Два силуэта – разорванным кругом
Два силуэта над старым столом
Кто ты была? Вдохновенье? Подруга?
Или вещунья? Ну, хватит о том!
[Дебют] Михаил Учителев
ИЗ СБОРНИКА «СОБИРАЯ КАМНИ»
Ленинградская Месса
Страницы улиц –
Рифмы площадей…
Мостов ладони,
Испростёрты к небу
На них безумец –
Ищущий страстей,
Пропасть готовый,
Глупо и нелепо.
Не понимающий:
В начале было Слово
И солнце чёрное1
В разбитом фонаре,
Васильевский,
Аптека у Крестова,2
И скомканы
На стареньком столе
Куски уже давно засохшей булки
На той странице старый фолиант
Но где-то на Кузнечном переулке
Подлец-Червец,3
Ползущий из ОВИР-а,
Похожий на большой дурацкий бант,
Заходит к Асмусу
Для рюмочки у рта 4
Обшарпанная грязная квартира
С окном в Париж, открытым до утра5
И вход на лестницу,
Как выход в бесконечность,6
Где не парадное –
Парадное – чердак:
Здесь падать вверх
По-Рильке, только так
То в день, то в сон 7
Всегда отсюда наспех,
Всё наспех: жизнь и смерть,
Где улица – строфой,
Где целый город – полифонный строй,
Сливающийся в мессе быстротечной
Отсюда не уходят в бесконечность
Здесь будучи, её не отыскать:
Куда б не указал случайный встречный
Здесь высекают вечности под стать
Глагол парящий тяжелее «Камня»,
Средь кенотафов греческих богов,
Которых воскрешает сумрак ранний:
Некрополь ночью, но псалом рассвета –
Вершиною неслыханных псалмов –
В вопросах, на которых нет ответа8
У вечности, как музыки без слов –
Мелодии, что соткана из стона
И выстрелы, и выстрелы
Всегда. И выстрелы
И чёрная река –
Стикс,
Кимбий терпеливого Харона,
Фантазий Бёклина
Утонет жизнь, но миф
В Бернгардовке…9
Чрез Пряжку, как к амвону,10
Чтоб убедиться жив или не жив.
Затем налёт, горящие дома
Хлеб, равный жизни,
Чёрный силуэт,
Затем второй,
Затем десятый, сотый
На столько лет
Останутся со мной
Снег, кровь и новые налёты,
Как трупы, уносимые Невой11
Смешалось всё –
Всё проговорено –
Произнесённое важней
Пережитого…
И повторится снова:
Ты готов?
В прорубленное некогда окно?
Ты прыгнуть в этот омут хочешь честно?
С ладоней распустившихся мостов,
Чтобы скорей погибнуть и воскреснуть?
Чтоб осознать: экзамен этот сдан:
Угадывая в множестве примет –
Не стелющийся по воде туман,
Но крепости парящей силуэт,12
Чтоб затеряться в вихре площадей,
Куда б они тебя не занесли
и ощутишь, отрёкшись от идей:
Бессилье рока, пагубность любви –
Любви, которой нет уже преград
Ведь выточена,
Ведь воплощена,
Ведь убаюкана
Круженьем листопада –
в Таврическом…
Но нервы, как струна
Чуть пережал – и порвана она:
— Мой Ленинград…
— Мой бесконечный Ленинград.
— Жизнь кончилась с потерей Ленинграда.
Фридберг, 18.05.2025
Примечания
1 И солнце чёрное – «солнце чёрное страшнее…» О. Э. Мандельштам
2 В разбитом фонаре… аптека у Крестова, «улица, фонарь, аптека» у Крестовского острова (А. А. Блок)
3 Червец – повесть Нины Семёновны Катерли
4 Посвящение Асмусу (Леонид Григорьян)
5 С окном в Париж, открытым до утра – «Окно в Париж» фильм Ю. Мамина
6 Лестница» Александра Житинского
7 то в день, то в сон – прямая цитата из Рильке: Zwischen Tag und Traum…
8 Герман Гессе «Блестящий вальс»
9 Бернгардовка, станция, где расстреляли Гумилёва
10 Крёстный путь Анны Андреевны Ахматовой
11 После блокады, когда лёд шёл по Неве, на льду было много трупов погибших ленинградцев
12 Аллюзия на слова Александра Житинского, о городе, который растворится в сумраке
Конфликт
Предать, отречься я бы мог
Какая вера без изъяна?
