Не слышно собачьего лая,
И голос таинственный нем.
Ах рифма, волшебница злая,
Зачем ты ушла насовсем?
КРУИЗ
***
упала ракета на Ашкелон
Но дом мой остался цел
Газу развернутую как рулон
Видит солдат в прицел.
Того в 20 лет на куски разнесло
Другой доживет до ста
Быть винтиком — это моё ремесло,
Работа моя проста
Каждый из нас в этой славной войне
Вытянет свой билет
И я получу что назначено мне
Хотя меня может и нет
***
Так случилось — нарвался на пулю
Незадачливый этот солдат.
После стычки в каком-то ауле
Он лежал, уронив автомат.
И поношенный выцветший хаки,
Пропитавшийся кровью, обмяк.
Он лежал, и скулили собаки,
Легион азиатских собак.
Призывник, рядовой, автоматчик,
Просто парень, как всякий другой,
Здесь он был иноземный захватчик,
И убил его нищий изгой.
И еще для невесты солдата
И для всех был живым он, когда
Наклонилась, светясь синевато,
Над немым его телом звезда.
И, не ведая чувства потери,
За какой-то далекой чертой,
Эта жизнь, затворившая двери,
Становилась ночной темнотой.
***
Спасибо времени за то что автоматной
строкой прошитый по-немецки аккуратно
в траву не падал я, убитый наповал.
За то спасибо, что я сам не убивал,
за то что в руки мне никто оружья не дал,
в минуту слабости за то, что я не предал.
Спасибо времени за то что лебеду
не ел я с голоду и не хрипел в бреду.
За то что в камере под пыткой не скончался,
за то что в полночь на осине не качался,
за то что газовой отравы не глотал,
за то что Родине изменником не стал.
Спасибо, мёртвые, лежащие в могиле,
все те кто сгинули, исчезли, не дожили,
перезабытые, зарытые во рву,
за то что вижу я вот эту синеву.
За то что та судьба, какая вас пытала,
меня колёс четвёркой в глину не втоптала.
***
Логика крысиная ясна —
вырваться из солнечного света,
и скользнуть хвостатою кометой
в мир иной, в другие времена.
Где, конечно, не грозит война,
хлопая стрельбой, как парусиной,
но согласно логике крысиной,
жизнь твоя вполне защищена.
Слыша философствующих крыс,
ощущал я внутреннее сходство:
может быть, душевное уродство
и меня заманивает вниз.
В тишину без края и конца,
в сумерки, глубокие как норы.
Сжать внутри общины, стаи, своры
в сердце многих многие сердца.
***
Если ты, забытый Богом,
Здесь, на стыке двух веков,
Сам забыл уже о многом,
Это жизнь, без дураков.
В темноте дымок табачный
Голубые кольца вьёт.
Тихий переулок дачный
Сниться не перестаёт.
Жизнь, тебе приёмом старым
Боль к трюизму не свести.
И коньячным перегаром
Пахнет — Господи, прости.
***
Когда дела идут к закату,
Суть перемены налицо.
Ты в отраженье мутноватом
Не узнаёшь своё лицо.
И в поисках таблетки шаришь
Рукой по гладкому столу,
И кажешься себе, товарищ,
Ушедшим с головой во мглу.
Но не разыгрываешь драму,
Когда пускаешься в круиз,
Скользя в чернеющую яму
По лестнице, ведущей вниз.
Пята
Было видно, как пята приподнималась,
обрывая то травинки, то листы.
И дотоле неподвижное вздымалось,
уцелевшее под тяжестью пяты.
Под давлением её большого пресса —
Кривобокая, больная пестрота.
И рассеивалась, нехотя, завеса,
та, какой себя окутала пята.
Стало ясно, что был сломан, кто не гнётся,
А кто цел остался — сделался горбат.
И боялись все: а вдруг она вернётся,
вдруг со временем опустится назад.
