Напротив нашего дома, через дорогу, жила девочка Лена, которую я любил. Мы гуляли, я водил ее за сараи — нам было уже по пять лет. Ленина мама обеспокоилась этим, поговорила с моими родителями, и нас разлучили. Я тяжело переживал случившееся, даже заболел. Помню, как папа сидел на моей кровати и молча гладил меня по горячей голове.
[Дебют] Дмитрий Цвибель
ПРО ШАЙКУ И ДЯДЮ НА ТАНКЕ
Софье Михайловне Лойтер
с любовью и восхищением
Всё чаще и чаще приходит на память время детства. Детство, наверное, всегда вспоминается счастливым, особенно, когда остается не так, уж, много времени для воспоминаний.
Мы жили в небольшом деревянном восьмиквартирном доме, построенном для работников культуры после войны на улице Луначарского, дом 10 — два таких дома стоят там до сих пор! Дом с печным отоплением, без воды (позже провели воду, газ и паровое отопление). Квартира сдвоенная: небольшой коридорчик и из него вход в две однокомнатные квартиры, в которых были кухня с плитой и комнатка с круглой печкой. Туалет общий с выгребной ямой. За водой ходили через три дома, там же был и продовольственный магазин.
Во дворе этого магазина перед советскими праздниками стояли в очередях за продуктами, когда «давали» масло, маргарин, сахар или еще что-нибудь «счастливым строителям коммунизма». Поскольку «давали» из расчета какого-то количества «в одни руки», мальчишки подрабатывали на мороженное, проходя очередь по нескольку раз с какой-нибудь «мамой» — показывали свою мордочку в окошко, откуда все это и продавалось, чтобы «мама» могла купили себе лишнюю «пайку», и становились к следующей «маме». Все, конечно, знали про это, и продавцы тоже, но делали вид, что все нормально.
Готовили дома на керосинке или керогазе. Мне очень нравился запах керосина, и я всегда с удовольствием ходил за ним в керосиновые лавки, которые были в конце улицы Коммунистов и в низине на берегу реки Лососинки, где много позже был построен большой стадион. У всех, конечно, были электрические плитки и утюги. Но электричества не хватало, и чтобы не пользовались электроприборами, розетки время от времени опечатывали круглой бумажкой с печатью. Многие, как только инспектор уходил, пока бумажка крепко не приклеилась, снимал её и держали рядом с клеем поблизости, чтобы можно было быстро вернуть её на место, перед очередным появлением инспектора. Или были, нелегально сделанные умельцами патроны, которые ввинчивались вместо лампочек, и через них уже можно было подключаться вместо розеток. Как позже меня учили в школе: «На каждое действие есть равное ему, но противоположно направленное противодействие».
Когда в нашем дворе копали для проведения водопровода в строящийся рядом пленными немцами каменный дом, выкапывали разные железяки и ядра, производимые кода-то на Александровском заводе. Я сдавал их в Краеведческий музей, и получил за это Благодарность, в которой написано:
В знак глубокой признательности музей предоставляет Вам преимущественное право пользоваться библиотекой и право бесплатного входа в музей.
4 ноября 1954 г.
Через почти семьдесят лет я показал эту бумагу директору музея Михаилу Гольденбергу. Он удивился, сказал, что не знал о таковой, с удовольствием принял ее на хранение, но попросил, на всякий случай, купить входной билет.
Напротив нашего дома, через дорогу, жила девочка Лена, которую я любил. Мы гуляли, я водил ее за сараи — нам было уже по пять лет. Ленина мама обеспокоилась этим, поговорила с моими родителями, и нас разлучили. Я тяжело переживал случившееся, даже заболел. Помню, как папа сидел на моей кровати и молча гладил меня по горячей голове.
