Отец следит за ней с тревогой, он хранит ее тайну, словно обет, и ей тоже не признается в том, что знает. Ложь на лжи. В отцовском доме крутятся еще и братья, все те сынки, что родились от других матерей; они издали наблюдают за Йосефом — с тем любопытством, в котором и страх, и ненависть, подобно петухам, когда те следят друг за другом, замыслив наскочить и заклевать до крови.
АНТОЛОГИЯ ИЗРАИЛЬСКОГО РАССКАЗА
Перевод с иврита Зои Копельман
(продолжение. Начало в № 10/2025 и сл.)
Нурит Зархи
Пианино
О чем я? О той ли нескончаемой войне, что между жаждой выразить себя и страхом выделиться?
На улице мягкое сияние зимнего дня. Сорняки в цветочных горшках на окне посверкивают прозрачной зеленью.
Сейчас, когда я достигла ее тогдашнего возраста, я могу ее понять, по крайней мере, отчасти. Возраст — это нечто внеличное и личное одновременно.
Я была ее дочерью и постоянно двигалась вдогонку. Дочь не может встретиться с ней в общей хронологии. Мы встречаемся лишь теперь, когда она уже не может тут оказаться. Исходя из своего нынешнего опыта, я спрашиваю ее: тогда, давно, ты бросила играть от отчаяния или из-за усталости?
Однако разговор между нами никогда не был взаправдашним. Его заменяло знание деталей. Например, как у нее появилось пианино.
Купить пианино в тридцатые годы в Иерусалиме, когда ты, моя мама, растешь, как и я, без отца, с матерью, заведующей дешевой студенческой столовой? Когда ты, то есть она и ее пятеро братьев и сестер подъедают то, что осталось на тарелках? С тем же успехом можно было купить жирафа.
Бедность — не порок, повторяла ты слова отца, но и не большое достоинство.
Быть может, она выклянчила его у матери слезами, истериками, бойкотом? Об этом она никогда не рассказывала.
Мама копила деньги, для чего читала вслух слепому мужу Нехамы Лейбович[1], а ее сестра верхом на ослике развозила на заре газеты.
Уже на пороге его дома маму охватывал страх. Слепой обыкновенно ощупывал ей лицо, чтобы понять, кто это там в темноте.
И моя тетя так никогда и не простила моей матери, что именно ради нее вся семья впряглась в это дело.
Возможно, по той же логике мама поделила способности между мной и сестрой. Она родилась, чтобы стать музыкантом, а я… Как говорила мама: эта справится.
Возможно, если позволить себе рассуждать и дальше, мама так и не стала пианисткой по той причине, среди множества других, что во время концерта она вдруг цепенела от страха прямо посреди игры.
Пианино, как и большинство вещей, больше, чем пианино. Это была пестрая рубашка[2], которую бабушка Ривка поднесла своей младшей дочери, оттого ли, что та росла без отца, или из-за ее огромных синих глаз, или оттого, что у бедняков тоже есть свои сокровенные желания.
Маленький Иерусалим тридцатых годов состоял из многих социальных слоев, но слои эти соприкасались.
Учительница музыки моей матери была Рони, жена командира ЛеХИ[3] Яира Штерна. Она не разбиралась в политике, но маму больше всего поражала ее красота.
Позднее мама стала ученицей, а точнее — поклонницей Стефана Вольпе[4], немецкого еврея, который приехал в Страну, написал музыку песни «Мы корзины на плечо…» и еще несколько сионистских шлягеров. Если и была влюблена в него, она в том не признавалась.
Рассказы матери, как и большинства людей того поколения, опирались скорее на события, чем на их осмысление.
Со временем, когда мы с сестрой подумывали обратиться за помощью к психологу, мама заявила: «Если психиатр сказал о Стефане Вольпе, что он неисправим, нечего ждать от них помощи, потому что Вольпе был на голову выше всех и вся».
Интересно, что она его защищала даже после того, как мой отец решил с ним встретиться, чтобы узнать, насколько она талантлива.
«Два служителя искусства в одном доме, — повторял отец, а он был писателем, — это немыслимо».
