ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Я думаю, что осознание своей инаковости происходило в той или иной степени и с другими еврейскими детьми, жившими в русском окружении. Этот процесс я обдумывал и анализировал, конечно, уже будучи во взрослом возрасте. Как нередко отмечалось в различных воспоминаниях, родители еврейских детей говорили им о том, что они, дети, должны лучше учиться, чтобы иметь более широкие и глубокие знания в различных областях и быть более подготовленными в профессиональном плане, чем русские.

[Дебют] Феликс Симоновский-Кукуй

ЗАМЕТКИ НАВСКИДКУ

Моим родителям,
Исааку Кукую и Шифре Симоновской,
посвящается

От автора

Предложенная тема — описать жизненный путь и судьбу как еврея — предполагает объемное повествование, охватывающее годы жизни. Но как, будучи ограниченным заданным объемом текста, изложить события, включающие многочисленные эпизоды, каждый из которых кажется безусловно важным? И как сохранить фабулу повествования таким образом, чтобы рассказ был интересен читателю? Такие вопросы неотступно сопровождали меня в процессе работы над этим текстом.

Написание этих заметок далось мне нелегко и по причине особой чувствительности темы, требующей достаточной откровенности и смелости. Ведь речь идет о моей личной жизни, и воспоминания о некоторых её событиях вызывают у меня неоднозначные чувства по сей день.

Тем не менее, я решил представить к публикации настоящий очерк, по крайней мере, по двум основным причинам. Первая: хотя учителей с заглавной буквы, по большому счету, у меня не было, и я сам выбирал, у кого и чему учиться, я посчитал, что мне необходимо назвать и поблагодарить тех людей, которые приняли участие в моей жизни и помогли стать профессионалом в области исследований, в которой я проработал более пятидесяти лет. Общение с ними повлияло на направление моих исследований и на то, как я формулировал конкретные задачи. Таких людей в обществе, как правило, немного, но мне повезло, поскольку мне они попадались довольно часто. А может быть, у меня была способность распознавать таких людей и чем-то заинтересовывать их, самонадеянно думаю я?

И вторая причина: показать на примере своей жизни, какими непростыми дорогами иногда приходится идти, чтобы шаг за шагом преодолевать возникающие проблемы, пытаясь достигнуть поставленных целей.

Очевидно, что характер подобного повествования требует от автора тщательной проверки фактов и событий, касающихся как ныне живущих людей, так и их потомков. Все события, изложенные в настоящем очерке, описаны так, как я их запомнил. Правдивость их изложения является, конечно, моей ответственностью и остается на моей совести. Анализ событий, безусловно, субъективен и, возможно, какие-то детали могли быть упущены. Все люди, принимавшие участие в этих событиях, существовали в действительности (включая ныне здравствующих), а их имена — настоящие.

Предисловие

Жизненный путь, отраженный в накопленном опыте, у каждого человека уникален и в этом смысле представляет интерес при описании и анализе его относительно конкретного исторического периода. Мне представляется, что изложение такого опыта в виде отдельной главы в книге, — совместно с главами, описывающими жизни других людей, живших в те же времена, — может отражать картину уже целой эпохи. Таким образом пишется сама история. Может быть поэтому тема, которой посвящены настоящие заметки, не сходит со страниц различных изданий многие годы и будет, очевидно, актуальной и в дальнейшем.

Специфическим аспектом в подобном описании является национальность автора, особенно если эта национальность не является титульной. Еще более такая специфика заострена, если разговор идет о еврее, живущем в диаспоре. И не просто в диаспоре, а в коммунистическом СССР, где дискриминация евреев принимала особые формы, во многом пeрeшедшие из Российской Империи, перенятые большевиками, а в дальнейшем модифицированные и развитые национал-коммунистической идеологией в условиях советской власти.

Обозначив специфику моего повествования, я, по сути, отвечаю на вопрос: «Что сопровождает человека от рождения и в течение всей его жизни?» Для кого-то ответ очевиден, а кому-то он, может быть, покажется неожиданным: национальность! Да, именно принадлежность человека к определенной группе людей, к конкретному этносу. С первого момента жизни новый человек становится носителем тысячелетней истории своего народа. Информация о пережитом многими поколениями как бы шифруется в его геноме.

Другой группой факторов, формирующих личность человека, можно считать совокупность воспитания, образования и социального окружения, в котором рос индивидуум. Здесь и влияние традиций, поддерживаемых в семье, и приобретение знаний в школе и университете, а также чтение, музыкальное образование, посещение концертов и театров, обсуждение интересующих вопросов и проблем с людьми старшего поколения. Под этим углом я и попробую описать некоторые события, которые произошли со мной за почти семьдесят шесть лет жизни.

Начало жизни

Я родился в 1949 году в еврейской семье в Клинцах, районном городе, расположенном на западе Брянской области, на стыке границ России, Украины и Белоруссии. Это бывшая территория так называемой черты оседлости, поселения которой принадлежали — в разные исторические периоды Российской Империи — к Могилевской и Черниговской губерниям. Как и во многих других близлежащих городах и поселениях, в Клинцах жило много евреев. По переписи 1939 года евреи составляли более 16% населения города, однако это число значительно уменьшилось после Второй мировой войны. Геноцид евреев коснулся всех оккупированных нацистами территорий, куда вошла и Брянская область.

И хотя я родился спустя четыре года после окончания войны, она непосредственно коснулась и меня. И дело не только в том, что многие из моих ближайших родственников погибли: либо на фронте, либо были убиты в результате бомбардировок (так погибла одна из моих бабушек по пути в эвакуацию, когда во время очередной бомбардировки на нее обрушилась кирпичная стена здания, под завалами которой оборвалась ее жизнь), либо в фашистских гетто, созданных во многих городах, где проживало большое еврейское население. В течение всей своей жизни я ношу память многих из них, сконцентрированную в моем имени. Моя вторая бабушка, выжившая в эвакуации, предложила назвать меня именем Феликс, составленным по первым буквам имен её братьев и сестер, убитых в городе Прилуки Черниговской области в 1942 году: Френя, Евель, Лейба, Иосиф, Клара и Соломон.

Послевоенная ситуация

В условиях начала холодной войны в СССР возобновился поиск внутренних врагов: новая волна по уничтожению интеллигенции и антисемитская кампания, включающая создание Антисионисткого комитета, борьбу с космополитизмом и так называемое дело врачей.

Завершить этот процесс, — начавшийся политическими чистками еще в 20-х годах после большевистского переворота и продолженный предвоенным террором, затронувшим население всей страны, — предполагалось высылкой евреев из европейской части страны (особенно из больших городов) и помещением их в специально создаваемые лагеря, расположенные в Сибири и на Дальнем Востоке.

Много лет спустя, по отрывочным фразам моего отца об общей атмосфере начала 50-х годов, по его рассказам об осторожных разговорах среди близких друзей, у меня сложилось впечатление (да он этого и не скрывал), что тогда у него возникло явственное чувство страха за семью. В то время мало кто знал о том, что уже были подготовлены железнодорожные составы, предназначенные для транспортировки людей, и что в жилищно-эксплуатационных конторах негласно готовились списки еврейских семей, подлежащих переселению.

Детские годы

Так мой жизненный путь как еврея начался с того, что меня вывезли из города, где я родился и успел прожить немногим больше года. Во второй половине 1950 года отец — видимо, посчитав, что подальше от европейской части страны, да и, к тому же, на родине вождя будет безопаснее, — отправил нас с мамой в Грузию, в город Кутаиси, куда после окончания войны был откомандирован служить брат матери, подполковник медицинской службы, вместе со своей женой, тоже военврачом. В доме по улице Сталина (а как еще могла называться центральная улица города), предназначенном для проживания военнослужащих, я провел первые годы своего детства в семье моего дяди, его жены и его родителей, моих дедушки и бабушки по материнской линии.

Моих родственников окружали многочисленные друзья, коллеги и знакомые, как евреи, так и грузины, и все они часто собирались вместе. Такая же смешанная компания была и у меня. В большом дворе нашего дома собирались и играли в основном ребята грузинской национальности, но заходили и дети из соседних домов, среди которых были и русские, и евреи. Моя дружба с этими ребятами сохранилась на долгое время, вплоть до начала 60-х годов, когда я, уже учась в школе, приезжал в Кутаиси на летние каникулы. Никаких проблем на национальной почве, как у взрослых, так и между детьми я не припомню.

