – Скажите, на что вы планируете потратить такие деньжищи?
– 15 миллионов я оставлю себе, я ещё хочу красиво пожить, съездить в путешествия, купить большой красивый дом, яхту…
– А ещё?
– У меня большая семья, я не хочу, чтобы они в чём-то себе отказывали, распределю 10 миллионов среди моих внуков, правнуков, двоюродных внуков и правнуков, чтобы всем досталось понемногу.
– Итак, остаётся 25 миллионов. На что вы их потратите?
– Я уже заказала большую, 10-метровую бронзовую позолоченную статую Гитлера.
– ?
– (задирает рукав, показывает предплечье) Он дал мне выигрышные номера!»

Еще:

Когда в 1980-е годы бывшая заключенная приехала в Терезиенштадт и оказалась у билетной кассы, она сказала: «В прошлый раз, когда я была здесь, меня пустили бесплатно».

Другой выживший в Освенциме и вернувшийся у такой же кассы закатал рукав, показал номер и спросил: «Могу я получить скидку для выпускников?»

Красная армия освободила концлагерь. Чудом выжило несколько человек, среди них один старый еврей. Его спрашивают, кого он потерял в Холокосте. Он отвечает со слезами на глазах: «Всех убили, Моню убили, Софочку убили… Никого не осталось. Немцы меня не успели убить, комендант напоследок крикнул: «До тебя, старый бандит, мы еще доберемся», Нет, вы слышали, это я старый бандит?! Мы так смеялись».

«Вопрос: почему Гитлер покончил с собой? Ответ: получил огромный счёт за газ».

«Два еврея в концлагере дерутся за кусок хлеба. Подбегает третий, вырывает хлеб и убегает. Второй пытается его догнать. Первый: «Далеко не убежит, я записал номер».

«Два еврея в концлагере спорят между собой. Один в ярости поднимает кусок мыла, дабы бросить в оппонента. Второй: «Э! Родителей не трогай!»

Сара Блау в большой статье «В газовую камеру с улыбкой», появившейся » в израильской газете «Хаарец» как раз между чествованиями 60-летия освобождения Освенцима и открытием нового здания музея Холокоста «Яд Ва-шем» в Иерусалиме, пытается ответить на вопрос, допустима ли сатира и юмор по поводу Холокоста.

В культовом фильме 1968 года «Продюсеры» два еврея-мошенника с целью выманить деньги готовят мюзикл «Весна Гитлера». Гитлер поет любовные песни, а шоу-девочки в нацистских мундирах пляшут и поют что-то бродвейско-еврейское. Джин Уайдер, сыгравший Блюма, рассказывал, что режиссеру Мэлу Бруксу уже в те далекие 60-е непросто было пробить комедию «Весна Гитлера». Три года Брукс и исполнитель главной роли несравненный Зеро Мостель (сыгравший, кстати, и первого Тевье-Молочника в бродвейском мюзикле «Скрипач на крыше») искали деньги. Фильм собрал урожай «Оскаров», по нему поставили спектакль на Бродвее, идущий почти без перерыва до сего дня. Гитлер катался на коньках в другом фильме Мела Брукса «Мировая история. Часть первая» еще в 1981 году, когда мрачная серьезность окутывала всё, что касается Холокоста. Только огромный авторитет и самостоятельный капитал позволили Мелу Бруксу настоять на создании римейка «Продюсеров» с Натаном Лейном, Метью Бродериком и Умой Турман в главных ролях.

«Разве Гитлер – это смешно? «Как можно смеяться над Холокостом?» — чаще всего спрашивают Брукса. «Вы полагаете, – отвечает Брукс, – что евреи – это смешно?»

НАД ЧЕМ СМЕЮТСЯ ИЗРАИЛЬТЯНЕ

Израильский юмор не похож ни на юмор хелмских мудрецов, ни на юмор Шолом-Алейхема. В галуте еврей всегда был гонимым, беспомощным и безропотным, а потому смешным. Достаточно было начать анекдот со слов «Абрам, Сарра, Рабинович…», как слушатели начинали хихикать. Но евреи и сами себя высмеивали, потому что смех помогал им выживать. Израильские потомки галутных евреев тоже смеются над собой, но уже по другой причине — потому что они свободные люди. Конечно, их юмор отличается от юмора других народов. Но эти отличия определяются складом национального характера. В противоположность тщательно завуалированному английскому юмору израильский юмор откровенен, бескомпромиссен и чужд политкорректности. Тем более когда дело касается безопасности еврейского государства и спекуляций вокруг «израильской военщины»:

«Каннибалы схватили американца, англичанина и израильтянина. Перед тем, как бросить их в огромный котел с кипящей водой, каждому пообещали исполнить одно последнее желание. Американец снимает свое обручальное кольцо и отдает его вождю: «Пожалуйста, отправьте это моей жене». Англичанин попросил разрешения спеть «Боже, храни королеву».

Израильтянин говорит вождю: «Я хочу получить от вас крепкий пинок под зад». Вождь выполнил просьбу, израильтянин растянулся на земле, а когда вставал, выхватил пистолет и застрелил вождя, потом стал палить по другим каннибалам, пока они все не разбежались. Американец и англичанин очень ему признательны, но в то же время и озадачены: «Зачем ты попросил его сперва пнуть тебя под зад? Почему ты сразу не выхватил пистолет?» – «Ой, не мог я так поступить, – говорит израильтянин. – меня объявили бы агрессором»».

Евреи смеются надо всем. Почему бы не посмеяться и над Израилем?! «Как заиметь в Израиле небольшое состояние? – Приехать в него с большим».

