ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

День сегодня был ясный, холодный и солнечный,
Полный  памятью лета,  обожжённый  грядущей  зимой.
Пожелтела трава, снег не таял  уже на обочинах,
И земля  укрывалась  последней  летучей листвой.

Елена Бандас

ИЗ ДАВНИХ ВПЕЧАТЛЕНИЙ

Остановись мгновенье! Ты не столь
Прекрасно, сколько ты неповторимо.
Иосиф Бродский

Ты

Вновь со мной твои мудрость и доброта.
Я усталость могу стереть с лица твоего.
А потом отогрею твои глаза
И найду улыбку в складках у рта…
Не  прильну,  не приникну вдруг.
Нет и мысли дерзкой  такой.
Тень  повсюду с тобою,  как  верный  друг,
Не забытой  любви  былой.
Мне  бы только снова суметь
Разомкнуть кольцо немоты  —
И живую душу согреть
Исцеляющим  словом  ТЫ.
На  Большой  на Монетной — родительский дом.
Стеллажи, на окнах цветы.
Есть  о чём говорить и смеяться вдвоём.
Нам легко. Мы с тобой —  на  ТЫ.
Для тебя — тишина доверчивых слов,
Без утайки и без прикрас.
Подымаешься. Бой часов.
Полночь. Золушкин  бал  погас.
Ночь бела. Не горят  огни.
Только в небе — неяркий круг.
На прощанье мы делимся лишь одним —
Теплотою  бережных рук.

1958

ИЮНЬ

К полудню вызрело солнце.
Потоки  тепла и света
Неудержимо щедро
льются  в ладони  земли.
Дохнула сурепка медом,
и ели — смолой  прогретой,
вскружились черёмух головы,
травы к небу взошли.

И замерли на мгновение
пёс лохматый и девочка —
в рыжих лучах, под веткой,
готовою  расцвести.
И в их глазах задрожали
четыре солнечных семечка,
чтоб радостью беззаботной
в июньский день прорасти.

1965

Горная Шория, Алтай

Сквозь тайгу вековую, в глухом бездорожье,
Великаны — стволы, умирая, легли.
Лишь суровые пихты, в молчанье  тревожном,
Преклонили  к  ним ветви до самой земли.

Жадно к небу,  как прежде, вздымаются сучья — обломки,
Но из трещины мшистой уже пробивается ввысь
Молодая рябинка, побегом зелёным и тонким.
В дебрях леса  дремучего
пробуждается новая жизнь.

1962

Осень

День сегодня был ясный, холодный и солнечный,
Полный  памятью лета,  обожжённый  грядущей  зимой.
Пожелтела трава, снег не таял  уже на обочинах,
И земля  укрывалась  последней  летучей листвой.

Утро  нехотя  встало — а вот уж и  сумрак  сгущается.
На  аллеях  Елагина  острова  тени сплелись.
Ветви тонкие, тёмные,  как гравюра, в закатное небо врезаются.
Опадает над водами Солнце — пламенный лист.

1964

На перекрёстке

Бег  потока  авто  усмиряют  уверенно
светофоры — зелёные маяки,
и спешат к  переходу, от берега  к берегу,
торопливо — медлительные старики.

Мастера и подвижники, запевалы,
пионеры  неведомых  троп  и  рек.
Но короче  шаги, но ступени крутыми стали,
но ускорился лет пробег.
А над их городами  снежинки  падают.
Их заветные песни летят в эфир.
На  узорчатых  стёклах  ладошки  их  внуков  протаивают
Окна  в мир!

1963

Диалог

— Мама, откуда берутся стихи…
— Из поправок в черновиках.
— А откуда подсолнечник, в жёлтом платочке…
— Из упрямого семечка и  из дождя.
— А откуда  такие большие и красивые города…
— Из  тропинок, что шли,  спотыкаясь  о  корни, в лесах.
— Отчего же ты плачешь, мама…
— Для  радости, мой родной…

1964

 

Трудолюбивое	Биографическое
Едва  пришла  я  на порог,	Был одуванчик  рыжим,
С сапог  посыпался  песок.	А  стал  совсем седым
Но  мой   ребёнок  мне  помог	Под  дождиком  неслышным,
И весь  песок  собрал  в  совок.	Под  солнцем  золотым.

1971

Концерт Феликса Мендельсона для скрипки с оркестром ми минор

Памяти Йоко Сато

Концертом  публика  околдована.
Зал Филармонии, Ленинград.
Солистка  —  класс профессора Когана.
Улыбка  — лучик. Раскосый взгляд.
Страницы первые  уже рассказаны.
Оркестр,  дыханье  сдержав, замрёт.
И  соло скрипки, до  боли  радостно
И  вдохновенно, смычок  ведёт.
В напеве — нежность, светла и выстрадана,
в нём бьются  исповедь  и порыв,
Любовь  безмолвная  — так бесхитростно,
так  безоглядно  себя  открыв.
И переполнено  счастьем сердце.
И  груз тот праздничен   и тяжёл…
Пора! Движенье  руки  маэстро.
Знак  подаёт  к  согласью оркестра,
К  его дыханию,  дирижёр.

1969

Орлова роща на берегу реки Пудость

Толчея  суматошных  улиц,
гул  моторов, звонки  умолкли,
позади  голоса  людские,
скрип  шагов запнулся  и  замер,
лишь  одна  тишина осталась.
Тишина  морозного  леса
под искрящимся  покрывалом.
Отягчённые  снегом  арки,
кружева  и  пряди   седые,
юрких  мышек  тропки — пунктиры
и  следы  глубокие  зайцев.
Зимний  сон  серёжек  ольховых
над рекой, ключами  рождённой.

В  отдаленье   гудки электричек,
деревенских собак перебранка
чуть слышна. Приближение марта,
но деревья стоят  в  сугробах.
Запрокинуты  кроны  к  небу
в  ожиданье тепла и света.
Ветер  с  веток  метель сдувает,
осыпает  с вершин  озябших.
Но легли   уж  талые  кольца
вкруг стволов. Предвестие марта.

В толчее  суматошных   улиц
берегу  тишину  лесную,
вижу  рябь  у  стволов  сосновых
от  слетающих  комьев  снега.

1968

В Синайских горах

Симметричное число
долгих  лет  моих   прошло.
Их потоком унесло,
смыло, сдуло, замело.
Как гражданка Ленинграда
я  была   б, возможно, рада.
зная — возраст  мой  несёт
избавленье  от  забот

о куске  насущном хлеба.
Но  израильское  небо
мне  до  старости  седой
даст  остаться  молодой
и  на  ниве  просвещенья
преклонив  мои  коленья,
поливать  любой  росток,
чтобы   сильным   стать он мог.

Потому на  горных  склонах,
прокалённых,  просолённых,
не  спешу  я  дать  ответ
на  вопрос  — мне  сколько лет.
Ловит  фотоаппарат
вид  вершин  и  горных  гряд.
Обращаю  время  вспять.
Отвечаю — двадцать пять!

1994