ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ

По количеству мемориальных досок на цоколе дом композиторов давно вышел в лидеры среди жилых зданий Киева. Видимо, руководители творческого Союза распределяли ордера в прямой зависимости от таланта. Чем доказали, что лозунг «От каждого — по способностям, каждому — по потребностям» порой в отдельных случаях, на отдельно взятой жилплощади удавалось осуществить.

Яков Махлин

НЕ В СТРАШНОМ СНЕ — НАЯВУ

ПРОВЕРКА НА ВШИВОСТЬ

Вместе с войной в мою жизнь вошли вши, клопы, матерные слова и оскорбление «жид». Вши подкараулили по пути в эвакуацию. В товарных вагонах, обустроенных нарами. Вагоны стойко пропахли дезинфекцией. Насекомые на отраву внимания не обращали.

За Уралом, в селе Бакланка, неподалёку от станции Каргополье, в конечном пункте трёхнедельного пути, на нас напали клопы. После нескольких бессонных ночей, дед с бабушкой — они помнили годы Гражданской войны — приняли меры. Ножки кроватей поставили в миски с водой, уверяя, что уж это препятствие насекомые не преодолеют. Действительно, клопы отказались форсировать миски. Стройными рядами ползли по стенам на потолок, оттуда пикировали на кровать. На огонёк коптилки никакого внимания не обращали. Ползли и прыгали, ползли и прыгали.

Не хватало элементарного, в особенности мыла. Постоянно нарывали пальцы на руках и ногах. Мытьё головы в тазике превращалось в пытку. Мамины руки прядь за прядью пропалывали волосы. Потом густым костяным гребнем выволакивали вшей. Но гниды — зародыши вшей — присасывались к волосам, их можно было выдрать только с корнем.

Эпидемии, ожившие после Первой мировой и Гражданской войн, стимулировали меры профилактики на железных дорогах. Тот же кипяток на станциях. И возможность помыться в бане, прожарить одежду. Заодно и обувь. После обработки обувка скукоживалась до детских размеров.

С годами выветрилась злость на порядки в школе, где мальчиков заставляли стричься исключительно «под Котовского». Болезненная процедура. Механические машинки не столько стригли, сколько выдёргивали волосы. Как девчонкам удавалось противостоять насекомым — не знаю. Вши не сдавали позиций и после войны. Мы оказывали друг другу услугу, щёлками на ногте кровопийц. Это было так же естественно, как двумя-тремя годами позднее дать закурить.

После войны на что-нибудь впрок — касательно одежды, обуви или мебели — денег не хватало. На Оболони, в новой квартире со всеми удобствами, родители сначала заполнили шкафчик солью, спичками и мылом.

В конце войны официально разрешили посылки с трофеями из Германии. Большей частью в тыл слали мыло, соль, спички, сигареты. Находились, наверное, деятели, что вдавливали золото в куски мыла. Разговоры слышал, и не раз. А чтобы своими глазами лицезреть счастливца — не случалось.

В книге советского классика Льва Кассиля пацаны в Гражданскую пели: «При чистоте хорошей не бывает вошли. Тиф разносит вша. Точка и ша!» Тифа на наш век хватило, несколько разновидностей. Переболел паратифом, хотя до сих пор не знаю, что это такое. Долго слабость не покидала. Ребята в классе бегали, прыгали, а мне на перемене хотелось посидеть.

Говорят, к борьбе с домашними насекомыми (к их полчищам надо отнести и тараканов) подключилась всевозможная домашняя электроника. Её эти твари на дух не переносят.

Не дай Бог, чтобы гадкая живность когда-нибудь опять подняла голову.

КОЛОСКИ

Лето 1942 года за Уралом выдалось пасмурным. Письма от отца приходили всё реже. Он служил на кораблях Волжской военной флотилии. Сводки Совинформбюро из Сталинграда одна другой тревожнее.

Отец первым из командиров (слово офицер вошло в обиход после Сталинграда, вместе с погонами) появился в селе, куда эвакуировали семьи начальственного состава Пинской флотилии. Несколько месяцев отец пробирался по тылам противника, вышел из окружения «с пистолетом и партбилетом». Так и записано в его личном деле. Получил кратковременный отпуск.

