ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

Офицеры учат: сначала в воздух, потом по ногам, третий выстрел под левую лопатку, чтобы разом за­валить. Много их новеньких, в хрустящих портупеях, пришли тогда служить командирами в охрану лагерей. Эстафета чекистских поколений. Кто-то спивался, кто-то выслуживался — судьбы разные.

Борис Неплох

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Рижанин Исраэль Малер прожил 53 года и умер в Иерусалиме 26 сентября 1997 года. Он был поэтом и художником. Издателем и книжником. Автором эпатажных воспоминаний. У него было много друзей. Однажды он рассказал мне историю про то, как служил в советской армии.

***

Для Изи Малера тема советских исправительно-трудовых лагерей волнительна и знакома. И хотя смо­трел он на эти учреждения чаще сверху, узнавать их при­ходилось все-таки изнутри.

На жесткой плацкарте общего вагона под цыганский пересвист паровозных гудков… Напротив сосед — бело­брысый волжанин в кепке с пуговкой и вложенной под тулью картонкой — мнет в кулаке отваренное до перла­мутровой синевы яйцо — третье или даже четвертое по счету: вгрызается в него до икоты.

Запах как в спортивных раздевалках: коллективный пот, настоянный на резине кедов.

Офицер в наброшенной шинельке осторожно ступа­ет на хромовых «гармошках», морщит лоб и пересчитыва­ет попарно для простоты.

— Какая это станция? — обращаются несколько голосов.

— Сто восемьдесят два… Сто восемьдесят четыре… Новокузнецк, бывший Сталинск, — лейтенант идет дальше по вагонам — гнуть пальцы и морщить лоб.

Это в памяти еще с выпускного класса: «И слышит шепот гордый вода и «под» и «над» — через четыре года здесь будет город-сад!»

Про Сталинск и писал поэт с громким голосом. Ему в 1927-ом пообещать, а им в 1964-ом проверить: нет ника­кого города-сада, а есть надпись на стене масляной кра­ской «Кипяток», обрывок газеты на платформе, носильщик в фартуке и с тележкой, пьяная старуха, выгребающая бутылки из урн.

В Новокузнецке половину состава отцепили, остальных повезли дальше — вглубь затерянного материка, в Сибирь неоглядную, в медвежий заповедный край.

Под закон «О всеобщей воинской обязанности» попадали разные мальчики, даже те, у кого доверчивые глаза и редкое для северного уха имя — Изя, Израиль.

Я видел его фотокарточку тех лет: от полусвободы маленьких кафе возле Домской площади, от янтарных Дзинтари под разноцветными пляжными зонтиками — к поселку Мыски, к фланелевым портянкам, к лаю собак, рожденных волками, к перевернутому Млечному Пути, к одному из безымянных островов Архипелага, не имеющего отношение к географии.

Майор в штатском, тянувший через соломинку в кафе «Луна» одноименный коктейль (ркацители плюс водка плюс бальзам плюс желток), знал много крамолы, написанной поднадзорным, а стихи про бешеного Стеньку Разина помнил почти наизусть.

— В тюрьму мы тебя не посадим, — сказал он мальчику с именем, озвученным как далекая страна. — Тюрьму мы тебе покажем.

Жизнь раскладывается на эпизоды. Эпизод номер два.

В Уставе гарнизонной и караульной службы Воору­женных сил СССР была такая картинка: домик на стол­биках, с лесенкой, в обрамлении из колючей проволоки. Высота от земли до крыши — около пяти метров, ширина внизу — полтора на полтора. Наблюдательная вышка. В зоне со всех сторон, на лесосеке — каждые пятьсот ме­тров. Наверху часовой в тулупе: шапка на уши, завязка на бантик, в руках «Калашников» на боевой изготовке.

Стоять и часами смотреть на тайгу — не заметишь, как «крыша поедет». А сколько ребят не выдерживало. Автомат с предохранителя, палец на курок… Особенно, когда письма шли без обратного адреса: «Прости, Саня Мурзиков, не дождалась тебя твоя тонкая-звонкая».

Стрелялись самые физически крепкие, которые лыжный марш-бросок проходили на одном дыхании — несчастные, у них не было прошлого.

От холода зуб на зуб не попадает, мороз леденит душу и кровь. Только бы не заснуть. Рядовой Малер декламировал на вышке стихи, и это помогало:

«В спокойных пригородах снег
Сгребают дворники лопатами.
Я с мужиками бородатыми
Иду — прохожий человек»…[*]

В таком же, как и этот лагере, — все они одинаковые — сгинул, растворился поэт. Погиб от вохровского штыка. Или урке какому-то понравился кожаный реглан — подарок мятежному Осипу от Виктора Шкловского?

Внизу у костра уголовники раздают «стирки» — самодельные карты, склеенные из газет. Они смеются, перебрасываются шутками. Но что такое? Изя видит, как один вскакивает и с него слетает, словно мяч под острой секирой, окровавленная голова.

Охранники — тоже ученые: значит, кто-то из шпаны проигрался «в пух» и поставил на карту свою жизнь. Несколько часовых один за другим дали предупредительные залпы.

Солдат на вышке для блатных — «попка», «скворец». Для задумавших побег — главный враг. Потому что первый заметит и обольет свинцовым огнем.

Офицеры учат: сначала в воздух, потом по ногам, третий выстрел под левую лопатку, чтобы разом за­валить. Много их новеньких, в хрустящих портупеях, пришли тогда служить командирами в охрану лагерей. Эстафета чекистских поколений. Кто-то спивался, кто-то выслуживался — судьбы разные.

Заключенные ходят строем и попарно — как пионе­ры, только без барабана. Шаг в сторону — попытка к по­бегу. Барак — столовая, барак — промзона…

Шмон и счет: по «масти», рассчитайсь! Стекленеют от холода тюремные люди, «клифты» распахнуты.

В бараке обыскан каждый сантиметр: несколько ножей, заточенный напильник. Где-нибудь обязательно спрятан чай — это для чифира: напитка цвета смолы, от которого расширяются зрачки и сердце выскакивает из грудной клетки.

Надо осмотреть лучше столешницы у тумбочек. Зэки часто делают в них распил гитарной струной и туда прячут таблетки — «колеса», ножи, чай. Распил абсолютно невидим, но должна быть метка, след.

Смена караула. Можно упасть на койку, забыться, вычеркнуть из жизни еще один день, проведенный за ко­лючей проволокой.

Фрагмент третий. Через двадцать пять лет. В Шхеме, за «зеленой чертой» — тюрьма для террористов. Малер в стираном «хаки», седая бородка, круглые разночинские очки, как у Добролюбова — «милуимник». Почти каждый год отбывал здесь резервист положенный срок службы.

Он видел, как загорались дома от коктейлей Молотова, как погибали люди, как пущенная палестинцем дис­ковая пила отсекала верх у армейского автомобиля. Он видел, что террористы храбрые, если их много, если они в толпе, а когда их приводят в тюрьму, у них обоссаны штаны от страха.

Офицер караульного гарнизона решил однажды проверить рядового Малера на бдительность. Подкрался незаметно, когда тот стоял на посту. И был весьма озадачен наставленным на него карабином:

— Ты, значит, слышал?

— Нет, я чувствовал! — сказал Исраэль, бывший солдат на вышке — в лагере, близ поселка с наивным и немного детским названием — Мыски.

Примечание

[*] Осип Мандельштам, «В спокойных пригородах снег».