«Нет, — сказал Стефан Вольпе, — она никогда не станет концертирующей пианисткой». И с тех пор она посвятила свое искусство преподаванию детям младших классов, щедро одаривая их сочиненной ею музыкой, ставя придуманные ею спектакли, балеты для зайчиков и тушканчиков. Ее многоликий талант страдал от надзора дидактики, и тем не менее, в сопровождении аккордеона, инструмента на любой случай, ее работа была много больше, чем просто учительство.
И все это — плод приговора, вынесенного Стефаном Вольпе.
Я подумала, как странно, что люди Иерусалима, среди которых прошли детство и юность моей матери, канули во мрак, когда мы сменили место жительства и переехали из Иерусалима в Изреельскую долину.
Однако порой случается, что время дарит нам продолжение сюжета.
Как-то раз меня пригласили в американское посольство на встречу с поэтессой Хильдой Морли[5].
Вышла женщина, возраст которой не смог скрыть ее красоту. Я знала, что она была знакома с поэтессой Хильдой Дулитл, которой я в свое время зачитывалась и особенно ценила ее обращение к мифологии прошлого как средству понять себя и высвободить поэзию из тисков собственного «я», сделав ее универсальной. И она цитировала Эзру Паунда, возлюбленной которого была в молодости: каждый из нас воплощает своей жизнью судьбу мифологического героя.
Эйч Ди, как называли Хильду Дулитл, жила следуя пафосу этого изречения.
Я открыла книгу стихов Хильды Морли, как нередко бывает, лишь после встречи с поэтессой, и меня пленила их нездешняя прелесть, как обычно при чтении созданного в иных культурах и странах. И наряду с этим — стихи о цветении на горе Кармель. Оказалось, что в юности она несколько лет прожила в Хайфе, в качестве репатриантки.
Я воображаю себе, что именно там она повстречала Стефана Вольпе и вышла за него замуж, а он много лет тому назад уехал в Штаты и там, помимо того, что был ее мужем, сделался лидером американского музыкального авангарда.
Пианино, казалось бы, связывает звенья рассказа. Очевидно, что за ним кроются другие сюжеты и темы, возможно, более значимые для меня, чем оно само. И не исключено, что их можно обнаружить, как насекомое, увязшее в капле застывшего янтаря. Но то, о чем я молчу, служит для меня высшим пилотажем.
То пианино испытало много превращений. Его безвозмездно отдали детям кибуца для занятий музыкой. Меня среди них не было.
Что касается мамы, которая видела в исполнительском искусстве волю, страсть, упоение жизнью, я в ее глазах всегда оказывалась в проигрыше. Пусть она и ценила писательство, но основной целью для нее было обращение к коллективу, желание порадовать публику.
Это ощущение, наряду с известным пренебрежением к писательству с его недостатком аристократизма, передалось и мне.
Бабушка бывало говорила: «Родить может каждый, корова, кобыла, курица, но главное — как вырастить». А мама говорила: «Всякий может писать, если только освободить его от повседневных забот». Что касается меня, я так и не сумела избавиться от мысли, что есть в этих словах доля истины.
От них мне досталась музыка.
Ветка колышется, а птицы не видно.
Книга — это нечто большее, чем предисловие и примечания.
Она накрывает тебя волной, и ты беззащитен. Будучи сильнее языка, она взмывает туда, где сердце делается слишком чутким и откликается на звук.
Она — Йосеф
Рахель сидит в шатре
прядь за прядью сплетает в косе
и под шелковой шапочкой прячет
на головке дочурки, а она — Йосеф
ведь если ты ребенка хотела
а дни твои сочтены
что, кроме обмана, поможет
волю Всевышнего изменить
малышка сидит в шатре —
рубашка пестра, как венок, —
тайну постигнешь — девчонка
а взглядом окинешь — сынок
сейчас всему миру известно
злословьем ее не порочь
наследника мужу Рахель родила
и это — ее дочь
мать волосы дочки гладит
по прядям читает судьбу:
из-за снов попадешь в яму
а из ямы — в чужую страну
слушает мамины речи
малышка во мгле шатра
тайны этих пророчеств
восторг пробуждают и страх
а Рахель продолжает вещать:
пострадаешь за свою красу
суждена тебе дочка тюрьма
но свободу сны принесут
много бед сулят твои сны,
в твоих снах причина удач…
дни Рахелины сочтены
тайну дочки ей не разгадать
малышка сидит в шатре
не забыть ей волшебную ночь
смотрят люди и видят — мальчик
но сокрыта в мальчике дочь
1983
Она — Йосеф
Вот человек, стоит у входа, заглядывает внутрь. Там, за порогом, он видит нечто странное: его жена расчесывает длинные волосы их сына. Разделяет на пряди и сплетает в косы, а затем торопливо запихивает под шапочку, целиком покрывающую голову.