Возвращаясь к началу 50-х годов, вспоминаю, что мама время от времени уезжала к папе, в Россию, но затем вновь возвращалась в Грузию к семье брата и ко мне. Так продолжалось до начала 1953 года, когда мы с мамой вернулись в Клинцы накануне смерти Сталина.

Но и в последующие, дошкольные годы я не чувствовал особого отношения к себе как к еврею со стороны знакомых мальчишек, соседей по нашему дому или из близлежащих домов. Вероятно, здесь сыграло свою роль то, что, во-первых, я и мои сверстники были еще слишком малы для возникновения конфликтов на национальной почве, а во-вторых, евреев, даже после войны, в городе проживало достаточно много, это было привычно, и дети не обращали особого внимания на национальность, внешний вид и акцент.

Среди мальчишек инциденты на национальной почве появились только в последние мои детские годы и, особенно, в подростковом возрасте, хотя случались не так часто. Например, повздорив с кем-нибудь из мальчишек, соседей по нашему многоквартирному дому, можно было услышать в свой адрес «жид» или «жиденок». В этом случае драка была неминуема. Даже не осознавая глубину оскорбления, мне, семи- или восьмилетнему мальчишке, было обидно слышать в свой адрес гадкое прозвище и я, не отдавая себе отчета в том, чем же это прозвище так обидно, пускал в дело кулаки. Неприятным эпизодом вспоминается и то, как однажды в школе одноклассники собрались на задней лестнице и рассматривали забытый учительницей журнал класса, о чем-то шепчась и водя пальцами по списку учеников на последней странице, где указывалась национальность каждого, и затихая, глядя исподлобья и уходя в сторону, если я к ним приближался.

Наверное, детскую самоидентификацию по национальному признаку можно рассматривать как естественный социально-психологический процесс. Видимо поэтому, вступая в подростковый возраст и прислушиваясь к разговорам взрослых людей, дети начинают обращать все большее внимание на то, что их отличает друг от друга: кто и как одет, у кого какая прическа и цвет волос, у кого более крепкие мышцы, и кто вызывает уважение и кому подчиняются, а кому нет, и т.д. Сюда же относится и ощущение инаковости: особенности в чертах лица и во внешнем виде, по-иному звучащие фамилии, уничижительное отношение взрослых к людям другой национальности или социального статуса. И пусть это происходит не постоянно, а лишь время от времени, — каждый такой штрих откладывается на чуткий слух и пристальный взгляд подростка. Социальная жизнь родителей и знакомых взрослых постепенно вовлекает подростка и подсказывает, к какой группе или категории людей относят себя его близкие, а, следовательно, принадлежит и он сам.

Конечно, в уличной среде мне приходилось сталкиваться и с дразнилками типа «жид пархатый, номер пятый» или «жид-жид по веревочке бежит». В детские и ранние подростковые годы эти случаи быстро забывались, хотя думаю, что в подсознании всё оставалось. Однако я не расценивал эти выпады как серьезную ненависть по отношению к себе как к еврею. Что касается термина «антисемитизм», то я уверен, что в детстве он был мне незнаком. Я также не припомню, чтобы среди взрослого населения нашего города возникали какие-либо конфликты на национальной почве. Правда, надо учесть, что, как я упоминал выше, в Клинцах всегда был высокий процент еврейского населения (по крайней мере, с конца 19 века и до начала Второй мировой войны), так что, думаю, люди привыкли к такой демографической особенности и поневоле притирались друг к другу.

Отступление: Кто я?

Я думаю, что осознание своей инаковости происходило в той или иной степени и с другими еврейскими детьми, жившими в русском окружении. Этот процесс я обдумывал и анализировал, конечно, уже будучи во взрослом возрасте. Как нередко отмечалось в различных воспоминаниях, родители еврейских детей говорили им о том, что они, дети, должны лучше учиться, чтобы иметь более широкие и глубокие знания в различных областях и быть более подготовленными в профессиональном плане, чем русские. То есть, не говоря об этом напрямую, детей с ранних лет готовили к тому, что впоследствии они обязательно столкнутся с дискриминацией по отношению к себе. Обратной стороной такого безусловно реалистичного подхода к подготовке своего ребенка к жизненным трудностям, являлось возникающее у него чувство неполноценности, выраженное в инаковости: ты — иной, чем другие. И подсознательно многие дети и подростки старались от этого чувства избавиться.

Такие попытки проявлялись, на мой взгляд, в поиске окружения, в котором можно было бы чувствовать себя более-менее комфортно. В результате, начиная с подросткового возраста, дети стремились примкнуть или создать вокруг себя один из двух видов социального окружения. В первом случае это была группа сверстников-евреев, обособленная по признаку национальности, веры, традиций, или, в общем случае, культуры. Все это зависело от глубины погружения ребенка с раннего детства в еврейскую культуру и традиции, поддерживаемые в семье. Во втором случае, наоборот, подростки, по возможности, максимально дистанцировались от еврейства и традиционной еврейской культуры, пытались влиться в русское окружение и стать (быть принятым) его частью. Это могло проявляться в выборе друзей, характере поведения, повадках, используемой лексике. Такое поведение с годами входило в привычку, и ребенок или подросток чувствовал себя принадлежащим к этому окружению. Хотя члены такого социума могли — и так, в основном, и происходило — считать иначе. Этим я объясняю причины возникающей особенности самоощущения у ребенка.

В нашей семье еврейские традиции если и соблюдались, то весьма поверхностно, и ограничивались, например, тем, что родители иногда общались между собой на идиш (особенно когда хотели, чтобы я или сестра не поняли, о чем они говорят) или в том, что на Песах в доме всегда ели мацу вместо хлеба. В остальном — судя по моим воспоминаниям и выводам — родители (отец 1914 года рождения, мама — 1919) были абсолютно не религиозные и, видимо, глубоко советские люди.

Нас с сестрой на пять лет моложе меня родители также воспитывали как советских детей. И это несмотря на то, что мой дедушка по отцовской линии (1875 года рождения), проживавший с нами в одной квартире последние годы его жизни (то есть, когда мне было от одиннадцати до семнадцати лет), в отличие от моих родителей, был глубоко религиозным человеком, и проявления этой религиозности я наблюдал постоянно. Он не просто ежедневно посещал синагогу, но проводил в ней целый день. Что не удивительно, поскольку он был коэном, хотя в семье это никогда не обсуждалось. Я получил подтверждение этому факту только несколько лет назад, когда стал глубже изучать генеалогию семьи. А в те годы меня удивило только то, что на похороны моего, как мне казалось, очень старого (действительно, он скончался в возрасте 93 лет) и почти не говорившего по-русски деда собралось несколько сотен человек, буквально запрудивших перекресток и близлежащие к нашему дому участки улиц. И это в нашем небольшом по населению городе. Но и это наблюдение не вызвало у меня вопроса, почему проводить его собралось столько народа, — что, как я понимаю теперь, характеризовало меня как молодого человека, очень далекого от жизни моего дедушки и от религии в целом.

Глядя назад, я прихожу к выводу, что в подростковом возрасте у меня происходил процесс ассимиляции и формировался стереотип по второму варианту поведения, о котором я упоминал выше. Это проявлялось, к примеру, в том, что еврейские девочки из моего школьного и уличного окружения практически не привлекали моего внимания. С тех юных лет моими подругами (а во взрослые годы и женами) были девушки и женщины только русской национальности, хотя я никогда не скрывал того, что я еврей. Девочки еврейки не вызывали у меня отторжения, но желания быть с ними ближе у меня никогда не возникало. В целом, я относился к ним индифферентно. Предпочтений в общении с мальчишками у меня не было, мне было все равно, русские они или евреи. Но в целом, я чувствовал, — особенно по отношению к людям старшего возраста, — что евреи мне ближе. С другой стороны, в силу постоянного общения с русскими людьми, жизни в русскоязычной среде, чтения русской литературы, ассимиляция продолжалась. Вот такой, если хотите, парадокс, который не являлся чем-то уникальным в тех жизненных обстоятельствах, в которых находился не только я, но и многие мои сверстники.

Школьные годы

Первой развилкой, которая повлияла на течение, а вернее, на направление моей дальнейшей жизни, можно считать историю с поступлением в Московскую военно-музыкальную школу в 1960 году. По запросу из Москвы с требованием отобрать и направить школьника с музыкальным образованием для продолжения учебы в военно-музыкальной школе, совместным решением Брянского областного отдела образования и областного военного комиссариата была предложена моя кандидатура как круглого отличника в обеих школах, общеобразовательной и музыкальной.