* * *
Тело — панцирь, твоя сердцевина тверда,
Хотя большая часть её — это вода.
Весь в огромных молекулах спит днк,
И разжав свой кулак, отдыхает рука.
Чехарда моих клеток, бессмысленный ток,
И пульсирует сердца блестящий цветок.
Льётся воздух в меня, эликсир моих вен,
Эпителий сползает, как краска со стен.
Жук-могильщик, ко мне подходить не спеши,
Если есть во мне хоть миллиметр души.
Если мозг мой считает ещё до пяти.
И язык, заплетаясь, бормочет — прости.
* * *
Послушай, я не еретик,
что тупо отрицает Бога.
Но эта вечная тревога,
Бессмыслица… Я не привык…
Ведь каждый уходящий миг —
В нём, в общем, счастья так немного.
Он под откос ползёт полого.
И скрыт от нас блаженный лик.
* * *
Подумать — так это глупо
Гадать, что придёт потом.
Покой молчаливый трупа,
Скелета холодный дом.
Я верую только в это —
Молитву открытых глаз.
И в тот саркофаг рассвета,
Где я нахожусь сейчас.
Мать
Она за него помолилась,
Шепча на коленях в углу.
И страшная тяжесть свалилась,
Упала в холодную мглу.
Ей надо сказать было Богу,
Вернее его упросить,
Чтоб жуткую сердца тревогу
Он силу ей дал погасить.
* * *
Тёплый воздух груб и густ
От подъёма за полшага.
Непонятно это куст,
человек или коряга?
Я иду по темноте —
Так проходят через реку.
Словно капле на листе,
Мало места человеку
Под луной, лишь катит блажь
Бытия — восторгом пьяным.
И строчит как карандаш
Жребий в мире окаянном.
* * *
Когда целиком изживаешь
Всё то, что тебе суждено,
Про многое ты забываешь.
Но смотришь, но смотришь в окно.
Туда, где каштаны и липы
В зелёной своей кутерьме.
И слышишь сердечные хрипы,
пока всё не гаснет во тьме.
А жизнь отступить не готова,
Хоть отпуск кончается твой.
И тёплые сны Кишинёва
Плывут над твоей головой.
* * *
Я стою на пороге,
Мне пора уходить,
чтобы мыслью о боге
душу не изводить.
Что неслась как полячка
На весёлом балу.
Записная гордячка,
Уходящая в мглу.
Как дымок папиросы,
Что не видит никто.
Но ответ на вопросы
Там получит зато.
* * *
Нет Юдсона и Зива нет,
И нет Аркадия Хаенки…
Ты думаешь — да это бред,
И в темноту таращищь зенки.
Израиль сделался пустым,
Давясь девятым миллионом.
Твой личный мир, как синий дым,
Растаял в мраке заоконном.
* * *
Умолкает душа,
отступает любовная тяга.
Зависает безлюбо,
Как каменный идол в углу.
Что же делать? Видать,
До конца завершила работу.
Остаётся, пожалуй,
Зрачками сверлить пустоту.
Ожидать безучастно
Момент рандеву с абсолютом,
Чтоб в синюшную вечность
Как в тёплую воду войти.
* * *
Заблудилась душа в переулках зелёных и белых.
Ей там нечего делать, а всё-таки тянет туда.
Там, где ты родился, и звала тебя мама обедать.
И в могиле твой дед на еврейском погосте в лесу.
Там дорожки узки — я уже не нашёл бы , пожалуй.
Но упорно душа всё летит, несмотря ни на что.
***
Старость — чёрная труба,
Где ни лампочки, ни спички.
а в конце твоя судьба,
вроде глиняной таблички.
Откопают или нет,
Расшифруют ли ? не важно.
Пусть погас твой личный свет,
Замер мир многоэтажно.
К чёрту все его дела,
треволненья, и заботы.
Солнцем выжженный дотла,
Ты и сам не знаешь, кто ты.