Однако этот сын — ему не сын.
Человек зажмуривается и вновь открывает глаза — ночь, синяя тьма, во мраке слышно, как дышат быки, как скрипуче, словно пила, кричит осел; висящие под потолком бутылочные тыквы гулко постукивают на ветру.
Нет, нет, ошибки быть не может. Его сын, его младший, которого родила ему под старость жена, — девочка.
Человек не сердится, он знает, что жена поступила так из любви к нему, она просто хотела ему угодить, хотела, чтобы он поверил, что у него есть наследник.
Многие годы жена не могла родить ему сына. Снова и снова обращалась она к врачам, колдунам и знахаркам, и вот наконец родила, и теперь схитрила, представила дело так, будто младенец — мальчик.
Теперь он понял, почему жена настаивала дать ребенку имя, означающее «добавка», иначе говоря, нечто, что таит в себе что-то еще; к тому же этот смысл не является ни специфически мужским, ни специфически женским, но подходит для обоих.
Человек слегка пригнулся, чтобы его не заметили, и продолжал наблюдать.
Сейчас, когда мать зажгла свечу, девчушка выглядит совсем, как мальчик. Человек не знает, что пытается разглядеть жена при свете пламени. Оттуда, где он стоит, кажется, ее губы шевелятся. Лишь невнятное, бессмысленное бормотание доносится до него, да видно, как крошечное, сосредоточенное лицо жены почти касается личика дочери, и облако осеняет их. Что она там видит сквозь пламя? Неужели это так страшно?
И прежде, и теперь он, как и многие мужчины, не верил в магию и гадания. Он раз и навсегда запретил жене заниматься этим, оттого она делает это в тайне и обучает дочь всему, что отец не позволил ей знать.
Адам и Ева, пока не были изгнаны из Райского сада, не сознавали себя мужчиной и женщиной. В этом осознании и заключалась известная доля Божьей кары.
Все так же пригнувшись, человек поворачивается и уходит. Он никогда не расскажет жене, что проник в ее тайну, ведь его душа прилепилась к ее душе, а еще потому, что вскоре ей предстоит умереть — смерть оборвет жизнь женщины, слишком поздно получившей то, чего она страстно желала и за что заплатила самую высокую цену.
Девочка привыкла бродить по дому отца, уже без матери, — одетая, как мальчик, в пестротканую рубашку. А рубашка — как Адам, когда он сам по себе, — ни мужчина, ни женщина, а возможно, мужчина и женщина вместе, ведь решить это достоверно можно лишь если рядом есть кто-то еще, однако разумно ли доверять столь важное решению постороннему?
Отец следит за ней с тревогой, он хранит ее тайну, словно обет, и ей тоже не признается в том, что знает. Ложь на лжи. В отцовском доме крутятся еще и братья, все те сынки, что родились от других матерей; они издали наблюдают за Йосефом — с тем любопытством, в котором и страх, и ненависть, подобно петухам, когда те следят друг за другом, замыслив наскочить и заклевать до крови.
До чего же странный мальчик! Им эта тайна неведома, им ее не узнать, хотя она лежит почти на поверхности и вот-вот откроется.
Воздух скачет, воздух пляшет, как на заре, когда он еще слишком прозрачен, чтобы уверенно обозначить шпили башен и куполообразные крыши домов, он движется и дрожит, словно все возможности возьмут да и выйдут навстречу взгляду, ведь всем известно, что солнце — знак мужества, а луна — знак женственности, и по ночам луна влечет к себе морской лик, растения и семена, тянущиеся из земли ей навстречу. Все стремятся быть к ней поближе, ведь она родовспомогательница, а солнце — что же, его правдивая сила у всех на виду.