Московская военно-музыкальная школа была учреждена в 1937 году и называлась 2-я Московская школа военно-музыкантских воспитанников Красной Армии. С 1960 года школа была переименована в Московскую военно-музыкальную школу. В ней готовили музыкантов для комплектования военных оркестров Вооружённых сил СССР. Выпускники школы получали в дальнейшем возможность поступления на дирижерские факультеты музыкальных консерваторий, по окончании которых им предоставляли работу дирижерами военных оркестров. Такое предложение выглядело престижным и заманчивым в плане дальнейшей музыкальной карьеры, и мои родители приняли его.

Мне исполнилось одиннадцать лет. Я проводил летние каникулы, как обычно в последние четыре года, в Грузии. По этой причине и поскольку решать надо было срочно, решение было принято моими родителями без моего ведома. Мне же сообщили о нем за несколько дней до начала вступительных экзаменов. Меня привезли из Кутаиси в Москву, и туда же, в Серебряный Бор, где располагалась школа, приехал из Клинцов мой отец. Как сейчас помню, все поступающие мальчики спали со своими отцами в брезентовых палатках, установленных посреди леса на территории школы.

Я успешно сдал все вступительные экзамены и прошел обязательную медицинскую комиссию. Через несколько недель в городской военкомат из Москвы пришло решение. Оно было отрицательное и мотивировано тем, что у меня обнаружили близорукость. И хотя, как оказалось в дальнейшем, небольшая близорукость у меня действительно появилась к этому возрасту, как причина отказа в учебе это выглядело сомнительным.

Справедливости ради скажу, что на этом дело не закончилось. Наступило первое сентября, начался новый учебный год. Прошло несколько недель. И вдруг — новая неожиданность. Мои родители получают из областного военкомата официальное письмо, в котором говорится, что окончательным решением руководства военно-музыкальной школы я считаюсь успешно прошедшим вступительные экзамены и могу быть зачислен на первый курс обучения. Мне предложено приехать в Москву и приступить к учебе. Что касается близорукости, то принято решение о моем лечении от этого заболевания.

На ответ нам дали буквально несколько дней. Судя по тому, что это событие прочно сохранилось в моей памяти, думаю, что решение родителям далось нелегко. Что касается меня, то я принял ситуацию в том виде, как она сложилась: пусть все остается, как было. Родители поддержали меня, как, впрочем, и в любых решениях в моей дальнейшей жизни.

С чем были связаны два взаимоисключающих решения о моем приеме в школу? Каковы были их истинные причины, так и осталось для нас неизвестным. Но то, что на принятие окончательного решения было потрачено несколько недель, указывает на определенную сложность проблемы, возникшей перед руководством школы.

Не думаю, что первоначальный отказ был вызван моей национальностью, ведь в документах, поданных для поступления, было указано, что я еврей. Тем не менее, именно национальность была воспринята моими родителями в качестве причины отказа, и потому спустя несколько лет, при получении паспорта, родители предложили мне поставить в документе фамилию матери, Симоновский, взамен фамилии отца, Кукуев, которая стояла в моем свидетельстве о рождении. Видимо, по их мнению, советский вариант оригинальной фамилии отца (Кукуй) хоть и звучал «менее» еврейским, все же фамилия Симоновский казалась им более «благозвучной». Теперь можно лишь улыбнуться, сравнивая две эти фамилии, каждая из которых звучит неоднозначно для русского слуха.

Поступление в институт

Буквально через год после получения паспорта на вновь приобретенную фамилию, я снова столкнулся с дискриминационным решением вступительной комиссии — на этот раз в уже более серьезной ситуации: при поступлении в институт. Эта история, как это ни удивительно, тоже связанная с дефектом зрения, стала еще одной, новой развилкой на пути моей жизни и конкретно определила ее новое направление, к чему, говоря откровенно, я готов не был.

Итак, в 1966 году я закончил среднюю общеобразовательную школу с золотой медалью и поехал в Москву поступать в институт. К тому времени я достаточно четко понимал, какая профессия и специальность меня интересует и в какой области я хочу получать высшее образование. Еще учась в школе, я заинтересовался химией. Этому, безусловно, способствовали обе учительницы химии, преподававшие мне предмет. Будучи в восьмом классе, мы с моим школьным другом устраивали химические опыты у него на кухне, пока родителей не было дома. Как я помню, у нас что-то булькало, шипело, шел дым, и по квартире разносился сильный запах, после чего надо было срочно проветривать все комнаты.

К окончанию десятого класса я частично прочел институтские учебники по органической и физической химии, а также по общей химической технологии. Помимо этого, меня интересовала история жизни выдающихся ученых-химиков и история самой науки.

Поначалу я решил попытаться поступить в Московский физико-технический институт, один из лучших вузов страны, приемные экзамены в котором начинались в июле, на месяц раньше, чем во всех других институтах. Но, приехав в город Долгопрудный, где располагался Физико-технический институт, пройдя предварительные консультации, ознакомившись с примерами вопросов на вступительных экзаменах предыдущих лет и поговорив с другими абитуриентами, я оценил свою подготовку недостаточной для поступления в этот институт. Как альтернативный вариант я рассматривал Московский химико-технологический институт имени Менделеева.

Несмотря на настойчивое пожелание родителей и московских родственников, чтобы я поступал в Московский мясо-молочный институт (на что у них были причины, несущественные для меня), я настоял и подал документы в Химико-технологический институт. Причем я четко знал, что именно я хочу изучать в этом институте и в какой области я хотел бы впоследствии работать. Это — радиационная химия и химия получения и разделения изотопов.

По правилам поступления в вузы (по крайней мере, в те годы), для того чтобы быть зачисленным в институт, окончившему среднюю школу с золотой медалью требовалось сдать только профилирующий предмет, но на отлично. В моем случае таким предметом была химия, о чем мне было сообщено, и была назначена дата сдачи экзамена. Я без проблем успешно сдал экзамен, но, когда зашел на следующий день в приемную комиссию, чтобы получить подтверждение о поступлении, передо мной извинились и сообщили, что по какой-то случайности я был неправильно информирован и что на самом деле я должен сдать еще и комбинированный (письменный и устный) экзамен по математике. И только при сдаче этого экзамена на отлично я буду принят в институт. День сдачи экзамена был тут же назначен, и, спустя пару дней, слегка волнуясь (математику я знал несколько хуже, чем химию), я вновь появился в институте на Миусской для сдачи нового экзамена. И… ура, сдал его на отлично!

Но тут возникла новая коллизия. Из приемной комиссии мне сообщили, что для поступления на выбранную мною специальность я должен дополнительно пройти специальную медицинскую комиссию. Ну что ж, несколько неожиданно, но ничего страшного я здесь не усмотрел и никакого подвоха не ожидал. Мне было семнадцать лет, и, хотя я не был выдающимся спортсменом, но на здоровье, по большому счету, жаловаться не приходилось. Стандартные медицинские комиссии я проходил и ранее, и мне никогда не указывали на какие-либо проблемы со здоровьем, за исключением уже упомянутого случая при поступлении в Военно-музыкальную школу.

По завершении комиссии следовало ждать официального заключения о приеме в письменном виде. И я его получил через несколько дней. Заключение гласило, что мне, как страдающему близорукостью, не рекомендуется работать с изотопами, и предлагалось зайти в приемную комиссию для получения заключительного решения о поступлении в институт. На следующий день состоялся разговор с представителем приемной комиссии. По медицинским показаниям (вновь близорукость!) мне был дан категорический отказ в поступлении на выбранную мною специальность, и тут же было предложено передать документы на факультет нефтехимического синтеза, на который я сразу считался бы принятым.

Тут до меня, хотя и медленно, но начала доходить истинная причина отказа в поступлении на выбранную специальность. А родственники и знакомые еще больше прояснили эту причину. Процент евреев, поступающих в медицинские институты, в университеты на медицинские факультеты и на некоторые специальности в других вузах, среди которых были те, где готовили специалистов для работы в военной и ядерной промышленности, был ограничен. A выбранное мной направление как раз и относилось к области ядерной энергетики.