Утром, днём, вечером, поздним вечером кто-нибудь да стучался, заставляя единственный источник света — коптилку — выделывать языком пламени кренделя в разные стороны. А что отец мог рассказать? На восток моряки (они себя так называли, в отличие от гражданских — речников) пробирались небольшими группами. Посчастливилось нескольким сотням человек. Из более чем десяти тысяч.

Приезд отца, самого младшего из комсостава флотилии (перед самой войной он получил звание младшего лейтенанта), не прибавил нашей семье уважения среди эвакуированных. Мама перебралась из Бакланки на станцию Каргополье, устроилась бухгалтером в местную контору «Заготзерна».

Над станцией, над её деревянным скрипучим перроном, ползли чёрные тучи. Я был уверен, что тучи набрались черноты в Сталинграде. По земле стелился бурьян. Тоже враг. Выстругал из доски меч и до изнеможения расправлялся с захватчиком.

Под осень, в воскресенье, всё население станционного посёлка собралось на совхозном поле. Поле под ноль выстриг комбайн. Часть зёрен лежала на земле. К вечеру, бабушка, дед и я собрали несколько наволочек колосков. Дед, уважающий правила конспирации ещё с Гражданской, тщательно подобрал ошмётки соломы и в печь.

Как в воду смотрел. Пришла мама, сказала, что на станцию прибыли солдаты в голубых околышках энкаведистов и что они с утра пойдут по домам выявлять расхитителей социалистической собственности.

Не знаю, был ли отдан такой приказ или только предполагался. К нам в двери никто не постучал. Если бы пришли, ничего не нашли. Дед запрятал зёрна в мешочек и затолкал в подушку. Утром солдаты с ружьями наперевес окружили поле. Урчал трактор, перепахивал стерню, перемешивал с землёй колоски и корни пшеницы. А может быть, ржи. До сих пор эти злаки отличить друг от друга не могу.

О перепаханных колосках дед всю зиму тихо вспоминал. Питались мы картошкой, в тех краях она хорошо родит. О вредителе — колорадском жуке — тогда никто не знал. Но картошка без хлеба насытить не могла. А хлеб даже по карточкам редко доставался. Его отправляли на фронт наравне с оружием.

КУСОЧЕК САХАРА

К лету 1942 год сообщения «Совинформбюро» становились всё тревожнее. И неразборчивее. Сводки с фронтов тонули в трéске и в прочих помехах. Вечерами мама пропадала у соседки. У той с до войны сохранились игральные карты. Другого способа получить сведения о своих мужьях у женщин не было.

Летом воспитанников киевского детского сада собрали вместе. Думаю, не обошлось без активного участия директора нашего сада при штабе Пинской флотилии— мамы «моей невесты» Люды. Местные власти обеспечили кровом и горячим питанием. К чаю нам даже выдавали по кусочку колотого сахара.

Меня проведали бабушка с дедушкой. Деду я вынес пару кусочков сахара. Он с до революции привык пить чай вприкуску и теперь страдал от невозможности удовлетворить свою маленькую слабость.

Дед, днепровский речник, шкипер барж, перевозил до революции сахарную свёклу из Гомеля в Киев. Не помню, чтобы этот седой мужчина с надраенными до блеска пуговицами кителя пускал слезу. А тут, глядя на мой подарок, заревел в голос.

Летняя дача детского сада получилась не хуже, а лучше, чем до войны под Киевом, на станции Клавдиево. Нас даже водили купаться на речку. После днепровских или деснянских пляжей, устланных золотым песком, Миас поразил илистым дном и взбаламученной водой. Местные мальчишки сомневались, что берега у реки могут быть песчаными. Убеждали нас, что за Уралом яблоки тоже растут, но не на деревьях, а в земле. Мы им верили и хрумкали картофельные клубни.

С едой трудно — само собой. Обычной утвари не хватало. Твёрдо запомнил, что белая с каёмочкой посуда — для девочек, мальчики могут пить и есть из глиняных. Правило впиталось. Во взрослой жизни, чуть ли не на автомате, то есть, не задумываясь, уступал женщинам нижнюю полку в спальном вагоне, сидячее место в трамвае или очередь к врачу. Прививки рыцарства хватило на все оставшиеся годы.

