Прыщавый гитарист навеселе,
Девчонка с бубном явно на игле,
Певец скулит, как пойманный зверёныш.
Что Вы нашли в них, Александр Петрович,
Что различили в этой мутной мгле?
НЕКРОПОЛЬ
СПАСИБО ВАМ, КОЛЛЕГИ И РОДНЯ,
ЗА ТО, ЧТО ВЫ ПРИДУМАЛИ МЕНЯ
И В СИЛУ РАЗУМЕНЬЯ СВОЕГО
СВАРГАНИЛИ ЖИВОЕ СУЩЕСТВО.
ДУШОЙ ОТРЕДАКТИРОВАННЫЙ РЯД:
ЛЕВ ОЗЕРОВ, ЗАСЛАВСКИЙ И КУРЛАТ,
НЕГОДА, СИМОНЕНКО, ДОРИЗО,
ПИСАВШИЕ И ЖИВШИЕ БОРЗО.
И ТЁМИН — ИЗ СОСЕДСКИХ ПАЦАНОВ.
И ДРОБНЫЙ, И ОЛЬШЕВСКИЙ, И ЯСНОВ,
И МЕЖИРОВ, СКУПОЙ НА ПОХВАЛЫ,
И БЕРЕСТОВ, ЛЮБИТЕЛЬ ПАХЛАВЫ.
Я СЛИТ ИЗ ХРУСТАЛЯ РАЗБИТЫХ ВАЗ.
ВО МНЕ ЧАСТИЦА КАЖДОГО ИЗ ВАС.
АФАНАСИЙ ФЕТ
Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем
И в ночь идёт, и плачет, уходя.
Афанасий ФЕТ
Вопрошающе кося,
Пялятся с портрета
Иудейские глаза
Русского поэта,
Словно этот господин
Силится сказать мне:
«Что забыл ты, сукин сын,
У меня в усадьбе?»
Ах, не вскидывайте бровь,
Милый Афанасий!
В наших взглядах на любовь
Нету разногласий.
Не могли бы научить,
Как с вершины стога
Меж созвездий различить
Ангелов и Бога?
А ещё ответить мне,
Есть ли жизнь за гробом
И находится ли в ней
Место юдофобам?
И не брешут ли врали,
Будто вы едва ли,
От кого произошли,
Не подозревали?
Но безмолвствует пиит
С внешностью восточной,
Не корит и не язвит
Рифмою проточной.
А вокруг народ снуёт,
Крестит, отпевает,
Из орал мечи куёт,
Жрёт и распивает,
Веселится ребятня,
Тащит фуру кляча…
Никому не жаль огня,
Что уходит, плача…
ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ
А зря ты испугался, мальчик Ося,
Реалий иудейского хао`са, —
К российскому как раз претензий нету,
Но он-то и сживёт тебя со свету.
А эти — в кипах, с длинными носами,
В косынках, с накладными волосами,
Чьи мысли и намеренья неясны,
Они, по крайней мере, не опасны.
О, пагубное лоно чуждой веры!
Всё множатся и множатся примеры:
Твоя судьба и Галича, и Меня.
Отступничество — плод неразуменья!
А травля и погибель Пастернака?
Здесь есть над чем задуматься, однако,
Покуда семисвечья пламень зыбкий
Румянец дарит лицам измождённым
И в Александра Герцевича скрипке
Спит музыка птенцом слепорождённым.
Вглядись, пока не поздно, в эти лица —
И жизнь твоя на пару лет продлится.
Высовываться ежели не станешь,
Глядишь, и до Освенцима дотянешь.
ЮЛИЙ МАРГОЛИН
…И не являлся на пороге,
И не заглядывал в барак,
И на моленья и попрёки
Не реагировал никак.
Казалось даже, как ни странно,
Что фабрикация чудес
Осуществляется спонтанно —
Участья авторского без
И суетливого напряга,
Как будто некая игра,
В итоге коей доходяга
Встаёт со смертного одра,
И разверзается пучина,
И созидаются миры,
И золотится самочинно
Маца берёзовой коры…
ЛЕВ ОЗЕРОВ
В пригородном поезде, в гостях,
Двигаясь подземным переходом,
О разящих сердце новостях
Узнаёшь как будто мимоходом —
Сплошь в прошедшем времени.