Скорей убраться наутёк,
Исчезнув в мареве тумана.
Ведь выбор: пан или пропал –
Жизнь выбирает слепо пана,
Но совесть, чёрт её побрал,
«Пропал» прошепчет неустанно.
Фридберг, 12.04.2025
Ars longa, vita brevis
Ты, возможно, многие страницы,
Не читая, в спешке пролистнёшь –
Те, где я пытался научиться
Отличать что истина и ложь.
Как слепой я двигался в потёмках,
Веря, что иду вслед за тобой,
Артефактов собственных обломки
Смахивал усталою рукой.
Вымараны целые страницы,
Выветрены целые тома,
Нечему из пепла возродиться,
Кроме… изощрённого ума:
Ведь идея не подвластна праху –
Отсветом – мирьяд иных идей:
Может снизойдёт Чаконой Баху,
Иль её отыщет Амадей
Путь творенья – путь незаврешённый
Смерть – и не финал, и не итог,
Труд выходит вечно на поклоны
Перед вечной публикой, как бог.
Фридберг, 09.03.2025
Театр опустел….
Театр опустел, ни шороха, ни скрипа,
Последних «браво» стихнул обертон –
Вся жизнь от травести, до гневного Эдипа
Вдруг вышла выдумкой, похожею на сон.
И понимаешь, звук получного звона
Уж не коснётся слуха твоего
Ты в судороге вечного поклона
Не встретишь в этом театре никого.
Зачем ты медлил столько лет и ждал чего-то?
Ты знал, что средь теней не суждено –
Ни роли, ни судьбы, да и работа
Работою назвать и то смешно.
Тот чёрный экипаж, те двое в масках,
Чьи лица даже свет найти не смог,
И небо в погребально-тёмных красках,
Нашёптывающее краткий эпилог.
Quo vadis? Ни следов твоих уж нет,
Quia pulvis et in pulverem revertris,
Там, над Бретанью прахом матери вослед
Ты позабудешь и о жизни, и о смерти.
Хайфа, 16.12.2024
После обстрела Умани
Из глубин разбитого бетона
Извлекли меня и бережно снесли
Словно ангелы, сошедшие с иконы,
Уложив у матери-земли…
Не смотрю на руки и на ноги –
Знаю, что досталось мне сполна…
«Добрый доктор, вы не будьте строги
В том, поверьте, не моя вина…»
«Доктор, я вас вижу, я вас слышу
И дышу – ваш стетоскоп не врёт
Пусть моё дыхание всё тише
Я попал в суровый переплёт»
«Доктор, вы мне главное скажите:
Выживу ли я и поднимусь?
Да! Спасибо, доктор… подождите:
Я живу пока за вас держусь…
Доктор я ведь снова буду в силе…
Доктор, вы сказали: «смерти нет»…
Но зачем со мною положили
Чёрный целлофановый пакет?!
Мюнхен, 29.04.2023
В гостинице
Всё включено. Для выбритых трудяг
Из всех забав: еда, ТВ и дама
Её лицо – страницы передряг
И сотни копий краткого романа.
Эспрессо выпито уже в четвёртый раз,
Все кошельки и куртки на учёте –
И сканнер из бесцветных мутных глаз
Подсчитывает сумму в обороте.
Подсел. Сигара. Пара ёмких слов
Он по-немецки, а она ему кивает –
Он сразу деньги: мол, на всё готов
Она встаёт, он цепко обнимает
Не человека – собственность на час
И в тёмном коридоре свет сигары
…Я видел это пару сотен раз
И проклинал обыденность кошмара.