***
Я смотрю на жизнь в упор:
вот закат расцвел, пылая.
Груб в руках ее топор,
хоть сама она не злая.
Вечной прелестью маня,
царства обещает будто,
и цежу я: «Дай огня,
подожди еще минуту».
А она целует в рот
и распарывает вены,
и светлеет небосвод
над раздавленной вселенной.
Кровь течет из-под ногтей,
это царство человека —
удивленный крик детей
и чернеющее веко.
***
Остров Израиль — горящий барак,
Чувствуешь, как надвигается мрак?
Коль по степи на машине не едешь,
Снайпера вряд ли в ночи обезвредишь.
Слышишь, он в небо молитву вознес?
Жаль, что ты череп ему не разнес.
На голове твоей желтая каска,
А на лице его черная маска.
Тихо вползаем мы, просто враги,
В черный Хеврон, где не видно ни зги.
Враг, ты косынку пятнистую носишь,
Ты никогда меня в море не сбросишь.
И я разбитой клянусь головой
В том, что мой прадед святее, чем твой.
Не зашвырнешь ты мои чемоданы
В желтую, мутную глубь Иордана.
***
Мы живем в невозможное время —
В роковой исторический час
Дико взвоет безумное племя,
И посыплются бомбы на нас.
Натурально, ведь мир — передышка
Между войнами. Пули визжат.
И застыла душа, как ледышка,
Только тонкие губы дрожат.
***
А в глупости страусиной
Замешаны мы гуртом.
И вот потянуло псиной
На завтра и на потом.
Война — мы ее не звали,
Но всех головой о дверь.
И вот ты лежишь в подвале,
Хоть в это во все не верь.
Лишь прежняя жизнь маячит,
Вотще волоча разброд.
Она ничего не значит,
А впрочем — наоборот.
***
Полезет в ноздри газ угарный,
А пыль набьется в рот.
Так вот он — год мой календарный,
Двухтысячный мой год.
В конце времен пришлось родиться,
А не пасти свиней.
И опыт предков не годится
Для этих грозных дней.
Дорога светлая, прямая
Нас вывела ко рву.
И я уже не понимаю
Зачем же я живу.
Возможно, ради этой ветки,
Какую ветер гнет.
Пока мои слепые клетки
Он в ночь не зашвырнет.
***
В этом тихом, непрестанном гуле,
Сны твои плывут.
Это значит: спишь на карауле —
Как тебя зовут?
Если враг к тебе подкрался ловко,
В пыльных сапогах,
Не услышишь, как вздохнет винтовка
В четырех шагах.
Ничего не сделать, не исправить,
Смыслу вопреки.
А письмо домой к тебе отправить —
Это пустяки.
***
Воздух, желтый и щербатый,
распластался пеленой.
Ты ли, ангельский глашатай
древней истины земной?
Тело, тонкое, как пена,
выжег ядерный раздрай.
Продолжает выть сирена,
где под притолокой — рай.
Воспарит над занавеской
свечку сжавшая рука,
перестанет бить железкой
в костяную плоть виска.
***
И я вошел с отцом и сыном,
с надеждой, стершейся до дыр,
в Израиль, что вколочен клином
в арабский, выморочный мир.
Здесь лишь один скачок звериный —
и всех действительно убьют.
Израиль, черны твои раввины,
молитвы грозные поют.
Остер зрачок израильтянки,
насквозь готовый проколоть,
когда в ночи рванутся танки
на человеческую плоть.
***
Палестинцы у костра
в клочьях сизого тумана.
Ни цыганского шатра,
ни залетного цыгана,
ни молдавской толкотни
в Кишиневе возле рынка.
У костра стоят они —
на одном из них косынка.
Вот такой судьбы каприз,
так на свете происходит:
вместо клена — кипарис,
а вокруг убийца ходит.
Только пекло много лет,
вместо льда, что въелся в глину,
только выветрился след
тех, кто звал нас в Палестину.