Вот здесь-то я, со своим юношески-максималистским подходом, и психанул: ах, раз так, вы не позволяете мне учиться там, где я хочу, я вообще не буду поступать в ваш институт. Ни о какой учебе по специальности Нефтехимический синтез я и слушать не хотел, будучи глубоко оскорбленным решением приемной комиссии. Мои московские родственники и их знакомые вновь настойчиво предлагали подумать о поступлении в следующем году на химические факультеты таких институтов, как Химико-фармацевтический, Текстильный или тот же Мясо-молочный. В текущем году сезон приемных экзаменов для абитуриентов на дневные отделения уже закончился, а вечерних отделений в этих институтах или не было, или для поступления на них нужна была московская прописка. Но такой вариант мне не подходил, так как в следующем году мне грозил призыв на воинскую службу.

К такой перспективе я готов не был. И поэтому принял предложение моих родственников, живших во Владимире, городе, расположенном примерно в 180 км к востоку от Москвы, где незадолго до того филиал Московского института машиностроения был реорганизован во Владимирский вечерний политехнический институт.

Здесь я хочу поблагодарить всех членов моей «большой» еврейской семьи (моих родителей и ближайших родственников), которые поддерживали меня все месяцы, проведенные мною в попытках поступления в вузы.

Сдав, в который уже раз, очередной вступительный экзамен, я поступил и начал учиться на химико-технологическом факультете Политехнического института по специальности Технология переработки пластмасс. Собственно, особо выбирать мне не пришлось, поскольку на вновь организованном факультете специальностей было всего две: Технология переработки пластмасс и Процессы и аппараты химической технологии. Ни та, ни другая меня не интересовали, но что поделаешь…

Первые годы работы в НИИ

Для разрешения на учебу на вечернем отделении требовалось, чтобы студент подтвердил свой рабочий статус. Надо было устраиваться на работу и, желательно, по специальности, близкой к выбранной в институте. И вновь моя «большая» еврейская семья помогла мне. Я хорошо запомнил факт такой помощи и в своей дальнейшей жизни тоже всегда старался такую помощь оказывать.

В случае, о котором я хотел бы рассказать, мне помог мой дядя, Израиль Михайлович Гиршевич, работавший в те годы директором областного драматического театра. Он обратился к своему знакомому, профессору Политехнического института Вениамину Израилевичу Ракову, с просьбой помочь устроить меня на работу, связанную с химией. Тот, в свою очередь, связался со своим знакомым, Дмитрием Васильевичем Бушениным, работавшим в Научно-исследовательском институте синтетических смол (НИИСС) начальником лаборатории автоматики, а тот, в свою очередь, — с главным инженером НИИСС Наумом Борисовичем Ротенбергом. После встречи и беседы с каждым из них, в возрасте семнадцати лет я был принят на должность лаборанта в лабораторию, руководимую женой Бориса Наумовича, Ией Петровной Ротенберг.

Так прошло несколько лет. За эти годы я закончил Политехнический институт и уже работал в другой лаборатории, под руководством Александра Петровича Кафенгауза, занимая инженерные должности. В середине 70-х годов, сдав экзамены кандидатского минимума, я поступил в заочную аспирантуру при НИИСС и был переведен на должность младшего научного сотрудника.

Наряду с фундаментальными исследованиями, в нашей лаборатории разрабатывались технологии синтеза новых полимеров. Внедрение технологии производства таких полимеров требовало посещения заводов для работы на промышленных линиях. Один из заводов, который я посещал наиболее часто, относился к Министерству Среднего Машиностроения СССР (производство порохов, снарядов, химических материалов и компонентов для использования в оборонной промышленности). Как известно, для работы на таких производствах требовалось разрешение или так называемый «допуск» от Первых отделов: отделений КГБ на предприятиях. Кроме того, наличие допуска требовалось для разрешения на ознакомление с иностранными патентами и статьями с грифoм секретности, хранившимися в архивах Первых отделов.

Тематика НИИ, в котором я работал — а это был один из ведущих отраслевых институтов, входящих в структуру Министерства химической промышленности СССР — была разноплановая. Этот институт был головной научно-исследовательской организацией по нескольким проблемам, связанным с разработкой синтетических материалов. В частности, лаборатория, в которой работал я, относилась к отделу, разрабатывающему технологии производства полимеров специального назначения. Такие полимеры, в силу широкого спектра их свойств, могли использоваться в различных областях, в том числе, в оборонной промышленности.

Вербовка

Здесь я хотел бы остановиться на одном эпизоде, который «обогатил» мой опыт общения с КГБ. Такой опыт наверняка приобрели и многие другие — каждый в свое время. Тем не менее, результат такого знакомства мог для разных людей проявиться по-разному. А теперь — по порядку.

Я расскажу о том, как меня вербовал КГБ. Не многие люди хотят вспоминать о таком опыте и, тем более, описывать его. Но я постараюсь припомнить и описать весь процесс в деталях: o причинах, по которым ко мне был проявлен интерес; о методах, использовавшихся, чтобы склонить к сотрудничеству; и о страхе, который я в определенный момент испытывал.

Известно, что КГБ производил вербовку разными способами, что люди соглашались сотрудничать и доносить по различным причинам: бесплатно, по патриотическим и идеологическим мотивам; за денежное вознаграждение; за обещание помощи в профессиональном росте или продвижения в политической карьере; из-за угрозы родным или близким; из-за обещания раскрыть внебрачные связи или какие-либо интимные подробности. За многие годы существования КГБ в его различных ипостасях эта организация разработала множество различных вариантов обработки людей с учетом их индивидуальных характеристик и личных обстоятельств. Я расскажу про мой собственный опыт.

Описываемый период относится к середине и второй половине 70-х годов. Одним из проектов, которыми я руководил, являлась разработка полимерного материала, устойчивого к действию солнечного излучения. В дальнейшем такие материалы нашли свое применение в качестве промежуточных слоев бронированных стекол, в частности, при изготовлении фонарей самолетов в истребительной авиации. Началом второго проекта, впоследствии — видимо, в силу особой секретности, — переданного для экспериментальной работы в другие организации, было составление обзора и анализ патентных материалов по разработке покрытий специального назначения для подводных частей судов и поверхностей подводных лодок.

Отмечу, что ознакомление с иностранными патентами, имеющими соответствующие грифы секретности, было возможно только в помещении Первого отдела. Вынос любых материалов за пределы помещения отдела был, разумеется, запрещен. Кроме того, необходимо было оформить подписку о неразглашении полученной информации.

По окончании ознакомления с прочитанными материалами требовалось предоставить закрытый отчет, включающий, помимо анализа данных, описание того, как именно полученная информация помогла в разработке новых материалов. Такой отчет обязан был быть написан со всеми требуемыми деталями. Подобных отчетов по различным патентам мною было составлено несколько. В эту работу, насколько я помню, было вовлечено еще четыре человека, включая, естественно, начальников Первого и иностранного отделов, а также руководителя моего технологического отдела и, непосредственно, заведующего моей лаборатории.

Еще одной причиной, по которой требовалось наличие допуска, было получение разрешения на сотрудничество с иностранными специалистами. НИИСС и, в частности, отдел, в котором я работал, имел контакты с иностранными компаниями, как из капиталистических, так и из социалистических стран. С последними — в рамках Совета Экономической Взаимопомощи и межправительственных программ — институт достаточно плотно сотрудничал, в том числе, с ГДР и Чехословакией. В круг специалистов, допущенных к работе с иностранными компаниями и научно-исследовательскими организациями, входили отдельные сотрудники отдела, выполняющие советскую часть совместных проектов. Этим сотрудникам было позволено контактировать, встречаться, выезжать в командировки и непосредственно работать с иностранными специалистами и делегациями. Во второй половине 70-х годов я был включен в состав сотрудникoв для работы с иностранными специалистами из так называемых «стран народной демократии».

При этом, после каждой встречи, командировки, или любого другого варианта обсуждения результатов совместной работы следовало составлять подробный отчет. Одновременно, как бы невзначай, проскакивали посторонние вопросы, не относящиеся к теме работы. А именно: «Не задавали ли иностранные коллеги вопросов общего характера, например, как протекает жизнь в стране, довольны ли вы, как работают органы местного управления и государственные органы, что говорят об этом ваши друзья и знакомые, есть ли какие-то вещи, факты, события, которые им не нравятся?» И хотя ответов у меня не было, так как и не было подобного обсуждения, такой подход и вопросы, не относящиеся непосредственно к рабочим проблемам, смущали меня. Но когда я однажды обратился к коллегам, которые, так же, как и я, работали с иностранцами, и спросил, отчитываются ли они по всем темам и вопросам, поднимаемым в процессе общения с иностранцами, мои собеседники удивленно посмотрели на меня, как будто я сморозил какую-то глупость. Отсюда я сделал вывод, что все это в порядке вещей и беспокоиться по этому поводу не имеет смысла.