Фрайбург, 08.06.2018
Два силуэта…
Два силуэта – разорванным кругом
Два силуэта над старым столом
Кто ты была? Вдохновенье? Подруга?
Или вещунья? Ну, хватит о том!
Сколько с тобою мы строк отмахали…
Сколько дорог были нотами выстланы…
…Я пробуждаюсь и, помня детали,
Медленно лист поджигаю исписанный.
22.09.2018
Еврейке
Вы появились с небосклона
В сей мир беззвучно снизошли
Вы – дщерь, избранника Сиона
Царица жизни и любви
На вас сияет пылью звёздной
Лишь светом выделана ткань
И ветку миру – дар небесный –
Сжимает мраморная длань.
И прядей Ваших – тьма ночная,
Спадает звёздною волной
И тёплой прелестью сверкает
Глаз – жемчуг чёрно-золотой.
Ваш лик – божественнен и тонок,
И полон бледности святой,
И голос царственный негромок,
В нём отзвук нежности живой
Вы появились с небосклона
В сей мир беззвучно снизошли
Вы – дщерь избранника Сиона
Царица жизни и любви.
Санкт-Петербург, 1996
Венок четверостиший (избранное)
Не исповедуйтесь любя –
Не по карману роль паяца
Вы потеряете себя
И Вам вовек не отыскаться…
*****
Склянка слёз с букетом фейерверков,
Что стоят на полочке рядком,
К ним судьбой обшарпанная дверка,
Заперта потерянным ключом.
*****
Не заиграй мотив волшебный
Ведь откровенье только раз
В нём все проклятья и молебны,
Соединяющие нас.
*****
Все бессонные ночи
Запиши на мой счёт –
Раз секунды всё чётче,
Предвещают уход.
*****
На мониторе – след апноэ,
На столике: шприцы, конкор,
Нет, это было не со мною…
…Ночник, не гаснущий с тех пор.
*****
Нет, подождите, я ещё могу,
Скорей блокнот – фиксировать детали –
Я верил, что дописывал строку,
Когда меня беззвучно причащали…
*****
Водоворот вопросов без ответа
Не вас ли он затягивал ко дну?
И возглас ваш: «за что, скажите, это!»
Не разрывал ночную тишину?
*****
Давай загадывать не станем,
Киносеанса эпилог
Что нам осталось? Лишь желанье:
Что в титрах упомянут Бог.
*****
Сполна даровано в начале,
Но время знает срок делам –
Замешкался и ты в финале
Забытый выброшенный хлам.
*****
Пронзён распятый – в этом знак –
Что неоткуда ждать спасенья
И чем темней над миром мрак
Тем неизбежней Воскресенье.
Фридберг, 07.03.2025
Памяти украинцев, погибших 24.02.2022
Не тронь листок календаря
До утренней зари,
Пускай замрёт бег февраля –
На дате «двадцать три».
Давай часов замедлим ход,
Умерив время прыть
Теперь мы знаем наперёд,
Что нам осталось жить.
Скорей сожми мою ладонь,
Прижмись к моей груди
Мы помним: через миг – огонь
И вечность впереди.
Попробуй время отыграть,
Судьбу отговори,
Пусть будет каждый день опять,
Навечно двадцать три.
Спаситель стар и неуклюж,
Всю нашу боль унес,
Когда осколки наших душ
Он оттирал от слёз.
И, оттерев собрал опять,
Всё возвратил – смотри,
Лишь февралю велел стоять
На дате двадцать три…
Мюнхен, 17.03.2022
Бегство
Калейдоскоп из лиц, дорог,
Каких-то глупостей и сплетен,
И все едино: смог, не смог –
Незаменимо незаметен.
Испещрены не раз, не два,
Версты ненужного романа,
И разобрать его слова,
Не выйдет без феназепама.