Посреди чисто выметенного двора стоит бледная Йосеф и рассказывает братьям сон, а они сидят вокруг костра, и лица их пылают. «Солнце и луна склонились предо мной в поклоне», — говорит она и так, по сути, открывает им смыл иероглифов сновидения. Братья смеются, но лица у них недобрые. Отец с тревогой следит за их беседой. Он снова убеждается в том, что уже давно знал: люди всегда заслушиваются историей, она их оплетает, а сновидец видит во сне самого себя.
Братья сидят вокруг костра и молчат. Ночь нежна и темна, искры с треском взмывают ввысь, навстречу звездам. «Что за сон такой», — ворчат они.
Йосеф останавливается в шаге от костра, ее образ по-прежнему окутан тьмой. Только рвущиеся из огня языки пламени словно высвобождают из мрака ее белое лицо и выпуклый, как свод синагоги, лоб. Как она станет отвечать, сумеет ли? Скажи она, что не считает себя важнее их хоть на один колосок, они все равно не поверят. Йосеф и сама не знает, хорошо ли, плохо ли, что у нее есть тайна, однако крепко хранит ее в сердце, ведь если б ее просто любили, не пришлось бы ей жить под чужой личиной.
Ни один из братьев не потрудился уступить ей место поближе к огню. Она усаживается за чьей-то спиной, обхватив рукой своего козленка — у него на шее крошечный колокольчик; козленок ходит за нею по пятам, и колокольчик звенит.
Братья продолжают разговор, будто ее и нет. Но когда все темы исчерпаны, вдруг вспоминают о ней и говорят: «А что это был за сон, который ты раньше не захотел нам рассказать?»
Йосефу нравились ее сны, они были ясные и странные одновременно, и она сама удивлялась, как они представляли ей то, что жило в ней, несмотря ни на что.
Луна и звезды… Но это, конечно, не луна и не звезды, потому что спящий никогда не гонит мрак из-под сомкнутых век, ведь ему надо узреть суть, как она есть.
Девочка заканчивает пересказывать сон, воцаряется безмолвие. Огонь едва мерцает, где-то поблизости всхлипнула овца, но вот еще какой-то звук… Что это? А звук приближается, он наводит ужас.
«Пойду погляжу, откуда это», — говорит старший и выпадает из освещенного круга, исчезая в кромешной тьме.
Вот тут-то все и случилось. Мгновенье спустя старший брат вернулся, но братья так и не смогли толком ничего объяснить. Один презрительно сказал: «Этот сновидец», но они так и не вспомнили, кто именно.
«Давайте зажарим его козлика».
«Нет!» — вырвался вопль из ее груди. Она изо всех сил обхватила своего любимца. Братья кинулись за ней, и она побежала вокруг костра, прижимая козленка к груди, — жар пышет ей в лицо, опаляет брови.
«Ладно, — уступают братья. — Если он так любит эту скотину, нам не обязательно ее жарить. Мы можем с ней просто поиграть». И один из них с силой потянул козленка к себе. Но козленок вырвался и убежал, а брат бросился догонять его в темном поле, поймал и бросил остальным.
«Отпусти его! Отпусти!» — завопила Йосеф и поспешила на выручку. Спустя годы ей подумалось, что это ее вина — ведь если б она тогда случайно не упала, им бы и в голову не пришло бросить сновидца в пустой колодец.
Итак, как же сложилась жизнь той девчушки?
Может, отец потихоньку вытащил ее оттуда, ведь он все время неприметно следил за ней? Наделенный Божественным разумом, он возможно догадался, что способны сотворить люди под влиянием глубин своей души, тем более, если это братья. И возможно, уже после того, как вытащил ее из пустого колодца, отец признался дочери, что всегда знал, что она — женщина, дочь его единственной возлюбленной, похожая на нее, как две капли воды, и ему полегчало, оттого что теперь он мог открыть ей свое сердце и любить ее.
Что касается истории Йосефа, того, кто годы спустя оказался во дворце египетского фараона, то это, вероятно, был политический заказ, как написал один немецкий автор о Йосефовом отдаленном родственнике, которого судьба тоже закинула на царский двор, где он занял высокое положение и потом спас своих сородичей. Йосеф, как известно, не смог сдержаться и заплакал, увидев их через много лет, как случается со всяким, давно живущим на чужбине, когда он встречает вдруг братьев по крови, прибывших с родины предков.