Я любил играть в войну. Во дворе с мальчишками, большинство из которых старше меня, мы играли в «Чапаева», в «Войну», в «Партизаны». Всегда, конечно, побеждали «русские», и никто не хотел быть «немцами», поэтому «немцев», обычно, «на поле боя» не было — они находились «за кулисами». Туда мы стреляли, бросали гранаты, скакали на конях (палочках), ходили в атаку. За сараями у нас был сделан танк — два ящика, поставленные один на другой. Нижний был длинный, верхний квадратный, и из него торчал ствол пушки — чья-то мама принесла с трикотажной фабрики трубу от какой-то ткацкой машины. С передвижением танка были проблемы, и он, по большей части, поддерживал атаки пехоты издалека. А «партизаны» ползли между рядами картошки, прикрываясь ботвой, причем, при любой погоде, и мама, когда «я возвращался из боя», просила меня принести лишнее ведро воды с колонки, которая находилась от нас через три дома. И вот на этом фоне папа вдруг сказал, что завтра в Петрозаводск приезжает дядя на танке, и мы пойдем на встречу с ним! Я принес лишних три ведра воды, мама привела меня в порядок, надела на меня все неновое, но чистенькое, причесала, и мы с папой пошли.
По дороге я думал, как этот дядя поедет на танке? Как ездит Ленин я знал: он так стоит на броневике и рукой показывает куда ехать. Но это на броневике (это слово у меня не очень получалось из-за одной буковки), а как на танке? Да еще из Ленинграда! Пока я думал, мы подошли к гостинице «Северная». Она была такая красивая! А внутри оказалось еще красивее! И лестница там белокаменная, по которой мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору, устеленному дорожкой, и папа постучался в темную дверь с номером. Открыл нам дядя, такой же как папа лохматый и улыбающийся. Они обнялись, прошли в комнату и стали разговаривать, как будто меня здесь и не было. Я сел в кресло, а оно такое мягкое, что я даже немного задремал. Слышу только как дядя спросил папу помнит ли он, как они убежали с занятий, и вместе с шайкой пошли в парк за мороженым? Они рассмеялись и продолжали громко что-то говорить друг другу, притом, одновременно, и не было этому конца. А я думал, зачем идти за мороженым с шайкой? Что, они хотели купить так много мороженого? Шайки, ведь, в бане. Это такие тазики, их выдает дежурный, когда уже разденешься, закроешь шкафчик с одеждой на ключ, отдашь ключ дежурному, он выдаст номерок, на котором написан номер шкафчика и по которому тебе потом дадут твой ключ, идешь мыться. Когда мы с папой ходили в баню, папа привязывал этот номерок к ручке шайки, чтобы не потерять. После помывки шайку сдавали, по номерку получали ключ и т.д. Однажды мы с папой оставили шайку на скамье, где мылись и пошли под душ, а когда вернулись шайки не оказалось на месте. Папа пошел искать ее, даже выходил в раздевалку, а потом она нашлась в парилке — кто-то взял нашу шайку, чтобы плеснуть из нее на горячие камни, и не вернул на место. А после бани во двор приезжала полуторка — грузовая машина, на которой привозили бочку с пивом. У кузова опускали задний борт, ставили две толстые доски и бочка по этим доскам скатывалась во двор. Все разбегались, чтобы не попасть под неё. Потом бочку катили на место, где будут разливать пиво, устанавливали, выбивали пробку, вставляли в бочку такой кран и разливали пиво по кружкам. Оно так пенилось, пену сдували, пиво доливали, все выстраивались в длинную очередь, потому что кружек на всех не хватало …
— Димочка, подойди сюда, — это папа, наконец, позвал меня, — покажи дяде руки.
Я показал. Дядя потрогал пальцы, и папе:
— Да, руки пианиста, ты будешь его учить?
— Попробую.
— Только не испорти. Потом, как-нибудь, покажи. А вообще, уже время. Я хочу немного посмотреть город, а ты отведи ребенка и приходи. Ты мне поможешь, и, если останется время, еще поговорим.
— Ты будешь играть? — спросил папа.
— Немного, я уже наигрался, лучше послушаю учеников.
— А где танк? — не выдержал я.
— Какой танк? — дядя посмотрел на папу.
— Папа сказал, что вы приедете на танке.
— ???
Первым пришел в себя папа:
— А-а-а, — он засмеялся, но, увидев, что я готов заплакать, — Димочка, ты не так услышал: Натан — это так зовут дядю, он работает в консерватории, в Ленинграде. А приехал дядя Натан на поезде в Музыкальное училище, чтобы послушать, как играют студенты. И ты скоро пойдешь в школу и тоже будешь играть на рояле! А потом поедешь в Ленинград учиться в консерватории. И, может быть, твоим учителем будет дядя Натан!