Горгулий пенье, курдля вой,
Под окрестровку бармаглота
И тень не рыщет за тобой,
Боясь стать тенью идиота.
Нет тупика – абсурда круг
Капричос Гойи персонажи
Где враг – не враг, и друг – не друг,
Не лица и не маски даже.
Шестнадцать лет перечеркнуть
Без памяти и без упрёка,
Ни дать, ни взять и не свернуть
Куда бы не вела дорога.
И сотней вырывать страницы
Того, что прожито уже:
Ведь лучше б заново родиться
На сорок третьем рубеже.
Фрайбург, 08.06.2018
Из цикла «Кадиш» по отцу, Михаилу Мироновичу Учителеву (1929, Кронштадт – 2002, Аугсбург)
Над могилой
Отсюда мне не убежать,
И не уйти,
Я над тобой стою опять –
Пойми, прости.
Дощечка с именем твоим —
Судьбы итог
В ней, вдавлен почерком чужим, —
Всей жизни срок.
Коснусь дрожащею рукой
Земли сухой,
И тихо встанет предо мной
Твой лик живой.
Ты снова улыбнёшься мне,
И ободришь,
И в скорби полной тишине –
Благословишь.
И мы с тобой поговорим
Без лишних слов,
И друг о друге помолчим,
Молчаньем снов.
И я губами прикоснусь
К руке твоей –
Прощаясь, трижды обернусь
Из-за ветвей.
Куда ведут меня опять
Мои пути?
Отсюда мне не убежать
И не уйти
Аугсбур, 2002
После
За стеной – ни шороха, ни шума,
Словно бездна стала за стеной
Лишь наполнит о себе угрюмо,
Оглушая мёртвой немотой.
Ни позвать, ни вымолвить прощенья,
Ни прочесть любимую строку
Ни произнести благодаренья
Я навеки боле не смогу.
Апокалиптические бредни
Некому развеять и растлить
Некому сказать благословенья –
Нет тебя, а значит, слова – жить.
И, как в детстве, полного тобою,
Просыпаясь от дурного сна,
Я зову, зову, а за стеною –
Никого, беззвучно, тишина.
Аугсбур, 2002
«Если не ты, то кто» (рабби Гиллель)
И кто же неизменною любовью
Меня согреет от людского зла
Кто скажет: «мир фа дир, и Бог с тобою,
С тобою Бог во всех твоих делах»
И кто мне руки добрые протянет
Утешит, расцелует и поймёт,
Кто «кинд майнса» звучаньем одумранит
И «кэцеле» тепло произнесёт?
К кому я в горький час, порой ненастной
Приду и на плечо свою главу склоню?
И кто меня поймёт без слов напрасных,
Лишь повинуясь сердцу своему?
Ленинград, декабрь 1997
Друзьям
Sotto voce
Наринэ Арустамян, Косте Аракелову и маленькому Артуру
Друзья мои, поверьте, странно –
Я словно не пойму себя:
Как? Почему ж столь несказанно
Вдруг обернулась жизнь моя?
Иль то был скрипки голос дивный,
Армянской речи гул живой,
Иль кто-то красотой всесильной
И первозданной чистотой
Пленил меня? К чему старанья?
Уже ль ответ всё объяснит?
Ведь глаз волшебное сиянье
Мне столь о многом говорит.
И видя вас, любуясь вами —
Не нужно слов: нелепость в них
И лишь безмолвными устами
Я помолюсь за вас двоих
И даже, если мгла ночная,
Задушит мраком и тоской,
И жизнь свою не узнавая,
Я сникну скорбно головой –
Когда последний шаг безумный
Меня от бездны отделит –
Ваш дух святой, ваш образ чудный
Жизнь благосклонно возвратит.
И теплотой сердец, поверьте,
Вы озарили жизнь мою
Друзья мои, за всё на свете
Я нежно вас благодарю.
Пусть счастье вечно будет с вами
В любой свой миг, любой свой час,
А я безмолвными устами,
Всё вновь и вновь молюсь с вас.