Итог
Нагло перечёркнут птичьей трелью.
Вялый сострадательный залог.
Пара строк слепою нонпарелью,
Как назло, бросаются в глаза
В очереди где-нибудь за пивом,
Где несчастным выглядеть нельзя,
Впрочем, точно так же, как счастливым.
Горный покоряя монолит
Или дегустируя хинкали,
Ведаешь ли, что тебе сулит
Вроде бы рутинное «слыхали?»
И какую прочит нам беду
Дщерь асоциального заказа, —
Брошенная кем-то на ходу
Бездну разверзающая фраза?
АЛЕКСАНДР МЕЖИРОВ
1
Впопыхах аргументы ища
Или доводы слушая ваши,
Я не чувствовал вкуса борща
И овсяной литфондовской каши.
Стихотворческой рати столпы
Были Вами камнями побиты.
Вы клеймили любимцев толпы
И костили кумиров элиты.
Этот пошл и рассудочен тот,
У Искусства иные масштабы,
Божий суд, а не гамбургский счёт
Нужен здесь — для начала хотя бы,
Не рукой — перебитым крылом
Воплощается Вечная драма…
Сидя с Вами за общим столом,
Похудел я на три килограмма.
Ни один не сходился пасьянс,
Не предвиделось денег и славы.
Оставался лишь маленький шанс,
Так как были Вы, кажется, правы.
В результате, ступив за межу,
К удивленью досужего люда,
Сквозь стальное ушко` прохожу,
Невзирая на опыт верблюда.
2
Прыщавый гитарист навеселе,
Девчонка с бубном явно на игле,
Певец скулит, как пойманный зверёныш.
Что Вы нашли в них, Александр Петрович,
Что различили в этой мутной мгле?
Таланта блёстку, искорку тепла,
Фантазию иль тайной сиротство
Певца в толпе, иль с гениями сходство,
Сознательно сгоревшими дотла?
Ах, если б так! Но всё-таки… Поют…
Да, жаль, нельзя им, блудным детям Солнца,
Счастливей стать от Вашего червонца.
Они ведь всё равно его пропьют.
И всё же, бижутерией звеня,
Не зря они пилили и дудели:
Вы важное в них что-то разглядели
И поняли — в отличье от меня.
3
Вскоре сделался он игроком настоящим. А это
Многократно усиленный образ поэта…
Александр Межиров
Александр Петрович Межиров
Не датировал стихи,
Тасовал-перетасовывал
Имена и времена.
Сколько в жизни понамешано,
Понимают игроки,
То есть те, чья суть кромешная —
Их беда, а не вина.
Александр Петрович Межиров
(с этой темы не свернём)
Постигал игры изменчивость
На коне и под конём,
Получал пинки и премии,
Не сгибался под огнём.
Говорить в прошедшем времени
Мне мучительно о нём.
Коль к судьбе твоей по-доброму
Отнеслись и книжный том
Стал души твоей подобием,
То спасибо и на том.
А любовь и боль треклятую,
Не сравнимую ни с чем,
Календарной метить датою
Не с руки.
Да и зачем?
ДАВИД САМОЙЛОВ
Читаю Давида Самойлова,
Поэта любви и вины,
Весёлого, злого, крамольного,
Зачатого в чреве войны.
В превратностях времени тусклого
Порой попадал он впросак,
Но в роли художника русского
Смотрелся и впрямь как русак.
И братьев, по слабости зрения
Едва различимых во мгле,
Естественно, звал к растворению
В плавильно-давильном котле.
Ему, обручённому с Музою,
Влюблённой в славянскую речь,
Родство представлялось обузою,
Которой легко пренебречь.
Не зря же, когда в Белокаменной
Искать Уриэлю[1] пришлось
Поэта с фамилией Кауфман[2], —
Такого, увы, не нашлось.
Он БЫЛ, но, надёжной опоры ища,
Чего-то, видать не учёл.