КИНО И НЕМЦЫ

В моём детстве эти два понятия стояли рядом, хотя и не пересекались.

Сначала кино. Оно ассоциировалось с белыми простынями. Ими завешивали сцену клуба. Фильмы шли с паузами, как по нынешнему телевидению. Правда, свет в зале зажигали не из-за рекламы, а по случаю перезарядки бобины. В ленте от шести до двенадцати частей.

Взрослые не любили садиться в первом ряду, а уж за сценой, где до экрана метра три, и подавно. Нам оставалось не выдать себя, пока меняют части — не чихнуть и не кашлянуть. Зато к концу дня мы знали фильм наизусть. За исключением «Без вины виноватых» и прочих скучных картин про любовь.

Первое моё впечатление о кино связано с фильмом о Валерии Чкалове. Ещё в Киеве, до войны. Меня привели к бабушке с дедушкой на Боричев ток. Едва не свалился с обрыва, когда пересказывал эпизод пролёта под мостом. В эвакуации разыгрывал перед мамой сцены из ленты о Пархоменко. Опускал песню о Лизавете, что ждала от друга привета. Мама по паспорту Лия, но сотрудники на работе и соседи называли её Елизаветой Яковлевной.

Был ещё фильм, с которого пацанва сбегала — «Свинарка и пастух». Сказку о счастливой мирной жизни привозили часто и крутили до изнеможения. Героиня без конца пела и пила из большой крынки молоко, заедая громадной краюхой хлеба. Аж слюнки текли.

Пленных немцев впервые увидел за Уралом. Мы прогуливались по станции Каргополье вдоль эшелонов с зачехлённой военной техникой. Они шли на запад. Однажды прибыл состав в противоположном направлении, сплошь из теплушек. В таких нас эвакуировали. На окнах колючая проволока. И ещё одно конструктивное новшество — сбоку торчала железная труба. Такого удобства в нашем эшелоне, а он был заполнен детьми и женщинами, не было.

Идём вдоль вагонов, разглядываем. Вдруг с характерным шумом к нашим ногам извергаются экскременты. В сопровождении ржания из-за решётчатого окна. И комментария на непонятном языке. В общем, я пожалел, что у меня в руках деревянный меч, а не железный. И граната деревянная.

По возвращении из эвакуации увидел на Крещатике толпы пленных. Они расчищали проезжую часть от мусора, восстанавливали Пассаж и несколько домов на теперешней улице Городецкого. За работу им платили деньги, как подсобникам. Идёшь после занятий, а немцы сидят на кирпичах и хрумкают яблоки. Я мог себе позволить лакомство в виде белых сухарей, на фрукты денег не хватало.

Ещё до того, как в 1956 году канцлер Аденауэр договорился о возвращении пленных на родину, некоторые из них вышли на свободу. Без права покидать страну, которую не получилось завоевать. На Донбассе познакомился с двумя бывшими подводниками, они приняли советское гражданство и жили в общежитии при шахте. Им было повольготнее, чем немцам Поволжья в Подмосковном угольном бассейне. Выше десятника никого из обрусевших граждан не пускали.

ПОДСОЛНУХИ

Эту историю рассказал мне в конце шестидесятых ветеран киевского «Зеленстроя».

После войны в здании желтого корпуса Киевского университета квартировало Министерство просвещения. Руководил им Павло Тычина. Выступления министра часто звучали по радио. Прозаические тексты он читал, как стихи, нараспев.

Известно, чиновники любого ведомства — народное образование не исключение — воспринимают в штыки руководителей не из своей среды. А уж поэтическое витание в облаках для них хуже красной тряпки. Чиновники убеждены, что инструкции и строгие предписания для нормального функционирования управленческой вертикали важнее эмоций и вдохновения.