Словно в пошленьком кино —
бедняки и кровососы,
и в глазах моих темно
от арабского вопроса.
Исподволь на них взгляну:
вот комиссия, создатель!
Чувствуешь свою вину?
Нет, не чувствую, приятель.
Знаю, я тебе не люб,
ненавистен до зарезу.
Но ведь я не душегуб
и в автобус твой не лезу.
***
Солнце будет жечь дотла,
так, что некуда деваться.
Господи, твои дела,
страшно с ними расставаться.
Разорвешь палящий круг,
и пойдешь кружиться снова
в танце черно-белых мук
на другом краю живого.
Где ни той, ни этих нет,
тени их теней разбиты.
Только призраки планет
чертят синие орбиты.
* * *
Сегодня днём погиб мой пёс,
Осталось сил немного.
И он почти дошёл, дополз,
До самого порога.
Хотел он, чувствуя тепло,
К нему прижаться ближе.
А сквозь оконное стекло
Луч пробивался рыжий.
Я помню: ночь была длинна,
И мерно ты дышала.
А я всю ночь лежал без сна —
Мне жалость спать мешала.
И помню, всё казалось мне,
Что он скребётся где-то.
И этот шорох в тишине
Я слышал до рассвета.
И жёг мой мозг тот скрип колёс,
пронзительный и резкий.
И всё казалось — это пёс —
За тканью занавески.
* * *
Нет места и нет перспективы,
Лишь дикие вопли авто.
Ползучие улицы кривы.
Кто выживет? Может, никто.
К чему этот гвалт муравьиный
С его миллионами глаз?
Большая, сквозная рутина,
Бессмысленный, вечный рассказ.
Но всё-таки строки ложатся
В страницы, белеет свеча.
И мысли в мозгу копошатся,
В калитку познанья стуча.
* * *
Опять перечеркнуло плечи
ружьё, зовущее к борьбе.
И смысла нет уже в наречье,
красивом флаге и гербе.
Когда весеннею порою,
в семнадцать или в пятьдесят
смерть уж не кажется игрою,
и листья траурно висят.
Но всё логично, как на бойне,
должно свершиться без помех.
Лишь жертва может быть достойней,
правдивей и честнее всех.
***
Эй ты , время моё глухонемое,
Обведённое железною каймою…
Отодвинулся твой занавес дырявый,
Испарился герб твоей державы…
Ну а герб тот — тяжелая дубина
Да на кровь похожая рябина.
***
Вот я остановился,
вперед я посмотрел:
там горизонт кривился,
и горизонт горел.
Извечные колоссы
земных материков
летели под колеса
стальных броневиков.
В каком-то пекле жарясь,
все лопалось от мук.
И «Менэ, Тэкел, Фарес»
послышалось мне вдруг.
И в высь над горизонтом
не поднимался дым,
но душ всеобщий стон там
был непереносим.
Казалось, оползая,
он в пыль мой мозг сотрет.
И опустил глаза я,
чтоб не смотреть вперед
….
От Хиосской
до Израильской резни
Мировые лишь утопии одни.
Умираем от войны и от чумы,
Но зачем-то по земле бродили мы.
Я не верую в бессмысленность творца,
Хоть всегда он только маска без лица.
***
Если ты обитаешь от Азии невдалеке —
Указательный палец почаще держи на курке,
Чтоб верней был прицел, хотя отроду ты — филантроп.
Здесь давно не работает метод ошибок и проб.
Здесь, как в джунглях, приемлют один только древний обряд,
И глаза налитые бессмысленной злобой горят,
Чтобы, тихо подкравшись, вонзить тебе в горло клыки,
И дрожат, как пружины, на черных щеках желваки.
Потому-то, приятель, скорей передерни затвор —
Это первое; дальше — ни с кем не вступай в разговор.
Так как нет в этом смысла, одни только глупость и вздор.
И внимателен будь, когда в черный войдешь коридор.