Недаром Бориса Абрамовича[3]
Ему Эренбург предпочёл.
ИОСИФ КУРЛАТ
1
Он жил в провинциальном городке,
От битв литературных вдалеке,
Где интересы шахтоуправленья,
Футбольный клуб, проблема сорняков
Заметно отвлекали населенье
От чтения романов и стихов.
Лирической поэзии полпред,
Он превращал листвы предсмертный бред,
Рабочего металла лязг и шепот,
Трудящегося люда говорок
И собственного сердца жаркий опыт
В нехитрый лад общедоступных строк.
При всём при том процентов лишь на пять
Понятен был. Привычка понимать
По принципу «что складно, то и ладно»
И привела к стремленью упрощать,
А, стало быть, невольно превращать
Благие всходы в плевелы. Досадно.
Рассчитанная, в общем, на «совка»,
Лишалась стихотворная строка
Таинственного звёздного мерцанья.
Теперь бы впору глянуть свысока.
А вот не поднимается рука
Для отрицанья. Даже — порицанья.
Ведь нынче сам в подобном городке,
По сути, обитаю и в пике
Бросаю жизнь свою, как истребитель,
Покуда — разобьётся или нет, —
Гадает мой пристрастный оппонент,
Взращённых мною злаков потребитель.
2
Курлат Иосиф жарит щуку.
Он на «живца» её словил
И, как обычно, переперчил.
И, как всегда, пересолил.
Однако «ценные» советы
По праву дружбы иль родства
Не принимает: у поэта
Свои особые права.
Его запальчивые мысли
С державной догмой не в ладу.
Штаны сиротские провисли
На аскетическом заду.
Его звезда ещё светило —
Не поминальная свеча.
И костерок исполнен пыла,
И сковородка горяча.
И можно, тяпнув из бутыли,
«запахло жареным!» изречь,
Лишь смысл прямой оставив в силе,
А переносным — пренебречь!
3
Милый дрозд, дружище старый…
Иосиф Кулат
Одно неосторожное движенье —
И певчего дрозда прервётся пенье.
Его когда-то описал Курлат
За то, что небездарен и крылат.
Поэтому, покуда песня длится,
Я не имею права шевелиться.
Я не питаю слабости к дроздам,
Но памяти о друге не предам.
Не уместились замыслы и строки
В судьбой ему отпущенные сроки.
Пускай хоть откровениям певца
Удастся состояться до конца.
РИТАЛИЙ ЗАСЛАВСКИЙ
1
Тщедушность плоти, юность сирую,
Недуг сердечный
Душевной мощью скомпенсировал
Тебе Предвечный.
В местах иного средоточия
И измеренья
Теперь твой рост и стати прочие
Вне рассмотренья.
Когда уже не совмещается
С пером бумага,
Талант твой добрый обращается
Кому во благо?
Легко ли блуждать средь белых карликов
В пространствах тёмных
И свору Гончих Псов прикармливать
Взамен бездомных,
Вникать в ЧУЖОЕ, плодотворное
В своей основе,
когда СВОЁ уже оборвано
На полуслове?
2
Для поэтов с судьбами печальными,
Сгинувших, обиду затая,
Ты придумал рубрику журнальную
«Возвращенье из небытия»
И, в пучину лет закинув удочку,
Выловил копавших глубоко
Люмкиса, Гальперина и Людочку[4],
Винтмана, Юркова и Редько —
Всех не перечислить… К сожалению,
Звёздный свет вбирают облака,
Новые приходят поколения,
Память у которых коротка.
Грёзы романтические минули,
Роза не грустит о соловье…
Как бы, чего доброго, не двинули
Все они назад, в небытие.
ЛЕОНИД ТЁМИН
Мальчишку Лёньку Тёмиса[5]
Не знал я, не любил,
А вот поэта Тёмина
Признал и полюбил.
А между тем впоследствии
Возьми да окажись,
Что жили по соседству мы
Без малого всю жизнь
И нам обоим памятны
Старинный дом и двор,
И в голубое впаянный
Владимирский собор…
Окурок в пальцах комкая,
Читал он в тишине.
О ком это, о ком это?