Спустя некоторое время я понял, что, хотя некоторые из задаваемых вопросов явно не относились к теме отчета, на самом деле они не были случайными. Это был метод предварительной подготовки к переводу разговора в русло получения информации о коллегах и знакомых. И когда такие вопросы начали задавать, что говорится, в лоб, напрямую, моя позиция уже была продумана и ответ готов, например: «Нет, мы не обсуждаем вопросы политического характера, хотя, конечно, людям не нравится, как работают многие местные чиновники, да и, в целом, бюрократия, которая давит». После нескольких попыток выудить из меня какую-либо «полезную» информацию, такие вопросы прекратились.

Ощущение опасности

Осознание принадлежности к еврейскому народу складывалось у меня по мере взросления и формировалось из многих деталей приобретаемого жизненного опыта. Его основой являлось общение: в детстве — с ребятами, с которыми я жил в одном доме, и с одноклассниками, а по мере взросления — с родственниками, с друзьями и знакомыми моих родителей, со школьными учителями. Естественно, это продолжалось и потом, когда я уехал от родителей и стал жить самостоятельно. Разговоры с друзьями, знакомыми, сокурсниками в институте, коллегами по работе, чтение книг, газет, просмотр кинофильмов и театральных спектаклей, а также анализ всего вышеупомянутого, — все то, из чего складывается социальный жизненный опыт, влияло на мою самоидентификацию.

В процессе работы мы с коллегами обсуждали, конечно, не только полученные экспериментальные данные, но и другие интересующие нас темы. В частности, с некоторыми коллегами-евреями мы говорили о том, что было бы интересно и полезно изучать историю, традиции и язык нашего народа. Как это можно было бы организовать, где достать необходимую литературу, кто бы мог помочь с изучением иврита, кому из наших еврейских знакомых и коллег это было бы интересно, с кем из наших друзей и знакомых, интересующихся подобными вопросами, но живущих в других городах, в основном, в Москве или Ленинграде, можно было бы связаться? Вопросов сразу появлялось много. Однако это были случайные и отрывочные разговоры, происходившие время от времени, без предварительной договоренности, а тем более последующих действий.

Однажды у меня в лаборатории раздался телефонный звонок, и меня пригласили зайти в Первый отдел. Ничуть не сомневаясь в том, что вызов связан с поступлением очередного иностранного патента, я пришел в отдел. Там меня ждал человек, представившийся сотрудником идеологического отдела районного комитета партии. Он поинтересовался у меня о моих контактах с некоторыми коллегами и темами наших разговоров. Я ответил, что работаю над кандидатской диссертацией, и мы проводим и обсуждаем совместные эксперименты. На это мне было замечено, что, как им стало известно, мы обсуждаем не только результаты экспериментальных данных, но и некоторые темы, выходящие за рамки нашей совместной научной работы. Я ответил, что не вижу здесь ничего особенного, потому что людям свойственно общаться по разным вопросам, интересующим их. На просьбу конкретизировать круг вопросов я ответил, видимо, уклончиво и без подробностей. Наверное, поэтому, поинтересовавшись, с кем именно я сотрудничаю и по каким темам, сотрудник сказал, что наш разговор не закончен и будет вскоре продолжен.

И действительно, через пару недель снова раздался звонок. Некто, представившийся сотрудником КГБ, предложил мне подойти для разговора. Был назван адрес одной из городских гостиниц и номер комнаты, куда следовало явиться. Таких встреч было несколько, и их проводили разные сотрудники. С самого начала я был проинформирован о том, что им известно о моих разговорах с коллегами на еврейские темы. Делать это в дальнейшем мне не рекомендовалось, ибо в противном случае относительно меня будут сделаны выводы, которые повлияют в будущем на мою научную работу, подготовку диссертации, участиe в научных конференциях и возможность публикации моих работ в научных журналах.

Само по себе это было весьма неприятно, хотя все обошлось только словами, и никаких реальных действий предпринято не было. Мои возражения на сказанное, заключавшиеся в том, что изучение культуры и традиций народа, к которому ты принадлежишь, это нормальное явление, приняты не были. A через короткий промежуток времени я вновь был приглашен на разговор. На этот раз со мной разговаривал сотрудник, специализирующийся, по всей видимости, на политических вопросах. Мне была, по сути, прочитана лекция о международном положении и об угрозе империализма, фашизма, национализма и его разновидности — сионизма, как антигуманистических идеологий, предназначенных бороться против идей коммунизма и направленных на развал советского государства и общества. Помнится, этот сотрудник передал мне книгу об опасности сионизмa. Название я, конечно забыл, но фамилия автора осталась в памяти: Цвигун. Позже я узнал его полное имя: Семен Цвигун, бывший первым заместителем председателя КГБ СССР.

Следующая встреча была по их сценарию, видимо, заключительной и, не в пример предыдущим, реально напугала меня. Требование, предъявленное мне, было конкретное и жесткое. От меня потребовали прекратить любое общение, посвященное знакомству с национальными традициями и историей еврейского народа, а также изучению иврита. В противном случае мне было обещано повторение судьбы одного из моих двоюродных братьев, Валерия Кукуя.

Отступление: История брата и возможные последствия

Чтобы было понятно, о чем идет речь, я кратко перескажу ту информацию, которую впервые услышал на последней встрече с сотрудником органов. Но для начала надо сказать, что у меня было девять двоюродных братьев и одна двоюродная сестра. Так сложилось, что о существовании их всех я, конечно, знал, но если с некоторыми я был знаком лично и более-менее близко, то некоторых, так уж сложилась жизнь, не встречал никогда, вплоть до 90-х годов.

О Валерии Кукуe в семье не вспоминали и ничего не рассказывали. А поскольку я никогда его не встречал, то не особенно и интересовался. Лишь однажды, как-то вскользь, я услышал, что он, якобы, живет где-то за границей.

И вот сотрудник КГБ рассказывает мне, что мой брат был антисоветчиком и сионистом, был арестован и осужден в начале 70-х годов, посажен в исправительно-трудовой лагерь, где отсидел несколько лет, и затем был выслан из страны. Обо всем этом было сообщено в нескольких фразах, зато потом много времени было посвящено информации о нем, как о предателе Родины, о справедливости приговора и о том, что подобным людям не место в нашей стране. Затем было произнесено еще много патриотических фраз, а в заключение подведен итог и сделано прямое предупреждение, что если я продолжу заниматься еврейской тематикой, то меня ожидает тот же путь, который прошел мой двоюродный брат прежде, чем был выслан из СССР.

Лишь после развала СССР я узнал подробности о жизни Валерия, который был, как оказалось, одним из активистов еврейского эмиграционного движения. Суд над ним летом 1971 года по обвинению в клевете на советский строй был одним из многих других похожих политических процессов. В обвинительном заключении было сказано, что «…Кукуй с 1964 по 1970 г. устно распространял сведения, порочащие внутреннюю и внешнюю политику СССР (утверждая, что в СССР существует антисемитизм и нет свободы слова…)», а также «размножал и распространял литературу, порочащую советский государственный и общественный строй.»

Моя жизнь во второй половине 70-х годов складывалась непросто. Несколько обстоятельств сложились воедино. С одной стороны, серьезная нагрузка в профессиональной сфере: большой объем экспериментальной исследовательской работы, начало написания диссертации, подготовка к выступлениям на конференциях, написание и подача статей в журналы, переписка с редакторами, добавленная экспериментальная работа по синтезу и тестированию материалов, постоянные командировки на заводы по внедрению технологии и в другие организации для проведения специальных исследований и испытаний.

В дополнение ко всему сказанному, проблемы в семье создавали тяжелую ситуацию, из которой надо было искать какой-то выход. А тут еще надо было как-то реагировать в ответ на давление и реальные угрозы со стороны КГБ. Скажу одно: сложившаяся ситуация весьма усложняла мою жизнь, выглядевшую до последнего времени относительно благополучно. Я чувствовал, что устоявшаяся жизнь может рухнуть в одночасье. И я прекратил с кем-либо обсуждать еврейские темы.

Работа над диссертацией

Я сосредоточился на рабочих делах и посвятил все свое время исследовательской деятельности, необходимой для защиты диссертации. Во многом мне помогли люди, имена которых я приведу здесь с глубокой благодарностью. С некоторыми из них я встречался лишь единожды, с другими — неоднократно, а были и те, с кем я работал постоянно в течение многих лет. Кого-то я упоминал ранее, о ком-то скажу здесь впервые.