***
Кто умер, вышвырнут на свалку,
взамен него придет другой.
Но жалко, жалко, жалко, жалко
того, чье прозвище — изгой.
Кто уничтожен мимоходом,
кого решили растоптать,
и чьим бессмысленным исходом
нам ничего не оправдать.
Кому страдания гримаса
и скорби — искривила рот.
Лишь единица, а не раса.
Лишь человек, а не народ.
***
Свободы страшное лицо
явило бледность восковую.
Стоят народы вкруговую,
друг друга заключив в кольцо.
Стучат огромные сердца,
чернеют братские могилы,
и рвутся мировые силы
разъять друг друга до конца.
И опаленная душа
коросту страсти обдирает
и все никак не помирает,
горючим временем дыша.
Война
Вот лицо, облепленное мухами,
на экране — мелкий штрих войны.
Обросла чудовищными слухами,
и они, поистине , верны.
Где-то там, за чёрными болотами,
расстелила густо-синий чад.
И вовсю стрекочет пулемётами
в час, когда кузнечики молчат.
***
На песчаную дорогу
сколько кровь мою ни лей,
станет только, в мать и в бога,
сердце бешеней и злей.
И серебряною прядью
ни к чему кичиться тут,
где над выжженною гладью
вьюги желтые метут.
Где решают только ружья,
их отрывистый приказ,
да стальные полукружья
вертолетных черных глаз.
***
Прорва под каждым из нас,
клеток предательство всюду.
По вдохновенью и чуду
бьёт сумасшедший фугас.
Так же, как в пору отцов,
ползают войны под боком,
и в озверенье глубоком,
век абсолютно свинцов.
Точно, как в те времена,
тащат свой груз страстотерпцы,
и растворяется сердце
в чёрной амброзии сна.
***
Жизнь молодого солдата
нужна для его страны-
из танка на небо взятый,
не успел завести жены.
В гимнастёрке своей кровавой
За этот последний миг,
Он получает право
К Богу входить напрямик.
***
Все таинственно и дико,
И нацелено вперед.
Только сердце, безъязыко,
В немоте своей умрет.
И завертится по кругу
Неизведанных идей,
Где тождественны друг другу
Русский, эллин, иудей.
Где для воли нет предела,
И ни в чем не виноват
Тот, чье суетное тело
Слепо веровало в ад.
***
Две фигуры чёрных у дороги,
где машин сплошная толчея.
Всюду люди …Но и мы не боги,
ничего не сделаешь, друзья.
Как свой путь прокладывают реки
к морю, приближаемся к концу.
Что известно, брат, о человеке
нам с тобой — ребёнку и слепцу?
Чуял век войны и крови запах,
не считал бессмысленных утрат.
Мы, как встарь, застыли в чёрных шляпах:
не заметно благодати, брат.
***
Слова выплевывать из глотки —
Смешной, мартышкин труд.
С годами накопил ты шмотки,
Но близок Страшный суд.
Плотней усталости завеса,
Бессмыслицы налет.
Как неоконченная пьеса
Про черный самолет.
***
Кирилл, ты слишком нужен богу,
И вот, ревнуя и любя,
Он отпустил тебя в дорогу,
Но отнял разум у тебя.
Чтоб ты всегда к нему был ближе,
Земное отшвырнув родство.
И в этой жаркой смертной жиже
Ты жил лишь именем его.
***
Мой праотец, одетый в шкуры,
в пространстве, заданном судьбой,
путь человеческой культуры
не замкнут мной или тобой.
Её мучительные роды
сменили приступы тоски,
когда безумные народы
дробят планету на куски.
Машин пронзительные крики,
научно-электронный гроб.
Мы оба абсолютно дики,
мой праотец — питекантроп.
***
Мы с тобой в такой стране,
Где исчезнуть — не проблема.
Наяву и на войне
Смерть — естественная тема.
И часам настольным в такт,
Я невольно размышляю:
Смерть — вполне законный факт,
Хоть я сам и не стреляю.