Да это ж обо мне!
Он знает все подробности!
Но там, где я немел,
Он всё сказал без робости,
Как думал и умел…
Под звуки труб рыдающих
Ушёл он далеко
От музы, проживающей
По улице Франко.
Там липы довоенные
И сорная трава
Внушают сокровенные
Нестёртые слова,
Кресты пылают золотом,
Хоть жизнь уже не та,
И веет лютым холодом
От белого листа…
ГЕОРГИЙ ГАЙДУК
Прости, что бездна разверзалась,
Однако солнышко светило,
И что шприца не оказалось,
А кислорода не хватило,
И не прощупывались вены,
И кипятильник распаялся.
И на просторах ойкумены
Ты как поэт не состоялся.
МИХАИЛ ЯСНОВ
О, Создатель! Ну зачем
Ты покончил с Гурвичем
Что, прослыв Ясновым,
Спит в гробу сосновом?
Праздник света прекратил,
Всех вокруг осиротил,
Лохам-Бибигонам,
Плохо без него нам.
И глаза сомкнул ему,
И уста замкнул ему.
Стоило ли, Боже?
Ведь себе дороже!
Где очков сверкание
И страниц мелькание,
И незримый, но венец,
И улыбка, наконец?!
Перекрыты все пути,
Все победы позади,
Не слетать в столицу,
Не сверстать страницу.
Ну а тут ещё covid,
Всё взорваться норовит,
Миром правят касты,
На Парнасе — никого…
Миша, милый, на кого
Оставляешь нас ты?!
ИВАН ДРОБНЫЙ
Жил в Золотоноше Ваня Дробный,
Истинный поэт, высокопробный,
Некогда воспевший на ура
Дерево блакитное Днепра.
Полное энергии витальной,
В плоскости своей горизонтальной
«Где же ты?» — твердит оно, грустя,
Влажною листвою шелестя.
«Здесь я, — отвечает еле слышно, —
Думал поработать, да не вышло,
Верил — повезёт. Не повело.
Сделался прозрачным, как стекло».
— Славный городок Золотоноша,
Сыплется ль февральская пороша,
Майское ль вершится колдовство, —
Как тебе живётся без него?
— Чудится порою, что Семёныч
Ставню запирает на прогоныч
Или же, приехав на обед,
Смазывает свой велосипед.
Ну а оклемаешься — и нету,
Кликнешь — ни привету, ни ответу,
Глянешь — ни во тьме, ни на свету
Некому заполнить пустоту.
ВАСЫЛЬ СЫМОНЭНКО
1
Пораженье ли, победа,
Чей-то явный перевес —
Дело, в сущности, не в этом:
Интересен сам процесс!
Просто жизнь — уже удача,
Пусть висишь на волоске.
И в восторге жеребячьем
Скачут кони по доске!
В пору давнюю, иную
Был и мне сам чёрт не брат,
Но теперь меня волнует
Лишь конечный результат.
Возраст, что ли? В чистом поле
Живописно пасть в борьбе
Не могу себе позволить.
Но — завидую тебе.
2
Знакомая фамилия
На каменной стене.
И сам ты без усилия
Являешься ко мне.
Весенняя распутица,
Весенняя строка.
И жизнь, как эта улица,
Светла, но коротка.
ЕВГЕНИЙ НАЙДЕН
Отец — украинец, а мать иудейка.
О ценностях вечных поди порадей-ка,
Коль в клетках твоих разместились, как дома,
Погромщика гены и жертвы погрома.
Зане по Сиону бандуры рыдают,
А Припять и Днепр в Ям а-Мелах[6] впадают,
И «раду казацкую» спутав с кагалом,
Ты ищешь у Гоголя сходство с Шагалом, —
Печальный, как сталкер
Иль ангел бескрылый…
Ой, Готыню штаркер!
Ой, Божэ ж мий мылый!
ВЛАДИМИР ПЕТРОВ
Он прибыл без семьи и налегке.
Представился — уборщик, «менаке`».
Подписывая книжечку, сказал:
«Последняя. Я с этим завязал.