Как я уже писал в начале моего повествования, я сам выбирал, у кого и чему мне учиться и в каком направлении расширять и углублять свое образование и знания. Но, так или иначе, каждый из упомянутых мной коллег обогащал мой профессиональный опыт в своей области научных знаний, а все они вместе — тем, что можно назвать жизненным опытом — пониманием человеческих взаимоотношений.

К таким людям я отношу моих старших коллег: Евгения Петрова, Феликса Крючкова, Августа Сименидо, Вадима Жаркова, Леонида Турецкого, Николая Наймарка, Фаата Самигуллина, Владимира Непышневского. Более близкие, даже в чем-то дружеские отношения у меня сложились с Глебом Гладковским и Марком Пригожиным, с которыми я мог поговорить не только о науке, но и о жизни, причем в самом широком смысле.

Особые взаимоотношения у меня сложились и с Александром Петровичем Кафенгаузом. Я глубоко благодарен ему за то, что он не только разглядел во мне, двадцатилетнем молодом человеке, будущего исследователя и взял на работу в возглавляемую им лабораторию, но и способствовал моему быстрому росту как инженера и научного сотрудника, а также явился инициатором моего поступления в аспирантуру и дал конкретное направление моей научной деятельности.

В дальнейшем, когда я заинтересовался реологией полимерных систем, то получил большую поддержку от профессора Олега Георгиевича Тараканова-Шориха, который на протяжении всей моей научной работы и в процессе написания диссертации был моим официальным руководителем-консультантом. С его подачи были написаны и опубликованы в журналах Академии Наук СССР несколько статей по профилирующей тематике.

Оба эти человека остались в моей памяти не только как высокопрофессиональные исследователи и ученые, но и как в высшей степени интеллигентные, доброжелательно относившиеся ко мне люди.

Из моего повествования, наверняка можно заметить, что с годами, по мере профессионального роста, в моем окружении появлялось все больше ученых-евреев. Должен отметить, как минимум, четырех выдающихся советских ученых, с которыми мне доводилось общаться в конце 70-х — начале 80-х годов, когда я все чаще стал бывать в московских ведущих академических и отраслевых институтах и посещать семинары, на которые приглашались с докладами ведущие специалисты страны. Так я познакомился с академиком Академии Наук СССР Мартином Израилевичем Кабачником и известными профессорами Александром Исаевичем Шатенштейном, Александром Яковлевичем Малкиным и Юрием Наумовичем Шейнкером. С Кабачником и Шатенштейном у меня было по одной, но очень важной встрече. С Малкиным и Шейнкером у меня состоялись серьезные обсуждения по темам отдельных глав диссертации. Их комментарии оказали большое влияние на стратегию представления и обсуждения теоретических вопросов и полученных экспериментальных данных.

Моя кандидатская диссертация, защищенная в 1985 году, получила положительные отзывы обоих рецензентов: ведущих советских ученых в области уретановых полимеров профессоров Нины Петровны Апухтиной и Анатолия Петровича Грекова. И поскольку фундаментальная часть моих исследований принадлежала к новой научной области, посвященной синтезу и реологии полиуретанов, возникла идея о том, что полученные результаты могли бы послужить хорошим стартом для продолжения исследований реокинетики поликонденсационных процессов на примере полимеризации уретанов, что выглядело как новое научное направление.

Это активизировало мои усилия, направленные на продолжение экспериментальной работы, в результате чего я опубликовал несколько новых статей и получил патенты, которые позволили мне подать заявку на присуждение ученого звания старшего научного сотрудника, что являлось эквивалентом звания доцента для преподавателей учебных институтов и университетов. Вскоре Высшая Аттестационная Комиссия при Совете Министров СССР присвоила мне это звание. Таким образом, открывался путь к дальнейшей работе, которая со временем могла быть представлена на соискание докторской степени.

Цель представлялась амбициозной, но для сотрудника технологической лаборатории отраслевого НИИ, где основной деятельностью была разработка и внедрение новых технологий, — мало осуществимой. Для этого надо было либо менять место работы и переходить в систему Академии Наук, либо работать параллельно в учебном институте, где можно было бы руководить подготовкой новых кандидатов наук. Более того, работать над докторской диссертацией в звании старшего научного сотрудника на должности руководителя группы в лаборатории, заведующий которой также имел степень кандидата наук, мне бы не позволили, о чем мне откровенно было заявлено.

Новое время

Шли последние годы девятого десятилетия двадцатого века — периода, которому в дальнейшем было дано название «перестройка». Открылись границы, началось относительно свободное движение сырья, материалов и товаров, частная собственность вышла из-под запрета, была разрешена такая форма хозяйствования как кооперативы, стали меняться направления движения финансовых потоков и управляющие ими люди, и наконец, наступил 1991 год, когда прекратила существование страна под названием СССР

В этой ситуации мысли о продолжении научно-исследовательской работы над докторской диссертацией были отложены, как думалось, на время, но оказалось — навсегда. Лаборатории теперь уже научно-производственного объединения, в которое был преобразован НИИ, начали ускоренно трансформироваться в так называемые малые предприятия, хотя и под эгидой генеральной дирекции объединения. Быстро набирали темп частные методы хозяйствования, была разрешена аренда лабораторных и производственных площадей и оборудования, ослаблены ограничения финансового планирования.

Заведующий лаборатории, в которой работал я, — убежденный коммунист — отчаянно сопротивлялся переходу к частной собственности. Я предпринимал огромные усилия, убеждая ведущих сотрудников лаборатории организоваться и убедить нашего начальника трансформировать нашу лабораторию в научно-производственную компанию как вид малого предприятия. Но только спустя несколько месяцев, видя неоспоримые преимущества новой организации работы, а в основном, убеждаясь на примере других, уже работающих малых предприятий, что можно зарабатывать самим и платить своим сотрудникам гораздо большие зарплаты, он согласился двинуться по пути такой трансформации.

Я, как инициатор этого процесса, постарался быстро зарегистрировать наше предприятие. Учредители предложили меня на должность директора, и я активно взялся за работу. Тому, кто проходил подобный путь, не надо рассказывать, сколько энергии, сил и времени требовалось, чтобы поставить этот «поезд» на рельсы и привести его в движение.

В конечном итоге, структура компании была отлажена и приведена в действие. Перечислю только самые важные вопросы, к решению которых надо было приступать незамедлительно: переговоры и оформление договоренностей с поставщиками сырья и заказчиками продукции; вопросы ценообразования и согласование цен с поставщиками и потребителями продукции; работа с таможенной, санитарной и пожарной инспекциями; решение вопросов аренды площадей и оборудования; выстраивание отношений с генеральной дирекцией объединения; составление штатного расписания и согласования по оплате труда сотрудникам и наемным работникам; отладка работы всей бухгалтерии. Не обошлось и без знакомства с теми, кого тогда называли «крышей». Правда, поначалу наши доходы были невелики, и эти ребята от нас как-то отстали. (Удивлялся, как это они раньше генеральной дирекции узнавали о наших доходах. Вот что значило всюду иметь своих людей, включая городскую администрацию).

А тем временем…

Итак: конец 80-х и начало 90-х годов. После примерно десяти-пятнадцатилетней паузы продолжились — а затем и ускорились — процессы массовой эмиграции евреев из страны, тем более что запрет на выезд был отменен. Ситуация с отношением к евреям на бытовом уровне усугублялась усилением государственного антисемитизма. Правоохранительные органы не препятствовали антисемитским акциям и деятельности таких организаций, как пресловутая «Память».

Однажды на входную дверь квартиры, где жили мои родители, был прикреплен лист бумаги, на котором было написано: «Евреи, убирайтесь к себе в Израиль». И это был не единичный случай. Люди передавали друг другу информацию об аналогичных инцидентах. В прессе публиковались подобные истории. У евреев такие выходки вызывали шок. Все это создавало гнетущую атмосферу. Несмотря на то, что мои родители выросли при советской власти и были глубоко советскими людьми, они, как и другие люди их поколения, пережившие войну и хорошо помнящие геноцид евреев, были напуганы, и это чувство страха постоянно усиливалось.

К этому надо добавить экономическое положение населения, ухудшавшееся на глазах. Пустые полки магазинов, отсутствие продуктов ежедневного спроса, перебои с наличием даже хлеба в магазинах значительно усугубляли общую ситуацию, которая напоминала глубоко засевшие в памяти картины тридцатилетней давности: времена Карибского кризиса и угрозы мировой ядерной войны.