«Американский и израильский генералы идут по Тель-Авиву. Навстречу им идет солдат и не обращает на них внимания. Американский генерал недоумевает. Израильский говорит: — Сейчас выясню. Догоняет солдата. — Абрам, ты почему, не здороваешься? Я тебя чем-то обидел?»

Вероятно, самым знаменитым израильским юмористом был Эфраим Кишон (1924–2005). Он написал более 50 книг, 10 популярных пьес, снял 5 кинокомедий. Когда он умер, заседание правительства и кнессета начались с поминального слова в его честь. Кишон был одержим судьбой Израиля, как он говорил, «самого большого чуда XX века». Израильтяне часто цитируют кисло-сладкие (в еврейском народном вкусе) высказывания Кишона об Израиле:

«Это — страна безграничных границ.
Это — страна, где дети учат родителей родному языку.
Это — страна, где пишут на иврите, читают по-английски, а говорят на идише.
Это — страна, в которой каждый гражданин имеет право высказать свое мнение, но нет закона, по которому кто-то обязан его слушать.
Это — страна, где за свои деньги можно купить что угодно, кроме квартиры, потому что она очень дорогая.
Это — страна, где никто не хочет работать, поэтому новый город строят за три дня и потом бездельничают до конца недели.
Это — страна, где не ждут чудес, но принимают их в расчет.
Это — страна, которая находится в постоянной опасности, но ее жители могут заработать язву от соседей сверху.
Это — страна, где каждый человек — солдат и каждый солдат — человек.
Это — единственная страна в мире, где я могу жить.
Это — моя страна».

ЕВРЕЙСКИЙ СМЕХОВОЙ МИР

Евреи смеются надо всем. Сарра посмеялась над самим Господом. Когда Бог сказал Аврааму, что в следующем году у него родится сын, сказано в Писании, что Сарра засмеялась в сердце своем: «Сарра посмеялась про себя, сказав: “Буду ли я получать удовольствие, когда мой Господь тоже состарится?» (Бытие 18:12). То есть она не просто улыбнулась, она язвительно прокомментировала слова Господа. Да, не вслух, но что может укрыться от Бога? И Бог не наказал ее. Самая возможность для еврея говорить с Господом «запанибрата», «по-родственному» становится важнейшим источником еврейского юмора. Вот еврей парирует упреки в неразборчивости: » И по-твоему я должен быть более разборчив, чем Бог? Да ты посмотри, кому Он деньги даёт!» Или приснопамятное: «Ой, я вас умоляю. Ви только посмотрите на этот мир и теперь посмотрите на мои брюки!» — в анекдоте о портном, который так ответил на упрек, что на шитье брюк он потратил целый месяц, когда Богу, чтобы создать целый мир, потребовалась всего одна неделя.

Известно: где 3 еврея, там минимум 4 мнения. Склонность к парадоксам — важнейший источник еврейского юмора. В основе парадоксов лежит неклассическая логика. В талмудических диспутах зачастую участвует и сам Господь, причем совершенно не обязательно, что за Ним остается последнее слово. Главный израильский парадокс принадлежит, конечно, Голде Меир: «У нас нет атомного оружия, но если надо будет, мы его применим».

Шутки на сакральные темы в еврейской культуре встречались уже и в Средневековую эпоху, но особенно расцвели в Новое и Новейшее время. Один из анекдотов про Машиаха, сложившийся, вероятно, еще в дореволюционную эпоху, повествует: свершилось – приходит-таки Машиах и собирает всех евреев, чтобы вести в Землю Обетованную. Все собираются, не хватает только Рабиновича, который сидит у себя в лавке и заканчивает дела. За ним приходят раз, другой, наконец сам Машиах не выдерживает, идет к Рабиновичу в лавку и говорит: «Рабинович, сколько вас можно ждать?!» Рабинович поднимает на него глаза и отвечает: «Ой, ну кто бы говорил!» Здесь смешалось всё: горечь и веселье, Простой еврей пародирует Машиаха и таким образом косвенно упрекает его за промедление. Важнейшее с религиозной и национальной точки зрения событие, представленное в бытовом контексте, становится предметом острóты.

Или взять не вполне кошерные шуточки евреев по поводу исполнения заповедей и всяческих запретов: все знают, что нужно поститься на Йом-Кипур, но в еврейском календаре есть еще шесть дат, когда нужно поститься. Мне нравится типично еврейская «отмазка» по поводу неисполнения поста в эти даты: «Зачем же я буду поститься в эти дни, если я не постился на Йом-Кипур?!». Замечателен также анекдот «от Яна Левинзона» о якобы запрете секса стоя на том основании, что он может перерасти в танец, а у евреев мужчины и женщины танцуют по отдельности.

Можно ли пародировать Самого Бога? Конечно. На том стоим. Творим нонсенс. Только одни творят нонсенс шуточный, а другие — нешуточный. Нет более чистой формы еврейского юмора, чем абсурд. Классический пример: «Попадает Эйнштейн на тот свет, просит Бога раскрыть ему формулу Вселенной и находит в ней ошибку. Бог: «Я в курсе, но без нее она совсем не работает«».

Нонсенс отражает саму жизнь, ведь в ней нередки абсурдные ситуации. Нонсенс как инструмент раскрепощения отвергает логику причинно-следственных связей. Нонсенс демонстрирует непредсказуемость жизни, ее непостижимость, ее свободную игру. Нужно хоть раз в жизни изменить привычный маршрут, и тогда, заблудившись, возможно, встретишь самого себя.