Петербург, 08.2000
Шабат
Огнь робко вьётся над свечой –
Горящей кистью блёстки чертит,
Их отствет первою звездой
В небесной засияет тверди.
Ализариновый хрусталь
Звеня, кидуш твой наполняет,
И с халы ласковую шаль
Рука усталая снимает.
Вздохнут блаженно на столе
Своею белизной страницы
И на склонившемся челе
Их дар священный отразится.
И, зачарованно войдя,
В покои бархатной дремоты
Пригубишь сок небытия –
Часы беззвучные субботы.
Ленинград, 1994
На смерть мамы Натальи Георгиевны Учителевой (Рабазулькиной)
Брат видел всё. Сочувствие гримас
Последний вздох, последнее апноэ
На громкой связи мой молящий глас
«Реанимируйте!» – беззвучие пустое.
Два дня назад, мы с братом за столом:
«Такой хотя бы годик протянула»
Она из комнаты смотрела с озорством
«Сынищи» – и тихонечко уснула.
Сохнут, Израиль – суета сует
Мне паузу двухдневную пред битвой…
Звонок: «Миш, мамы больше с нами нет»
А я не верю и кричу молитвы!
Я умоляю вас – за жизнь, за целый дом,
Верните маму! Эхом повторилось
И томик Лермонтова с красным корешком –
Последняя завещанная милость.
Задержан рейс, как будто по часам,
Паяц-Берлин и мюнхенская гниль
Удар по всем немыслимым газам –
Мы не считали пролетевших миль.
И чуждый Фридберг, – мрачное пятно
И в нём тот дом, где нету света – свечи
Где брата тень взметнулась пред окном,
А дальше – слезы, втянутые плечи.
Всё узнаваемо, но нету: «Миша, ты?»
Молчание и ужас за стеною
И разделившие какие-то часы
Пока она была ещё живою.
И вечной просьбой: «не бросай меня –
Дай мне уйти из дома, не больницы.
Меня не примет местная земля –
Пусть мне вода позволит схорониться
Всё было так, но кажется иначе
Ведь, мама, мы с тобою каждый час
Ты знаешь и провалы, и удачи,
И в каждом сне благословляешь нас.
25.08.2022
Перечитал внимательно с новым пониманием и впечатлением.
Убедился: поэзия!
И, по-моему, лучшая за год 2025-й: смыслом, чувством, словом, ритмом, названными и не названными именами. Конечно, в стихотворцы года.
Дорогой Лазарь, Вам — огромнейшая признательность за тёплые слова.
Уважаемый Михаил! Не сочтите за спойлерство, но Ваша «Ленинградская месса» и Ваша профессия заставили меня вспомнить мою пьесу «Бродячая собака», написанную лет десять назад по заказу Русского музея. Она так и не была поставлена — у них деньги кончились)), но была опубликована в разных местах, в том числе — и на этом портале, в «7 искусствах». Может быть, Вам будет интересно? https://7i.7iskusstv.com/2018-nomer11-igalperin/
Уважаемый Иосиф, совершенно очарован Вашей «Бродячей собакой»… уже более пяти лет, так как слежу с интересом за Вашим творчеством. Проблема не в постановке — проблема в зрителе. Ваш ассоциативный ряд, Ваши аллюзии требуют зрителя, у которого, цитируя Михаила Леоновича Гаспарова, биография — список прочитанных книг. В Израиле сейчас собралось много выпускников СПбГАТИ, ГИТИС-а, школы студии МХАТ и я подумаю, что возможно воссоздать спектакль. В любом случае понадобится Ваше участие, Ваше видение, т.к. «деталь — Бог», как считается, говорил Гёте, т.к. Анна Андреевна, несмотря на воспоминания Чуковской, Наймана, Гиппиус; Осип Эмильевич, несмотря на работы Омри Ронэна, Жолковского, Эйхенбаума, пронзительную Надежды Яковлевны; равно и Гумилёв — для нас скорее стали мифическими героями, уровня греческих трагедий и потому стиль, язык, водопад метафор — остаётся за Вами. Я могу лишь скромно что-то посоветовать.