Ни флексий, ни рефлексий не рифмую —
От скверны очищаю мир впрямую…»
И дымом поперхнулся: «Виноват…»
А фартук был ему великоват…
Анатолий КОБЕНКОВ (раскадровка)
Юнец перед комиссией мандатной
С улыбкой виноватой до ушей.
Глядишь, и догадаются — поддатый,
А то ещё и выгонят взашей!
Иваныч, но, увы, биробиджанец,
Покладист, и однако, — Кобенков,
Русак, но не скрывающий изъянец,
Обидный для исконных русаков.
Мужик на фоне пенного Байкала
(ни в жизнь бы без подсказки не узнал),
Что к творчеству высокого накала
Меж Сциллой и Харибдой проканал.
Кукушка полоумная, напрасно
Считающая чуть ли ни до ста.
Окружность[7], проступающая ясно
Сквозь изморозь бумажного листа.
НИКОЛАЙ РУБЦОВ
Кто там в поисках спиртного
Ночью в дверь скребётся снова?
«Для Рубцова, — говорит. —
Не поправится — сгорит!»
Наливаем самогона,
Провожаем эпигона.
Русский, немец и казах
Расцветают на глазах.
Вот вам чудо в чистом виде:
«Дар небес» (поэт Овидий),
«Вещь в себе» (философ Кант).
В мутных заводях не ловит,
Не ловчит, не славословит.
Ну а главное — талант!
… Воет ветер в чистом поле:
«Нету Коли! Нету Коли!»
Только зёрна в борозде,
Только стих его звенящий
Да тепло его хранящий
Серый шарфик на гвозде…
РУДОЛЬФ ОЛЬШЕВСКИЙ
Как небо предзакатное ранимо!
Учу мальчишку плавать, как могу.
А дед его с мостков глядит ревниво:
Что делать, коль здоровье ни в дугу.
Для бывшего спортсмена это мука —
Беспомощно глядеть из-под руки,
Как дилетант натаскивает внука,
Его сопровождая за буйки,
Где море предзакатное подробно
Червонным наливается огнём
И сердцу уязвлённому подобно
С рубцами, проступившими на нём.
ГРИГОРИЙ КАНОВИЧ
Слёз вернее не выработано критерия.
Радость эгоистична, неглубока.
Только боль заслуживает доверия,
Лишь тоска.
Потому и десница
Гармонизирующего утрату
Замирает над буковками и дрожит,
Что, по сути, лишь то подлежит возврату,
Что возврату не подлежит.
Оттого и горбатишься,
Мир удерживая ускользающий,
Весь в напряге — от стоп до плеч,
Как моэ`ль,
Младенчика мёртвого обрезающий,
Чтобы душу его
Сберечь.
ИГОРЬ БЯЛЬСКИЙ
Ключа кастальского звучание
Лишает права на старение,
Предотвращает одичание
И отменяет озверение.
Чтоб подкрепить его усилия,
Потребна верная фамилия.
«Кастальский — Бяльский» — рифма точная.
Средь лицемерия канальского
Пролейся, музыка проточная —
Дуэт Кастальского и Бяльского!
Чтоб человек под их камлание
Мог обрести иное качество —
И обречённый на заклание,
И амнистированный начисто.
И вспомнить фразу Жаботинского
На полпути до Саксаганского,
И выпить рог имеретинского
На фоне озера чимганского,
Не заморачиваясь сроками,
Поддаться мощи воспитательной
Судьбы, явившейся меж строками, —
Равно летальной и летательной, —
С её несветскими замашками,
С её советскими тельняшками,
Но вопреки охлократической
И пролетарской гегемонии —
С преобладаньем эстетической
И человеческой гармонии!
Примечания
[1] Уриэль — архангел, властитель шеола — загробного мира.
[2] Кауфман — настоящая фамилия Д.С.
[3] Борис Абрамович — Б.А. Слуцкий
[4] Людочка — поэтесса Людмила Титова
[5] Тёмис — настоящая фамилия поэта
[6] Ям а-Мелах — Солёное (оно же мёртвое) море.
[7] Круг — один из любимых символов Кобенкова. Название одной из его книг.