Приближался апрель, а с ним традиционный субботник. В конце совещания, посвящённого проценту успеваемости, министр неожиданно предложил часть бульвара Шевченко рядом с министерством засеять подсолнухами. Сотрудникам идея не пришлась по душе. Достаточно, мол, тех недель и месяцев, что работали на руинах Крещатика под лозунг поэта-министра. Но Павло Григорьевич стоял на своём. Никакой травы на газонах — только подсолнухи.

Втайне от инициатора оппозиционеры обратились к зеленостроевцам. Тем не улыбалось шествие масличной культуры по центральному городскому бульвару. Цветут подсолнухи несколько недель, а потом что делать? Опытный садовник посоветовал:

— Соглашайтесь, заготовьте семечки. Но в ночь перед «праздником труда» слегка прокалите в духовке.

На субботник сотрудники министерства вышли дружно, копали усердно. Взрыхлили землю между тополями. Повтыкали семечки, полили из шланга.

Утро Павло Григорьевич начинал с обхода бульвара. Соседние участки покрыла зелёная вуаль, а на этом ни один росток не проклюнулся. В середине мая сдался:

— Не родит тут земля, посейте хотя бы траву.

ДОМА С СЕКРЕТОМ

В 1956 году жилых домов строили мало, каждая стройка — событие для многотиражки «Київський будівельник». Где я начинал свою газетную карьеру внештатным сотрудником.

Памятник Богдану Хмельницкому очерчивала двойным циркульным следом трамвайная линия. Фигура всадника возвышалась над Софийской площадью, была её зримым центром. Окружающие строения не прижимали гетмана к земле — крыши на уровне 4-го этажа.

Атаку на имидж вдохновителя Переяславской рады начала шестиэтажная новостройка. Проект ещё до хрущёвских стандартов, потолки высокие, почти дореволюционные. На теперешний аршин — не шесть, все девять этажей. Три секции, три парадные двери.

Квартиры в секциях отличались друг от друга. Не планировкой, начинкой. В одной — сосновый паркет, в другой — буковый, в третьей — дубовый. Где стены кухонь побелены, где обложены плиткой, а где и холодильники стоят. Прораб рассказал, что дом предназначен для работников обкома, облисполкома и передовиков производства. Кому, в какой подъезд выпишут ордер я и сам догадался. Ничтоже сумняшеся изложил прогноз на бумаге. Заметка в номер не прошла.

В том же году сдавался в эксплуатацию дом на радиальной улочке, соединяющей нынешнюю площадь Независимости с ул. Владимирской. Пятиэтажный, облицованный плиткой, на гранитном цоколе. Дом строился целевым назначением для членов Союза композиторов. Паркет, кухни, входные двери — у всех одинаковые. Отличалось здание невидимым глазу секретом. В междуэтажные перекрытия, в стены вмурованы толстые резиновые прокладки. Для звукоизоляции. Чтобы композиторы могли спокойно творить, не опасаясь спугнуть музу, гостящую у соседа.

По количеству мемориальных досок на цоколе дом композиторов давно вышел в лидеры среди жилых зданий Киева. Видимо, руководители творческого Союза распределяли ордера в прямой зависимости от таланта. Чем доказали, что лозунг «От каждого — по способностям, каждому — по потребностям» порой в отдельных случаях, на отдельно взятой жилплощади удавалось осуществить.

ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ ПРАВДЫ

Гомеопатическая доза в «пять процентов правды» позволяла иным авторам не краснеть за публикацию. Если эти пять процентов «лили воду на нашу мельницу».

Республиканская газета «Сталинское племя» в конце пятидесятых разразилась гневной статьёй: «Конец литературной забегаловки». По мнению органа ЦК ЛКСМУ нехорошее заведение располагалось в квартире молодого филолога Мирона Петровского. Там под видом разговоров о литературе собирались: профессор киевского госуниверситета А. А. Белецкий, выпускник мединститута Юрий Щербак и ещё несколько человек, чьи фамилии мне ничего не говорили. Следовали обвинения во всех смертных грехах: читают подозрительные стихи, носят брюки-дудочки, танцуют буги-вуги. Совершают эти развратные действия на фоне стены, от пола до потолка увешанной абстрактными картинами.