Стрелки тонкие дрожат,
Комариные отростки.
И убитые лежат
В двух шагах , на перекрёстке.
***
Когда убитые враги со мной объединятся,
мы будем вместе пить вино в одном большом кругу.
И я кому-то расскажу, какие сны мне снятся.
Он будет с пулею в виске, а я с ножом в боку.
Он, несомненно, не забыл, и я конечно помню,
что между нами смерти лишь густое естество.
Но что-то тихое вокруг обоих нас огромней:
сильней, чем ненависть моя и ненависть его.
Чем наша древняя война за место под оливой,
за женский взгляд и за сухарь, размоченный в воде.
И потому никто из нас уже не смотрит криво,
поскольку оба мы — никто и вместе мы — нигде.
***
Я жалкий наблюдал распад
под мрачной сенью гегемона:
как семь десятков лет назад,
ревела древняя колонна.
Беззвучно разевая рот,
гасил огни зрачок-локатор.
Землёй облепленный, как крот,
ещё один вставал диктатор.
И запах разложенья рос,
к ноздрям подкрадывался ближе.
А кто-то целовал взасос
его ботинки в клейкой жиже.
***
Славянская распря,а мне что за дело?
Вопрос не такой уж большой.
Когда чья-то пуля пробьёт чьё-то тело,
Что станет с несчастной душой?
Во имя чего раздираются глотки,
О господи,кто из них прав?
Им мало земли,не хватило им водки,
А может — деревьев и трав.
А я, словно крот, погружаюсь в пустыню,
Где пальмы задрали башки.
В берлогу страны,обожжённой и синей,
Таскаю веков черепки.
***
Дождь прекратился,
стало светлей.
В плоть воплотился
мокрых полей.
Желтые краны
с лапами вкось,
как истуканы,
вместе и врозь.
Черный кустарник,
ржавый песок.
Ветер-напарник
наискосок.
Жили, как крысы,
в тысяче стран.
Здесь кипарисы
и мертвый коран.
***
Тени сходятся косые
там, где черная кровать.
За окном кусты босые
перестали волхвовать.
Эта пальма, как сиротка,
на земле взошла святой,
и вливается мне в глотку
кипарисовый настой.
В форму новую отлился,
к древней истине прильни,
чтоб в песке зашевелился
прах таинственной родни.
***
Когда, одурев от невроза,
Ты гадок себе самому,
Великий маэстро Спиноза
Не даст тебе кануть во тьму.
Он учит, что Бог неизбежен —
Везде его крылья парят.
Твой внутренний ад обезврежен,
Есть вечность — тебе говорят.
Проблему познанья решая,
Всю ночь я смотрю в потолок.
Ведь вечность— такая большая,
Пусть выделит мне уголок.
Устал я от скуки и прозы,
Мне в горло не лезет кусок.
Великий маэстро Спиноза,
Твой тоненький голос высок.
***
Война, роковая грызня,
Страшнее уже не бывает.
Тела на куски разрывает,
вповалку потом
хороня.
Трещит, как жестянка, броня,
И трупов число прибывает,
И братья-враги забывают,
Что были когда-то родня.
Нелепое слово— родство,
лишь ветер в степи завывает,
И попусту к небу взывает
Горящей травы естество.
***
Жизнь молодого солдата
нужна для его страны-
из танка на небо взятый,
не успел завести жены.
В гимнастёрке своей кровавой
За этот последний миг,
Он получает право
К Богу входить напрямик.
***
Отступила весна, я обрил себе голову наголо,
мне под семьдесят скоро, к чему мне моя седина?.
не скорбеть, немечтать, не сходить уж с ума из за женщины.
это в общем-то значит, что попросту мне все равно.
в наше время, когда все опять наполняется войнами,
и сражаются насмерть уже неизвестно за что,
пацифистом бы стать, но снедает дурное предчувствие,
что придётся и мне скоро в стенку бетонную лечь.