Дежавю: подобное я предлагал замечательному Сергею Петровичу Реммеху — уникальнейшему режиссёру и совершенно гениальному актёру уровня Жана-Луи Барро, моему первому преподавателю актёрского мастерства и режиссуры в СПбГАТИ, когда некто Спивак увёл у него «Время для посещений» Миттерера, выгнав замечательного Корольчука, и это явилось столь серьёзным ударом для Сергея Петровича, от которого он и погиб. Тогда речь шла о гастролях Сергея Петровича и его труппы по городам Германии: Аугсбург-Нюрнберг-Мюнхен-Берлин. К сожалению болезнь развивалась значительно быстрее самых смелых планов: «цените, люди, время»(с).
Спасибо, Михаил, за понимание. Думаю, у нас с Вами общее ощущение того времени, детали я брал у перечисленных Вами свидетелей. Плохо представляю себе каждодневное участие в подобной постановке, хотя при необходимости мог бы покинуть свой домик в горной деревне. Возможно, и Зум на каком-то этапе поможет. Кстати, Вашу «Мессу» , как свидетельство нового времени, можно было бы включить в эпилог, вместе с моими стихами о Мандельштаме. Я писал на заказанный размер, на 40 минут, а можно ведь и расширить — под требования другого режиссера, другого театра.
Очень многое понравилось. Особенно «Умань». Не очень зашло «Еврейская женщина»‘ но ты был ещё слишком молод. «Папе» — хорошо. Эмоции добрые и светлые. «Маме » — не стоило публиковать. Это только твоё и моё, оно так написано. Но написано так, что ….
12 ссылок в Мессе это не про стихи. Это про эрудицию и желание её продемонстрировать.
Ну вроде всё.
Ах, да, четверостишия. Будят воспоминания и эмоции. У каждого конечно свои но это значит, что получилось настоящее.
Спасибо, что опубликовали «Маме»
Полифоничная «Ленинградская месса» напоминает лабиринт литературных и архитектурных образов, знакомый каждому питерцу с детства. Кузнечный переулок — Достоевский, «Камень» со львом на зеленоватой суперобложке, чёрная река — Чёрная речка и всё это правда бесконечно, как Вавилонская библиотека Борхеса. Когда я увидел ссылки на Житинского — «Потерянный дом» и — город, который можно восстановить по страницам книг. А ещё меж строчек: Грин, Зощенко, Александр Володин.
Остальное прочту потом, т.к. строки швырнули меня на 27 лет назад из Израиля в 80-е, а надо ещё вернуться в настоящее.
И прядей Ваших – тьма ночная,
Спадает звёздною волной
И тёплой прелестью сверкает
Глаз – жемчуг чёрно-золотой.
По-моему, это лучшее. Это настолько хорошо, что должно войти в антологию русской поэзии.
Хоршо составлена подборка… читается «подряд»…
Как человек, от души любящий поэзию, но довольно слабо в ней разбирающийся, искренне признаюсь: очень впечатлило. Практически всё, кроме, разве что, немногочисленных моментов, где для полного понимания мне не хватало теоретических знаний, но эти нюансы сугубо на мне))
«Водоворот вопросов без ответа» — это четверостишие будто отражение той боли, которую испытали или испытывают многие, и я в том числе…
Грустно о родителях…
Читая «Памяти украинцев…» и «После обстрела Умани», я плакала…
Михаил — замечательный талантливый человек с большим добрым сердцем. Желаю дальнейших творческих успехов!
Марина, дуже дякую тобі за теплі слова. Я також не розуміюся на поезії — пишу, бо в якийсь момент розумію, що інакше — не можна.
Как у фон Бюлова: «сначала был ритм» — именно это и в поэзии и только потом таинство последней строки, и только потом «из какого сора растут стихи». В поэзии, похоже, разбирается точно только Бог, судя по псалмам, литургиям, хоралам.