Но если истинно то, что девочку Йосефа вытащили из колодца ишмаильтяне, а не отец, и она оказалась там, где оказалась, и по мудрости своей скрыла, что она — девушка, и ни один человек этого так и не обнаружил, — тогда мы можем вообразить, как она лежит в постели, и ночами, когда к ней приходит жизнь, будь то после случившегося с Оснат, дочерью Потифара, происшествия, которое нам теперь нетрудно понять, или как спустя годы, но тоже в постели, бок о бок с мужчиной или женщиной, которые уснули прежде нее, она, набравшись мужества из древней книги, хранит свою тайну — тайну двойного бытия, существования, которое есть сон наяву или бодрствование во сне, благодаря которому она сумела прочесть знаки нездешнего, тайнопись сновидения, предназначенного решить загадку жизни наяву.
Так ли, этак ли, во всей той истории нет даже краткого облегчения, нет мига, когда Йосеф мог бы доверить свою тайну читателям или кому-либо из присутствующих. Исключение составляет, пожалуй, тот миг, когда он приказал: «Выведите всех от меня»[6], — и остался наедине с собой, плача и вспоминая то, что могло бы произойти, но так и не произошло. Мужчина он или женщина? И еще вопрос, на который нет ответа, — является ли он разгадкой или загадкой, которая и есть жизнь. Однако Йосеф был сновидцем и этого не знал.
1993
Приложение
Нурит Зархи
Нурит Зархи (1941, Иерусалим), поэт, прозаик, автор книг для детей и взрослых[7], была дочерью писателя Исраэля Зархи, о котором тепло рассказал Амос Оз в романе «Повесть о любви и тьме»[8]. Он умер, когда дочери было пять лет.
Зархи изучала психологию в Еврейском университете в Иерусалиме, затем философию и литературу в Тель-Авивском университете. Работала журналисткой в газете Иедиот ахронот. Жила в Иерусалиме и в киббуцах, но давно живет в Тель-Авиве. Она выпустила нескольких поэтических сборников, книг прозы и десятки книг для детей. Лауреат израильских и международных премий, высшая из которых — Премия Израиля (2021). Книги Нурит Зархи переведены на ряд языков.
Нурит Зархи стоит в израильской литературе особняком. Она никогда не принадлежала к мейнстриму, даже когда такое явление имело место. Ей свойственно замечать то, мимо чего проходят писатели и обыкновенные жители страны. Замечать и писать об этом, зачастую не задумываясь, поймут ли ее и как поймут и отреагируют.
Примечания
[1] Нехама Лейбович (1905, Рига — 1997, Иерусалим), известный исследователь Танаха, автор комментариев к Пятикнижию. Сестра философа Исайи Лейбовича (1903, Рига — 1994, Иерусалим).
[2] Аллюзия на пеструю рубашку, которую подарил библейскому Иосифу его отец Иаков в знак особой любви (Бытие, 37:3). См. ниже в одноименных стихотворении и рассказе Зархи «Она — Йосеф».
[3] ЛеХИ — еврейская подпольная террористическая организация в подмандатной Палестине, боровшаяся за воплощение сионистских идей как с противодействием арабов, так и с противодействием англичан.
[4] Стефан Вольпе (1902, Берлин — 1972, Нью-Йорк), композитор, педагог. Жил в Палестине в 1934-1938 гг. Начинал как атональный композитор (под влиянием Арнольда Шёнберга). В США сблизился с художниками абстракционистами, писал музыку и преподавал.
[5] Hilda Morley (1916–1998), американская поэтесса. Популярность пришла к ней относительно поздно, в конце 70-х годов, хотя она писала стихи всю жизнь. Многие из них посвящены ее любви к С. Вольпе, чьей третьей женой она была.
[6] Бытие, 45:1.
[7] Прочесть интервью с ней по-русски можно на сайте журнала Лехаим:
https://lechaim.ru/academy/nurit-zarhi-oshtushtenie-etogo-chuda/
[8] А. Оз. Повесть о любви и тьме. Пер. В. Радуцкого. Тель-Авив: Иедиот Ахронот, 2003.