Завидовал и завидую глубоким знаниям Мирона Петровского, такту в общении, взвешенности суждений, неотрывных от стиля его статей и книг. Мирон был первым человеком, у кого на полке увидел энциклопедические словари. Долго пребывал в уверенности, что такие книги имеются лишь в читальных залах академических библиотек.

За разоблачительной статьёй в молодёжной газете последовали оргвыводы. Кого выгнали с работы, кого понизили в должности.

Но мы — о «пяти процентах правды» в газетном материале. Будете, как говорили на Подоле, смеяться, но именно столько достоверности и ни копейкой больше присутствовало в разоблачительной статье.

Заключались указанные пять процентов в маленькой абстрактной картине, что одиноко висела в квартире Петровского. На полотне отсутствовал привычный сюжет. В грязно-серые мазки вклинился ярко-жёлтый луч. Вот и всё. Но взглянешь, и почему-то поднимается настроение.

ПРАБАБУШКА УНИВЕРСАЛЬНОЙ ОТМЫЧКИ

Первые месяцы и годы на Севере, пока полярные надбавки не увеличили зарплату в два раза с хвостиком, жить было сложновато. Не удивился, что машинистке многотиражки профком горнообогатительного комбината регулярно выписывал материальную помощь в размере оклада.

Примерно через полгода, в ответ на очередное приглашение из профкома, машинистка отказалась писать заявление на материальную помощь. Дескать, поищите другого низкооплачиваемого. Рассказала, только пятая или шестая часть помощи достаётся ей, остальное идёт в нелегальный фонд снабженцев и прочих командированных. Для улаживания в министерстве запросов комбината.

Не знаю на каких основаниях областное начальство урывало из улова «Тралфлота» рыбопродукты для жителей Кольского полуострова. Отца с мамой, приехавших в гости, приходилось чуть ли не силой оттаскивать от рыбного отдела в гастрономе. Они никак не могли понять: почему такой деликатес, как атлантическая селёдка, продаётся дешевле, чем в Киеве тюлька? Да ещё жирные спинки. А секрет прост. Селёдка с потёртой чешуёй на экспорт не шла. Некондиционные куски отрезали, остающиеся части тушек пускали в продажу.

От мурманского магазина «Океан» жители «средней полосы» чумели не меньше, чем мурманчане от супермаркетов в Финляндии. Чего в том магазине не было — солёного, свежего, мороженого, горячего и холодного копчения… Плюс пончики с рыбной начинкой и консервы мурманского производства…

Но местное население, я себя уже мог к нему отнести, требовало мяса. Сосиски или пельмени покупатели предпочитали такому закусочному деликатесу, как океанический окунь горячего копчения. Может, потому, что колбаса не оставляла на пальцах никаких следов, а жирную рыбу надо есть руками.

Кстати сказать, в самые скудные годы, когда даже в праздник нельзя было достать французских курей в целлофане (югославский бекон в пятикилограммовых банках или китайскую тушёнку — куски мяса в белоснежном жире), из меню ресторанов не исчезали мясные блюда типа котлет по-мончегорски. Не знаю, кто сию вкуснятину изобрёл, но прямо со сковородки это объедение. Хотя и состояло из мяса трески, перемолотого со свиным салом. В областной больнице, где довелось полежать, два-три раза в неделю кормили ухой. Хлопьев трески в ней плавало столько, что ложка стояла.

Копчёный палтус в наш городок доставляли исправно. Пусть не вдоволь, но попробовать мог каждый. Если бы полномочные представители предприятий не скупали на корню ароматную продукцию и не везли её в качестве «презента от души» в министерства и ведомства.

Взяточничество и коррупция, густо замешанные на благодарности чиновникам, выполняющим свои служебные обязанности, появились не сегодня и не вчера. И не на Севере. Ну а что спустя десятилетия аппетиты мздоимцев возросли на несколько порядков, так их можно понять. Единожды начавши, трудно остановиться. Вкушать дары приятнее на лоне природы, в собственном коттедже. А его на материальной помощи профсоюзного комитета не построишь…

Иные пороки современного общества достались нам в наследство от времён, когда процветала прослойка людей, обслуживавшая аппарат. Говорю о том, что лично видел и в чём убедился. Где-то ближе к пятидесяти годам жизни сам выбился в номенклатуру. Районного масштаба, а всё-таки. С удивлением узнал, что мне, как редактору районной газеты, положены добавки к зарплате. Например, 120 рублей на ежегодное оздоровление, на приобретение целевым назначением путёвки. Оздоравливать сотрудников редакции и типографии (я работал редактором и директором в одном лице) можно было лишь из редакционно-типографского фонда.