***
Да я старик, худы колени,
Моя обрита голова,
Зато не вижу сновидений,
И не витийствуют слова.
На мысли всё же нет запрета
И наступают косяком
Про то таинственное лето,
Когда гулял я босиком.
***
Не слышно собачьего лая,
И голос таинственный нем.
Ах рифма, волшебница злая,
Зачем ты ушла насовсем?
Вошло, пустоту нагоняя,
Безмолвие, хоть на стене
Часы, словно долг выполняя,
Поют свою песенку мне.
переводы
О. Уайльд
Симфония в желтом
Вдоль моста омнибус ползет,
громадный желтый мотылек.
Он человеческий поток
сейчас пересекает вброд.
Баржа, свой желтый груз тая,
пшеницу, над рекой скользит.
И пленкой дымчатой сквозит
тумана желтого струя.
И желтых листьев хоровод
безумствует над мостовой,
и Темзы организм живой
дрожит всей толщей желтых вод.
Дикинсон Эмили
С англ.
Жужжанье мухи — слабый звук,
И замер сердца стук.
Такая точно тишина
Перед грозой слышна.
Сухими сделались глаза,
О вечности моля.
Так приготовилась душа
К приходу короля.
Пусть то, чем дорожила я
И то, что было мной,
Оставит хоть ничтожный след
В голубизне земной.
И вновь жужжанье —слабый звук
Меж мной и светом дня.
И окна падают, и вот
Всё меркнет для меня.
***
Погибла я за красоту,
Растаял жизни дым.
Вдруг чей-то голос произнёс-
Давай, поговорим.
За что попала ты сюда,
Под свод могильных плит?
За красоту. Так мы— друзья,
За правду я убит.
И мы беседовали с ним
Под кровом темноты,
Пока, осыпавшись, земля
Нам не закрыла рты.
Эдгар По, ВОРОН
Как-то в тишине полночной, костью чувствуя височной
Книги, кажется восточной, кожаное вещество,
Я услышал отдалённый звук невнятный, монотонный
И подумал, полусонный, робко вслушавшись в него —
Это может быть и вздорно, что стучатся так упорно,
Но узнать мне не зазорно, гость ли там, впустить его,
Гость ведь,только и всего.
***
Да сейчас я вспоминаю, тьма декабрьская, ночная
И как проволока стальная,красный блик на простыне.
Древний вымысел листая, понял — истина простая
В том, что ты всего лишь стая тонких линий на стене,
Незабвенная святая там, в сердечной тишине,
Ты — Линор, и ты во мне.
***
Колыханье штор багровых, хоровод фигур лиловых,
В сокровеннейших основах страх проснулся, отчего?
Фантастические грёзы, бессловесные угрозы…
Выйдя как из-под наркоза, я отринул волшебство.
Там ведь гость и ждёт наверно, он ответа моего
Должен я впустить его.
***
Чувствуя ночную стужу, дверь я распахнул наружу.
Сэр иль леди, извините, я не слышал ничего.
Слишком тихо вы стучали, и не понял я в начале,
Что вы просите ночлега — я готов вам дать его,
Я конечно предоставлю вам, коль просите его,
Оглянулся — никого.
***
Я один был в полном мраке, ни звезды на Зодиаке,
За ступенчатым порогом только грёз волшебный флёр.
Ждал, чего и сам не зная, но густела тьма ночная,
Вдруг как будто бы из рая, донеслось ко мне — Линор,
Это я шепнул, и эхо мне ответило — Линор,
Краткое как приговор.
***
Дверь закрылась за спиною и сквозь марево ночное
Стук всё тот же повторился, но на этот раз в окно.
Ветер может быть стучится, в щель стараясь просочиться,
И от ветра шевелится древней ставни полотно
Да конечно шевелится древней ставни полотно.
Это ветер — всё равно.
***
В эту самую минуту появился ворон, будто
Вылепился он из мрака, чёрной сущности всего.