Сначала просто пролистала и было впечатление дежавю: до Блока не дотянули, разминулись с Надсоном столетием, но потом торкнули четыре строчки и пришлось сразу выучить наизусть:
«Давай загадывать не станем,
Киносеанса эпилог
Что нам осталось? Лишь желанье:
Что в титрах упомянут Бог.»
Ведь не о киносеансе, а о жизни. Для меня эти четыре строчки — ключ к пониманию остальной подборки. А уманское захлестнуло, т.к. — да, это было со мною. Почти буквально теми же словами.
Я себя тонким ценителем поэзии не считаю, но на мой взгляд очень даже неплохо, а некоторые вещи просто замечательно. P.S. Некоторые постоянно твердят «Пушкин… Пушкин…» Так вот знакомьтесь-Михаил Учителев!
Мишу знаю давно с Бостона, но это очень мощная подборка. Настоящий эмоциональный рейд: от боли — к свету, от памяти — к метафизике, от конкретного — к вечному, он смерти — к бессмертию. Главная поэма, «Ленинградская месса», читается как внутренний крик, как прогулка по улицам не города даже — а по памяти, по душевным руинам. Юбер вспомнился с его бесконечными руинами. Это не просто стихи — это как если бы блокадный хлеб, философия, театр и личная семейная боль сплавились в один поток. Глубоко, местами тяжело, но абсолютно честно.
Некоторые строки — как пощёчина. А некоторые — как объятие. В стихах про родителей сердце сжимается — это настолько искренне, что даже неловко читать: будто подглядываешь за чьей-то болью, которой доверили слишком много. Но это не слабость — наоборот, большая сила.
«После обстрела Умани» — вообще как крик в темноте, где нет ответа. «Конфликт» — коротко, жёстко, с щемящей горечью. «Ars longa…» — про жизнь, творчество и смысл — и ты как бы читаешь, а потом зависаешь, потому что это и про тебя тоже.
Мини-четверостишия — будто татуировки на коже времени: короткие, точные, с послевкусием.
В целом — это поэзия человека, который многое прожил и не боится говорить о главном. Без игры, без позы. Тут и про войну, и про утрату, и про веру, и про бессилие перед любовью, и про искусство, которое — да — «не финал, и не итог».
Честно: читать больно, но оторваться невозможно. Это как если бы ты шёл по городу, которого больше нет, и вдруг начал слышать, как стены шепчут.
Респект за такую глубину. Это по-настоящему цепляет.
Галя, спасибо огромное за комментарий. Это своего рода виртуальный кенотаф. Остальные тексты хранятся в Библиотеке Еврейского Университета в Иерусалиме, а для еще полтысячи стихотворений и сотне рассказов места уже не найдётся.
Спасибо за подборку. За 30 лет от подражаний до какого-то жёсткого выверенного стиля. Особенно запомнились строчки:
«Из глубин разбитого бетона» созвучна de profundis clamavi ad te Domini, что подтверждается фразой «доктор, Вы — сказали: «смерти нет», но пронзительнее всего:
Но зачем со мною положили
Чёрный целлофановый пакет?!
«За стеной» напомнило близкое стихотворение Арсения Тарковского.
Особенно знакомо это бессилие:
«Верните маму! Эхом повторилось
И томик Лермонтова с красным корешком –
Последняя завещанная милость.»
Ленинградская месса — полифонична, многослойна, и правда Питер — «Некрополь ночью» — кладбище греческих богов, «но псалом рассвета» — утренний Питер, парящий над землёй, «мосты — ладони».
Наверно опечатка в «Театр опустел» и должно быть «полуночного звона».
Вообще вся подборка на грани жизни-смерти, но и смерти-воскрешения: «И чем сильней над миром мрак, тем неизбежней Воскресенье».
Да, уманское, наверно, сильнейшее из того, что я прочла. Поминальная молитва по самому себе.