Как бы пропаганда не выпячивала рабочих и колхозников (при третировании служащих и прочих интеллигентов, не создающих своими руками материальных ценностей), в подтексте, не для печати и огласки, имело место понимание важности труда управленцев. Отсюда привилегии в оплате труда, в снабжении пайками, квартирами и прочими дефицитами.

Человек слаб. К хорошему привыкает. И приходит к мысли, что он недооценён. Особенно в сравнении с благами, положенными стоящим на ступеньку выше. Волей-неволей возникает желание использовать в личных целях служебную машину, нагрузить подчинённых работой на собственной даче и т. д.

Способ борьбы один, другого человечество не придумало: время от времени замена вертикали власти. Насильственной, как практиковал Сталин и прочие диктаторы. Или демократической, на выборах. Очень бы хотелось дожить, до торжества демократии. Хотя правила игры устанавливают опять же управленцы. Дон-Кихотов, романтиков, подающих личный пример беззаветного служения идеалам — во все времена было раз, два и обчёлся.

Глупо надеяться на то, что соотношение альтруистов и эгоистов когда-нибудь изменится.

В ОСОБО КРУПНЫХ РАЗМЕРАХ

Известие о том, что в Апатитах арестовали заведующего горздравотделом Думбадзе, жители Ковдора восприняли, как личную трагедию. Думбадзе начинал врачебную карьеру в Мурманской области с посёлка при Ковдорском ГОКе, создал здесь первоклассную поликлинику и больницу. О его хирургических талантах, о блестяще проведённых операциях не выветрились легенды и спустя годы после того, как замечательного врача забрали на повышение — в химическую столицу полуострова, чьей пригородной зоной (на расстоянии 200 км по зимнику, летом — по бездорожью) считался город Ковдор.

Слухи ходили разные, но подробности узнал спустя пару лет. Когда ближе сошёлся с Леонидом Тумаркиным, адвокатом, защищавшим Думбадзе на суде. Как мы с Лёней познакомились — особстатья. Его фамилия мне что-то напомнила. Так и есть, Лёня — сын Якова Тумаркина, многолетнего заведующего отделом информации в газете «Радянська Україна».

У Лёни Тумаркина я подержал в руках книгу, изданную «для служебного пользования» учебным заведением МВД, дислоцированным в Киеве — «Словарь воровского жаргона». Тогда не было ксерокса, а зажать и не вернуть — не позволил себе. Запало, насколько образны эти жаргонизмы. Верхний карман пиджака, например, карманники называли «чердаком» …

Леонид много лет прослужил в милиции, поработал в отдалённых районах большой страны. Осесть решил в Кандалакше, на берегу Белого моря. Успел обрасти солидным авторитетом, недаром подследственные и заключённые называли адвоката не иначе, как «отец родной». Лет двадцать тому назад Лёня приезжал в Киев, показал мне удостоверение «Заслуженного адвоката России», подписанное широко известным юристом. То ли Падвой, то ли Резником. Кем-то из них, это точно.

Но вернёмся к Думбадзе. Доктор стал жертвой очередной кампании по борьбе с пережитками капитализма. Партийные лидеры Апатитов подставили его и тем отвели подозрения от себя. Думбадзе отгрохал для медиков базу отдыха в Хибинах. С катанием на лыжах, с сауной и прочими прелестями. Разумеется, партайгеноссе Апатитов и Кировска считал базу своей вотчиной.

Наверное, горкому удалось бы погасить пожар, да бдительные дознаватели докопались: у Думбадзе поддельный диплом об окончании мединститута. Сварганенный в Ставрополе. Не имел он права получать зарплату врача! За два десятилетия набежало свыше 70 тысяч рублей. Сумасшедшие по тем временам деньги. Ущерб в особо крупных размерах.