Семьи моих родственников начали уезжать на постоянное место жительства (ПМЖ) в другие страны. Основная масса людей двинулась в Израиль, но были семьи, которые решили переезжать в Германию, Австралию и США. Мои ближайшие родственники намеревались репатриироваться в Израиль. И поскольку — уж так сложилось — я был почти единственным «трудоспособным» мужчиной в этом кругу, то во многом взял на себя помощь людям в их сборах и переезде. Таким образом, я вместе с моей женой собирал и отправлял людей из Москвы, Минска и Владимира: кого-то сопровождал до границы, кого-то — и за пределы страны, вплоть до Израиля. В это время я уже всерьез обдумывал детали отъезда и для моей семьи. И хотя необходимость уезжать из страны мне была ясна и ранее, тем не менее, параллельно с участием в организации отъезда родственников, я продолжал и научно-исследовательскую работу, и производственную деятельность, развивая вновь созданную компанию.

Подготовка к отъезду

Сестру с семьей, которые отправились в Израиль в апреле 1991 года, я сопроводил до границы. Они были первой семьей ближайших родственников, с которой я попрощался, отправив их, как казалось, в другую жизнь, и не на время, а навсегда. Для меня это был весьма непростой и эмоциональный момент, когда я проводил взглядом красные огоньки последнего вагона поезда, увозившего их из Чопа. Прошло около полугода, и я буквально на руках отвез мать мужа сестры, — которая несколько дней как потеряла своего мужа, — в Будапешт. Еще через несколько месяцев мы с женой подготовили к переезду моих родителей, живших во Владимире, затем и брата моей матери из Москвы, а также семью родственников из Минска. Поток уезжающих родственников, друзей и знакомых, начавшийся в конце 80-х и продолжившийся в 90-х, нарастал.

В это время я обдумывал план переезда своей семьи в двух вариантах: в Израиль и в США. Репатриация в Израиль, при наличии четкой мотивации и понимания того, почему надо уезжать и увозить семью, не представляла, на первый взгляд, особой трудности, тем более, в организационном плане. Помимо того, там находился большой круг родственников. Что касается получения работы, я считал, что с моим образованием, профессиональной подготовкой, опытом, навыками и активной позицией мне не составит особого труда устроиться по специальности.

Действительно, в один из своих приездов в Израиль я встретился с потенциальными работодателями и в результате заручился предложением владельца одной из химических компаний, расположенных в промышленной зоне Хайфского залива. Он был готов принять меня руководителем отдела по развитию новых технологий в своей компании. Причем, что немаловажно, он был согласен подождать некоторое время, требующееся мне для прохождения процесса репатриации.

С другой стороны, как альтернативный вариант я рассматривал переезд в США. Надо отметить, что к тому времени я уже дважды побывал в Америке, в 1989 и в 1990 годах. Эти поездки можно назвать туристическо-творческими. Во время этих визитов с концертами нашего музыкального коллектива я проехал по многим штатам от Восточного до Западного побережья, включая Средний Запад. Мне удалось близко познакомиться и подружиться с десятками американцев, узнать многое о стране, ее истории, культуре и проживающих в ней людях. Я был уверен, что мог бы встроиться в американскую жизнь без особого культурного шока, хотя также отдавал себе отчет в том, что для жены и сына подобная задача может быть более сложна.

Взвесив все «за» и «против», я решил попытаться проработать этот вариант. Такой случай подвернулся. Семья моих знакомых получилa визу и собралась переезжать на ПМЖ в США. Заканчивался 1992 год. Я подготовил документы, предназначенные для предварительного рассмотрения заявления на переезд на ПМЖ, и передал с уезжающей семьей, чтобы они по приезду в Нью-Йорк направили мои документы в отделение ХИАС (Общество помощи еврейским иммигрантам).

Я понимал, что получение разрешения на въезд в США сопряжено с большими проблемами. Лишь для того, чтобы получить приглашение на интервью в Американское посольство в Москве, требовалось предоставить документ, подписанный принимающей американской семьей и подтверждающий их готовность оказать нам финансовую поддержку, а также документ о наличии родственников, уже проживающих в США. Причем последний принимался только от прямых родственников, в число которых входили, по существующему закону, родители и родные братья или сестры.

Но, к моему большому удивлению, по прошествии всего чуть болeе года я получил приглашение на интервью в американское посольство в Москве. Мне предлагалось подготовиться к интервью и прибыть на него со всеми членами семьи, намеревающимися выезжать со мной. Готовился я тщательно и довольно долго. В конечном итоге, я написал текст о последних двадцати годах своей жизни, включающий, среди прочего, детали моей научной работы и рассказ о попытках изучения истории и традиций евреев, а также иврита, которые, как я упоминал ранее, закончились печально. Описал я подробно и всю историю о вынужденных контактах с КГБ и об их угрозах в мой адрес.

На интервью мне предложили обосновать просьбу о необходимости моего переезда с семьей в США. Поскольку объемом информации и продолжительностью рассказа меня не ограничили, я изложил буквально полностью всю свою историю, которую подготовил заранее. Мне показалось, что я говорил долго и подробно, но в течение всего времени моего рассказа двое сотрудников посольства внимательно меня слушали, не перебивая.

После того, как я закончил свой рассказ, я ожидал дополнительных или уточняющих вопросов либо непосредственно ко мне, либо к жене или к сыну. И снова, к моему удивлению, никаких вопросов не последовало. Нам просто сказали, что мы должны подойти к посольству в этот же день к определенному времени, где нам будет сообщен результат рассмотрения нашего дела. Скажу откровенно, что, судя по отсутствию каких бы то ни было эмоций на лицах сотрудников посольства во время моего выступления, а также по отсутствию вопросов с их стороны, я не ожидал положительного решения.

В указанное время мы вернулись к посольству с невеселым настроением. Из посольства вышел человек со списком и начал зачитывать фамилии, по которым было принято положительное решение. И уже в первом десятке я слышу свою фамилию! От неожиданности я даже подпрыгнул. Этот этап был с успехом пройден. Так и остался без ответа мой невысказанный вопрос, почему по нашей семье было принято положительное решение на въезд по статусу еврейских беженцев, несмотря на то, что мы не скрывали русскую национальность моей жены, а документ, подтверждающий родство, был представлен не от прямого родственника.

Как мне помнится, от нас требовалось въехать в США не позже, чем через восемь месяцев после даты получения положительного решения. Времени оставалось немного. Началась подготовка к отъезду. Необходимо было завершить или передать проекты, которые я вел в научной лаборатории, решить все организационные и текущие вопросы, связанные с работой компании. Одновременно надо было готовить к продаже квартиру и машину, а перед этим — решать, когда освобождать квартиру от мебели и вещей, а также, где жить до отъезда. Тем, кто прошел процесс переезда в другую страну на ПМЖ, этого объяснять не надо.

Времени на то, чтобы все это успеть, катастрофически не хватало. А посольство следовало поставить в известность о планируемой дате отъезда, поскольку им надо было организовать билеты и подготовить наши документы на въезд в США. В силу нехватки времени на подготовку к отъезду, пришлось сдвигать дату выезда на самый конец разрешенного американцами срока. А следовательно, заранее было необходимо получить в Отделе виз и регистрации (ОВИР) заграничные паспорта с разрешением на выезд.

Неожиданная проблема

Но когда заявление на выезд было подано в ОВИР, возникла новая коллизия. Позвонил некто и, представившись сотрудником Федеральной Службы Безопасности (ФСБ), предложил встретиться на предмет выезда моей семьи в США. Понимая, что отказ от встречи может повлечь за собой непредсказуемые последствия, я согласился. При встрече мне было заявлено, что заграничные паспорта и разрешение на выезд мне и членам моей семьи выданы быть не могут, поскольку я имею «допуск» к государственной тайне.

Для меня это заявление было совершенно неожиданным, поскольку, с одной стороны, к тому времени я уже лет десять не пользовался справкой «допуска». В этом не было необходимости, так как в последнее время я не посещал режимные предприятия и не пользовался литературой, находящейся под грифом секретности. А с другой стороны, время для выезда было ограничено американской стороной, и оно уже заканчивалось. Что делать, я не знал. Так прошло несколько дней, и, пока я раздумывал над возникшей проблемой, раздался новый звонок, и мне снова была предложена встреча с ФСБ для того, чтобы вновь обсудить и решить проблему моего выезда.