Величаво выступая, как пророчица слепая.
Цель единственную зная — быть, как злое божество,
Он взлетел на бюст Паллады и уселся на него,
Чёрной силы торжество.
***
Вмиг очнувшийся от бреда, словно старого соседа
Поприветствовал я птицу и отвесил ей поклон.
Я сказал — твой вид отважен. Из каких подземных скважин
Прилетел ты, древний ворон, из каких глубоких нор?
Как ты прежде назывался в королевстве чёрных нор?
Каркнул ворон — невермор.
***
Я застыл как изваянье, словно некое зиянье
Возле ног моих отверзлось, и оттуда грянул хор.
Право, было слишком странно, чтобы ночью окаянной
Вдруг негаданно-нежданно, как внезапный приговор,
Появилась эта птица и вступила в разговор,
И звалась бы невермор.
***
Замер он на бюсте белом, словно занят важным делом,
И своим коротким словом завершает давний спор.
Я подумал — это снится, стоит мне поднять ресницы,
Он исчезнет, испарится, будет вышвырнут как сор,
Как сгоревшая страница, как надежд бессильный вздор.
Каркнул ворон — невермор.
***
Да ответ предельно точный прохрипел мой гость полночный.
Это слово он усвоил может быть с тех самых пор,
Как подслушал у бродяги, что хлебнув вина из фляги,
Повторял при каждом шаге, чтоб забыть про свой раздор,
Как затертая пластинка, вечный горький свой раздор
Заглушал тем невермор.
***
Словно тяжкая работа, мысль вертелась, и дремота
Вдруг окутала сознанье, свой усилила напор.
Что хотел сказать той фразой этот идол черномазый,
Жгущий сердце как проказа, этот призрак или вор,
Что же он хотел открыть мне, этот чёрный прокурор?
Каркнул ворон — невермор.
***
В то мгновенье без причины, из-под траурной личины
Взгляд его прямой и жёсткий в мозг мой врезался, остёр.
Люстры жёлтый свет сгущался, страх в душе не помещался,
неужели я встречался здесь когда-нибудь с Линор,
неужели мир качался от любви моей к Линор?
Невозможно, невермор.
***
В это ж самое мгновенье всё вокруг пришло в движенье,
Словно ангельское пенье, зазвенел беззвучный хор.
Я воскликнул — это чудо, бог покой мне шлёт оттуда
От страданий. Я забуду имя нежное Линор.
Неужели я забуду имя нежное Линор?
Каркнул ворон — невермор.
***
Закричал я — слушай, птица, смысла больше нет молиться,
Сатана ли, твой владыка, в мой занёс тебя притвор,
Чтоб твой клюв души коснулся, чтобы я в поту проснулся,
Проклиная божье имя, принял вечный свой позор,
Чтоб избавиться от муки и забыть тебя, Линор.
Каркнул ворон — невермор.
***
Вновь я крикнул — слышишь, птица, больше не могу молиться,
Даже если царство бога это чёрный коридор.
Сможет ли мой дух скорбящий, в прорве огненной грозящей,
В бездне, всем нам предстоящей, встретить светлую Линор,
Ту кого я звал когда-то нежным именем Линор,
Каркнул ворон — невермор.
***
Это значит, я не буду твоему вверяться блуду,
Лживый, дьявольский Иуда ты покинешь этот двор.
Ты не можешь здесь остаться, безымянно распластаться
Должен ты, могу поклясться, в темноте глубоких нор,
Там, откуда прилетел ты, в темноте глубоких нор.
Каркнул ворон — невермор.
***
И застыл он чёрным клином там на бюсте за камином.
Над божественной Палладой траур крыльев распростёр.
Словно демон гладкий, ловкий, на меня глядит с издёвкой,
Только тень его воровкой заползает на ковёр,
И из этой грязной тени выбраться мне с этих пор
Невозможно — невермор)