Думбадзе дожидался суда за решёткой. Лёня отправился по следам следователей. Поездил и полетал. И добился правды. После четырёх лет отсидки в КПЗ доктора освободили в зале суда.

Что верно, то правильно, Думбадзе купил себе диплом. Вскоре после реабилитации. Но до ареста, в 1937-м, окончил четыре или даже пять курсов мединститута в родном Тбилиси.

Враньё, будто в годы сталинских репрессий грузины отделались лёгким испугом. Им досталось наравне с представителями других национальностей. Если не больше. В том же Ковдоре я подружился с Тамарой Давыдовной Цхакая и её сыновьями. Осудили женщину только потому, что она была женой дальнего родственника Михи Цхакая, одного из активных социал-демократов Кавказа. Под нож репрессий попали близкие Тамары Давыдовны по отцовской линии — как потомки древнего княжеского рода. Тамара Давыдовна не без гордости произносила: «Я — урождённая Дадиани».

В Магадане вчерашнего студента Думбадзе определили в санчасть. Он ассистировал медицинским светилам, прошёл университеты, какие иным кандидатам и докторам наук не снились. Хирург — это не только диплом, это знания и талант. И тем, и другим доктор Думбадзе обладал полной мерой. Адвокат предъявил столько документальных свидетельств высочайшей квалификации подзащитного, что за судейским столом было впору учёное звание присуждать, а не о сроках заключения говорить.

Обвинение ударило с фланга. Пока звучали нервные филиппики прокурора, адвокат просил Думбадзе не высовываться. И сам молчал. Сидел, подёргивал себя за мочку уха — такая у него привычка. Но как обвинитель иссякал, Лёня передавал судье очередной документ или пользовался правом на короткую реплику. Судья в очередной раз оглашал перерыв в заседании.

Не буду утомлять читателя аргументами защиты, приведу только один. Следствие, потирая руки, сообщило, что жена обвиняемого, Нино Думбадзе, перепродала за последние десять лет аж два автомобиля «Волга». На дворе — семидесятые годы ХХ века. «Волга» — предел мечтаний советского гражданина. А тут целых две, и оба раза приобретённые вне очереди…

Адвокат не отрицал, что Нино Думбадзе продавала «Волги». Возможно, с приличным наваром. Адвокат попросил суд обратить внимание, что этой самой Нино Думбадзе Правительство СССР автомашины выделяло целевым назначением — как самой знаменитой в мире метательнице диска, чемпионке и герою страны. Жена доктора Думбадзе — всего лишь тёзка и однофамилица великой спортсменки. Даже отдалённо не родственница. В Грузии Думбадзе — распространённая фамилия. Не такая, как Иванов в России, но тоже популярная. Вот справка.

Дальнейшей судьбы хирурга Думбадзе не знаю. Ко времени окончания суда он достиг пенсионного возраста. Если обиделся да уехал на историческую родину — правильно сделал. А Лёня не покинул Кандалакшу. Сменил пропахший бензином «Запорожец» на «Мерседес». В Киеве, при встречах с ним, меня жгла тоска. Мог бы тоже не уезжать с Севера. Хотя понимаю, что и там теперь всё иначе. Но так хочется вернуться в молодость.

КОГОТЬ ТИГРИЦЫ ЭЛЬЗЫ

Сотрудников издательства осенью посылали на поля пригородного совхоза. В обед в центре нашей компании оказался парень, отбывавший трудовую повинность взамен своей мамы. По профессии и призванию — циркач, выступает с медведями.

В те годы в моду входил широко известный повелитель кошек. Наш собеседник о нём плохо отозвался. И о нём, и его номере — хоровом пении. Обман, фокус, с неприятным секретом. Никогда прежде мяукать хором не умели, а тут — целые концерты. Выдрессировать кошек никому не удавалось и не удастся. Умелец привязывал к болевым местам несчастных четвероногих верёвочки и подёргивал. Кошки и вопили.