Тут и дядя Натан понял в чем дело:
— Димочка, ты молодец — у тебя хорошее чувство юмора, оно тебе ой как пригодится в жизни! — и погладил меня по голове. — Ты, как твой папа. Мы с ним вместе начинали учиться в Киеве, он уже тогда выделялся среди нас свои юмором.
Я был разочарован — ведь я уже сказал ребятам, что прокачусь на танке! По дороге домой придумал: скажу ребятам, что танк не завелся, и дядя приехал на поезде.
***
Я действительно пошел в Музыкальную школу и стал играть на рояле; потом в Музыкальное училище, где тоже играл на рояле; в консерваторию не приняли, так как не был комсомольцем, но приняли в театр, где я продолжал играть на рояле сорок лет. Теперь вот пишу, как пошел в Музыкальную школу и стал играть на рояле; потом…
В 1965 году у папы, который работал в Музыкальном училище, Министерство культуры запросило, чтобы он представил какое-нибудь свидетельство о музыкальном образовании, так как документов у него не было — потерялись во время войны, а преподавать без этого нельзя. Он написал своим друзьям по Киеву И. Шерману и Н. Перельману с просьбой о подтверждении его учебы. Ответы пришли моментально. Один он зачитал при мне:
«Я, Исай Эзрович Шерман, засл. арт. РСФСР, нар. арт. КАССР, профессор учился в Киевской консерватории в период с 1921 по 1926 гг. Был знаком с Григорием Ильичом Цвибелем, который в эти годы учился в Музыкальном училище, руководимом засл. деятелем искусств М. Шейниным, и окончил это училище /Киев, Красноармейская улица, б. Большая Васильковская/в 1926-м году по фортепианному отделению».
Папа, задумался, потом вернулся в начало письма, и шепотом:
— Я, Исай Эзрович Шерман… Исай Эзрович… Шая… Шайка…
У меня в голове промелькнуло: что-то знакомое… Но что?.. И вдруг озарило: так вот с каким Шайкой, а не с какой шайкой тогда папа с Натаном убежали с занятий и пошли в парк за мороженым! А я-то: баня, пиво…
Вот, как-то так.
P.S. Из Википедии:
Исай Эзрович Шерман (29 мая [11 июня] 1908, Киев — 13 июня 1972, Ленинград) — советский дирижёр, концертмейстер, музыкальный педагог, заслуженный артист РСФСР (1940). Народный артист Карельской АССР (1959). В 1931 г. окончил Ленинградскую консерваторию (педагоги Н. А. Малько, С. А. Самосуд и А. В. Гаук) <…> В 1939 г. — дирижёр в театре оперы и балета имени Кирова. Осуществил постановку балетов «Лауренсия» А. Крейна (1939) и «Ромео и Джульетта» С. Прокофьева (1940) <…> С апреля 1959 г. — главный дирижёр музыкально-драматического театра в Петрозаводске. Дирижировал постановками балета «Сампо» Г. Синисало (1959) и оперы «Кумоха» Р. Пергамента (1959). С 1938 по 1972 гг. преподавал в Ленинградской, Казанской и Горьковской консерваториях, профессор…
Натан Ефимович Перельман (19 июля [1 августа] 1906, Житомир, Волынская губерния, Российская империя — 18 февраля 2002, Санкт-Петербург, Россия) — советский, российский пианист и педагог еврейского происхождения. Учился в Киеве у Ф. М. Блуменфельда (1921-22), Г. Г. Нейгауза (1921-24) и в Петрограде — Ленинграде у Л. В. Николаева (1925-30). Вел концертную деятельность в течение почти 70-ти лет с 1927 по 1996, один из первых советских музыкантов, гастролировавших за рубежом. Более 60-ти лет, с 1937 по 2002 гг. преподавал в Ленинградской — Санкт-Петербургской консерватории, профессор (с 1957). <…> Автор знаменитой книжки афоризмов «В классе рояля»…