Впоследствии я понял, что это была операция по хорошо отработанному сценарию, и я наверняка был не первым, к кому она применялась. Мне было заявлено, что поскольку я выезжаю как гражданин Российской Федерации, я обязан соблюдать ряд требований, предъявляемых к выезжающим за рубеж на ПМЖ. А именно: если в моем окружении на новом месте жительства появятся люди с фамилиями, список которых мне будет предоставлен, я должен буду познакомиться с ними поближе, чтобы в дальнейшем, если потребуется, с ними можно было поговорить на темы, которые мне будут переданы. Только в случае согласия мне и моей семье будут выданы паспорта и разрешение на выезд.

Времени на раздумье не было, поскольку было заявлено, что я должен дать ответ здесь и сейчас (Надо признать, что с психологической точки зрения ими все было досконально продумано). Впрочем, мне оно и не требовалось, так как за несколько прошедших дней я многое передумал и проиграл различные варианты поведения при любом развитии событий.

Главной моей целью было любыми путями добиться выезда, иного варианта для меня уже не существовало. На карту была поставлена моя дальнейшая жизнь и жизнь моих близких. Я еще раз удостоверился в правильности и безальтернативности своего выбора. Одно дело, когда ты слышишь истории из жизни других, даже близких тебе людей, другое — когда нечто подобное происходит с тобой и касается членов твоей семьи. Конечно, ни жене, ни сыну я в тот момент ничего не рассказал и своими раздумьями по этому поводу не делился.

Я прекрасно понимал, что мое несогласие с выставленными условиями обернется отказом со стороны органов на выезд моей семьи. Это разрушило бы все наши планы, и допустить этого было нельзя. С другой стороны, ход моих рассуждений был таков: в стране происходят глубочайшие изменения, затронувшие все органы власти, коренным образом меняется вся политическая система, организационные изменения существенным образом затрагивают все министерства, ведомства и государственные службы, уходят люди с одними взглядами, взамен им приходят новые. Этот круговорот, безусловно, затронет и силовые органы. Борьба за властные полномочия, за получение возможности «оседлать» финансовые потоки обязательно затронет и спецслужбы. И им будет не до контроля и исполнения мелких планов, действий, требований, по крайней мере, на этот период безвременья.

И, как показало время, я не ошибся. За все прошедшие годы — теперь уже тридцать лет — никто из российских спецслужб на меня не вышел и никаких просьб или требований я ни от кого не получал. Дав согласие на требование ФСБ, я постарался форсировать наш отъезд, и 1 июля 1995 года мы выехали в США.

Тридцать лет в Америке

Через пять дней после приезда в Сиэтл, расположенный в штате Вашингтон, мне исполнилось сорок шесть лет. Моей жене было сорок пять. Не самые молодые годы для старта в новой стране: другая политическая и экономическая системы, другой язык, другая культура, другие люди, другие законы и порядки, всё — другое. Скажу честно: временами было весьма нелегко. Но я был к этому готов. У меня уже был опыт посещения зарубежных стран. В течение 80-х и в начале 90-х годов я побывал в Западной Германии, Франции, Италии, Чехословакии, Польше, Венгрии, Израиле и США. И когда американцы интересовались у меня, чем отличаются наши страны, США и СССР, я отвечал, что это не разные страны, это — разные планеты. Я не сильно грешил против истины. Именно так это и выглядело.

Первые два месяца мы прожили в доме наших друзей, в семье Питера и Хелен Лауритзен, с которыми мы познакомились и подружились еще в середине 80-х годов. Тогда Хелен, вместе с руководимым ею Хором Мира из Сиэтла, который она основала в 1983 году, и ее муж Питер приезжали с гастролями в СССР. Отмечу, что в начале 60-х годов я закончил музыкальную школу по классу фортепиано, а спустя пятнадцать лет вновь вернулся к музыке, но теперь моим профессиональным хобби было пение. В 80-х годах, в тридцатилетнем возрасте у меня хватало энергии, чтобы помимо научной деятельности, уделять достаточно много времени работе в профессиональном камерном хоре. Именно благодаря музыкальной деятельности я познакомился с семьей Лауритзенов. После нашего знакомства в 1986 году мы несколько лет переписывались с Хелен, а затем встречались с ней во время поездок нашего хора в США. Семья Лауритзенов очень поддерживала мою семью в первые годы нашей жизни в Америке. Можно сказать, что именно Хелен и Питер помогли нам относительно легко встроиться в американскую жизнь.

Неоценимую помощь в первый же месяц после нашего приезда в США мне оказали сотрудники Jewish Family Service, которые подсказали мне, что существует программа помощи по устройству на работу евреям, приехавшим по статусу беженцев, и порекомендовали, к кому можно обратиться в Университете Вашингтона. Одновременно мы сняли апартаменты в Беллвью, одном из городов метрополии Большого Сиэтла. Так началась наша самостоятельная жизнь в новой стране, которая отныне стала нашим домом.

В университете меня принял профессор Бадди Ратнер, известный ученый в области биоматериалов. На его факультете химического инжиниринга я достаточно легко прошел рабочее интервью и был принят на работу в качестве научного сотрудника. В это время в группе Ратнера активно занимались новыми направлениями в разработке биоматериалов, в частности, на основе полиуретанов. Это была моя область исследований в СССР, где у меня было несколько десятков публикаций, в том числе и в журналах Академии Наук СССР, а также более десятка авторских свидетельств на изобретения.

Так продолжилась моя научная деятельность, теперь уже в США, в течение последующих 29 лет. За эти годы я работал научным сотрудником факультетов химического и биологического инжиниринга Университетa Вашингтона, а также сотрудничал с Национальным центром по анализу поверхностей применительно к биомедицинским проблемам. Параллельно, в течение примерно 25 лет я работал в качестве приглашенного исследователя и консультанта в химико— и биотехнологических компаниях.

Мне повезло, так как за годы работы в одном из лучших университетов Америки я принял участие в десятках научных проектов, являясь научным консультантом студентов, аспирантов и других сотрудников, работающих в группах выдающихся профессоров, пионеров в науке и разработке биоматериалов, членов Национальной Академии Инжиниринга Бадди Ратнера и Аллана Хоффмана. Я также сотрудничал со многими другими группами, в результате чего были написаны десятки статей и представлены доклады на национальных и международных конференциях. Последний такой доклад был представлен на очередной ежегодной конференции Американского Химического Общества в апреле сего года.

Интересно отметить, что в отличие от жизни в СССР, в моей американской жизни я ни разу не встречал проблем, связанных с моей национальностью, и мое еврейство никак не отразилось ни на моей профессиональной карьере, ни в общественной жизни.

В прошлом году я закончил работу в университете на постоянной основе, но продолжаю знакомиться с новыми исследованиями и разработками материалoв для биомедицинского применения, консультирую студентов и аспирантов и принимаю участие в их еженедельных встречах. Вижу, что мой профессиональный опыт остается востребованным. Недавно я подписал новый контракт на консультационные услуги с одной из зарубежных биотехнологических компаний. Надеюсь, что на этом моя профессиональная деятельность не закончится.

Семья

Здесь, в Америке, не менее важными, чем научные изыскания, публикации и конференции, стали знаменательные события, произошедшие в моей семейной жизни. В возрасте пятидесяти лет я стал дедушкой. Теперь, спустя более четверти века, у меня уже четверо внуков, 26, 19, 18 и 14 лет, причем двое из них продолжают жить в Америке, а двое других переехали несколько лет назад в Израиль. Начиная с 92-го года, я часто навещал моих родителей и сестру с семьей, живущих в Израиле. После ухода родителей я стал бывать там реже, но теперь вновь регулярно езжу к своим израильским внукам. Мои встречи как с американскими внучками, так и с израильскими внуками каждый раз доставляют мне огромную радость. Это счастье — наблюдать, как растут внуки, радоваться их успехам и иногда думать о том, что моя жизнь прожита недаром и, надеюсь, продолжится в моих потомках.

Заключение

Возвращаясь к тому, с чего я начал это повествование, можно сказать, что мой путь и в жизни, и в науке в чем-то похож, а в чем-то отличается от того, что происходило с другими людьми. Но именно детальное изложение событий, произошедших со мной, возможно, позволит внести свою долю в описание картины общественной жизни тех лет, на которые пришлась большая часть моей личной истории.

Примечание

Я благодарю свою племянницу Викторию Лосик за помощь в редактировании этой статьи.