Спросили мы, не могли не спросить, о происхождении шрама, что пропорол грудь нашего собеседника. Это, говорит, тигрица Эльза случайно когтем задела, от избытка чувств языком провела. Язык у тигров почище абразивного круга или плавника акулы, кожу до мяса сдирает. Но, улыбнулся парень, сам виноват, потерял бдительность и недоучёл. Эльза — умница, мягкий и покладистый зверь. Был случай, дрессировщик нацепил ей на шею собачий ошейник, перешёл через площадь в универмаг «Украина». Очередь в обувном отделе расступилась, и он чинно-благородно купил невесте босоножки. Таким же макаром вернулся обратно.

На дворе 1983 год. Сидим, ахаем в такт экзотическому рассказу. Киваем, дескать, в «Украине», во втором по значению торговом заведении Киева, только с помощью тигрицы и можно продраться сквозь очередь. Лишь миловидная женщина, по всему жена руководящего работника, сидит, молчит, не реагирует на успехи красавицы Эльзы. Наконец вскинула на дрессировщика глаза и не столько спросила, сколько вслух поразмышляла:

— Интересно, а когда это в универмаге «Украина» выбрасывали импортные босоножки, которые не стыдно подарить невесте?

МОЛЧАНИЕ — ЗНАК ПОКОРНОСТИ

С первых своих шагов в журналистике писал стихотворные фельетоны и эпиграммы. Их печатали. Гордился премией журнала «Крокодил» за четыре строки.

По окончательному возвращению с Севера в Киев вернулся к эпиграммам. С намёком и без. Газеты их печатали. Например, перифраз премьер-министра Кучмы:

Мы не знаем, что мы строим,
И на что у нас настрой.
Но опять шагаем строем —
Это наш любимый строй.

В начале президентства Ющенко можно было опубликовать такие строки:

Слову верен, Родину любил,
Гривны не разменивал на центы…
Знаете, каким он парнем был
До того, как вышел в президенты!

Вскоре, как отрезало. С мыслями, расходящимися с директивами правящих элит, ни в какие газеты и журналы не сунуться. А я человек старых правил, мне хочется потрогать страницы с моей фамилией, понюхать типографскую краску. Объявилась на горизонте партия, назвавшая себя «Свободой». Выдохнул стихотворение, заканчивающееся словами:

… Пеплом Бабьего Яра
Посыпают дорожки.

Сунулся в либеральные издания. Везде — отказ. А так хотелось достучаться до тех, кто рядом с этой «Свободой» живёт и позволяет ей восхвалять коллаборационистов периода оккупации Киева.

От эпиграмм на «Свободу», как чёрт от ладана, бежали редакторы разных изданий. Главный «свободовец» вообще неприкасаем:

В яме мы сидим глубокой,
Но наступит благодать.
Нам бы, в пику Тягнибоку,
Век «Свободы» не видать…

Дальше — больше. В ответ на постоянное мелькание в телевизоре писательницы по фамилии Ницой выдал две строки. Их не то, что читать, слушать боялись:

Чім тхне істерика Ніцой?
Гнільцой!
Дрянцой!
И подлецой!

Допустим, с либеральными издателями я разошёлся во взглядах. Но живём-то под одним небом, ходим в одни и те же магазины.

Лёг на операцию в урологическое отделение. Тамошняя обстановка навеяла:

Наши власти — те и те —
Хуже супостата.
По своей по простате
Думают простатой.

Издатель медицинской газеты сообщил: он вне политики и потому не может дать добро на публикацию.

…Прошло десять лет с хвостиком. Власти дважды успели поменять фамилии. И ориентацию. А на экране телека, с утра до вечера всё тот же боевик-свободовец по фамилии Мирошниченко. В бабьей причёске и с тем же набором грязных слов. Разве ругательства «жид» избегает. Поскольку избрал мишенью монологов — президента Соединённых Штатов. Поливает и поливает беднягу Трампа, как учитель двоечника. Президента Украины тоже не жалует. Того, что давненько побудил меня на комментарий:

Итог в сравнении — видней.
Наполеон сказал сурово:
«Зеленский и его сто дней —
Одно сплошное Ватерлоо».

Надо же, по истечении шести лет, моя вынужденная улыбка запахла чуть ли не уголовным преступлением…